Заревый, 15

Глава 1

Москва начинается не с Кремля. Она начинается с окраин, с дворов, где качели скрипят громче, чем машины на МКАДе, где бабушки на лавочках зорче любой камеры видеонаблюдения, а жизнь течёт медленнее, чем в пробке на Третьем кольце.

В пять утра на улице не было ни души. Только дворник с метлой. А у мониторов мы — люди, которые видят всё, но никто не видит их. Я смотрела в монитор на этого дворника и думала: «Интересно, а он вообще в курсе, что мы на него смотрим?»

К восьми утра район окончательно проснулся, и мониторы заполнились привычной суетой. Моя смена заканчивалась как обычно — с кофе, который остыл быстрее, чем я его заварила. Мониторы показывали единственный пейзаж: серое небо, серый асфальт, серые панельные дома Медведкова. По улицам текли пешеходы и машины. Где-то на остановке женщина ждала автобус, где-то у ларька стоял мужик и пытался вспомнить, зачем он вышел из дома. Всё было как обычно.

В офисе на Заревом у нас было пять постов, по два оператора на каждом. На постах по десять мониторов видеонаблюдения и отдельный пост экстренной связи с микрофоном. Ещё была комната отдыха с телевизором, диваном и мягкими креслами. Мы называли её «светёлка». Была комната для приёма пищи с крохотным столом на 3 человека, где мы обедали по очереди. В левом крыле была серверная, кабинет специалиста по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям, душевая, а за стеной — ЖЭК. В конце коридора была курилка, где вечно пропадала мужская половина смены.

После бессонной ночи кто-то клевал носом над клавиатурой, кто-то тупо листал журнал, а кто-то включил старенькое радио и тихонечко слушал утренние новости. Только мы с Ксюшей Мамаевой перебрасывались редкими фразами, остальные молчали, уткнувшись в свои дела. Обычное утро после ночной смены в центре мониторинга.

— Скука смертная, — вздохнула моя напарница. Она сидела за соседним столом и вязала носок, прикрывая его раскрытым журналом учёта вызовов. — Хоть бы кто позвонил, что ли.

— Не каркай, — улыбнулась я, делая глоток остывшего кофе и закусывая чёрствым сухариком. — Утро на дворе, кто в такое время звонит?

Сухарик был твёрдым, но я уже привыкла — за неимением лучшего перекуса он шёл отлично. Я откусила ещё кусочек и положила остаток на салфетку.

Телефоны теперь были у всех, но наши неравнодушные сограждане всё равно настойчиво звонили в эти оранжевые ящики с огромными буквами SOS. Их ещё в начале нулевых понавешали по всей Москве — городская программа безопасности, чтобы любой мог нажать кнопку и вызвать помощь. Мы как раз и были тем самым локальным центром мониторинга и экстренной связи по району Медведково, куда эти самые звонки стекались. По будням в оранжевые ящики звонили редко. Основной трафик шёл по ночам и в выходные: пьяные, потерявшие ключи, бабушки с аллергией на голубей, подростки, проверяющие, работает ли ящик, и те, кому просто не с кем поговорить. Днём район жил своей спокойной, скучной жизнью, а мы были просто наблюдателями. За 800 рублей в смену.

Для меня, студентки юрфака, подрабатывающей здесь по ночам и в выходные, это были неплохие деньги. Не то чтобы я жила на них, но на проезд и обеды хватало. А главное — я видела то, чего не видел никто из моих однокурсников. Пока они заучивали теорию государства и права, я наблюдала за практикой в прямом эфире. Пока они мечтали стать адвокатами, я уже знала: самые запутанные дела начинаются с фразы «Заревый, 15, слушаю».

Ксюша довязала четвёртый ряд и уже собралась что-то сказать, как вдруг в коридоре раздался топот. Быстрые шаги, переходящие в бег. Я даже не успела повернуть голову, как в проёме показался Никита — наш техник из серверной, у которого лицо было белее, чем листы в журнале регистрации.

— Он идёт! — выпалил он. — Сухарь! Я видел в камеру наружного наблюдения — он из машины вышел!

Вот так и живёшь: спишь, пьёшь кофе, смотришь в мониторы, и вдруг в твою жизнь входит Пётр Павлович Суходолов. Есть люди, которые приходят в этот мир, чтобы делать его лучше, а есть он. Он приходил в наш офис на Заревом, 15, чтобы делать мир суше, чище и безрадостнее.

Пока по коридору разносилась весть о его приближении, женщины постарше торопливо доставали пудреницы и пытались стереть с заспанных лиц следы ночной смены. Мужчины тупо чесали затылки. А мы с Ксюшей замерли за мониторами, сложив руки, как первоклассницы перед строгим учителем.

Ксюша заметно побледнела. Вязание исчезло под её столом с такой скоростью, что я не успела заметить, куда она его дела. Журнал учёта вызовов захлопнулся и открылся ровно на той странице, где полагалось. По другим постам пробежал нервный шорох. Все операторы притихли и впились глазами в мониторы с такой ложной сосредоточенностью, будто именно сейчас решалась судьба района.

Я машинально смахнула рукавом со стола все крошки. В следующую секунду я уже пожалела о содеянном, потому что на пол посыпалась такая россыпь, которую не заметил бы только слепой. Я попыталась сунуть кружку под стол, но она предательски звякнула о ножку, и я спрятала её за монитором. Оглядев пост, я с ужасом поняла: на столе остался надкусанный сухарик. Времени прятать его не было. Я схватила его со стола и запихнула в рот.

В то же мгновение дверь без стука распахнулась. Он зашёл не как человек, а как инспекция. Я впервые видела его так близко, хотя слышала о нём уже месяц. Его остроносый силуэт вырезался на фоне длинного коридора, как циркуль для вычерчивания чужих проступков. Нос — такой, которым можно было измерить глубину и тяжесть любого преступления. Он не здоровался — он внюхивался в воздух, сканируя пространство. За спиной у него всегда была папка, которая, казалось, росла прямо из позвоночника. В народе его называли Сухарь. Потому что он был сухой, как ломоть чёрствого хлеба. Причём во всех смыслах. Костюм на нём сидел так, будто был сшит из инструкции по технике безопасности. И этот взгляд — рентгеновский, проходил сквозь столы, мониторы и наши бедные души, выискивая самые смертные грехи.

Он даже не поздоровался. Просто остановился посреди пятого поста, окинул нас взглядом и сухо спросил:

— Кто старший по смене?

Ксюша побледнела. Её ранимая душа ушла в пятки — она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Я поняла: надо спасать ситуацию, пока она не рухнула окончательно. Чувствуя, как сухарь царапает нёбо, я скованно подняла руку, как в школе:

— Я.

Он посмотрел на меня поверх очков и уточнил с такой интонацией, будто мы находились не в центре мониторинга, а в камере предварительного заключения:

— Фамилия?

— Тихомирова, — вымолвила я. Получилось что-то вроде «Тихомивва» — звук утонул в сухаре, размокшем на языке.

И тут я испуганно засомневалась — моя ли это вообще фамилия? Вдруг я всё перепутала, назвала чужую, и сейчас в документах буду значиться никак иначе, как какая-нибудь Пахомова или Тихонова. А настоящую фамилию вообще вспомню только через год.

Суходолов нахмурился.

— Что? Тараканова? — переспросил он с ледяным прищуром.

Воспользовавшись заминкой, я успела проглотить остатки сухарика и повторить фамилию чётко:

— Тихомирова.

Он записал. Медленно, аккуратно, как записывают в протокол.

— Суходолов Пётр Павлович, — представился он, хотя все и так знали. — Плановая проверка соблюдения регламента. Все журналы учёта и график дежурств на стол, личные шкафы открыть.

К слову сказать, когда приходил Суходолов, на постах наступал настоящий комендантский час — никто не смел высунуть носа со своего места, все сидели тихо, как в камере перед проверкой. Казалось, ещё немного — и операторы врастут в кресла, став неотъемлемой частью своего поста в точности как пираты Карибского моря. Добро пожаловать на Заревый, 15. Часть команды – часть корабля.

Ксюша дрожащими руками протянула журнал учёта вызовов проверяющему. Суходолов взял его с осторожностью сапёра, но прежде, чем раскрыть, поднял на неё глаза:

— Фамилия?

— Мамаева, — еле слышно ответила она.

Суходолов записал фамилию следующего «подозреваемого». Потом медленно пролистал журнал учёта вызовов от корки до корки, наклонился, и, выпучив глаза, уставился на последнюю страницу.

— Что здесь написано? — спросил он голосом, похожим на скрип несмазанной двери, ткнув острым пальцем в неразборчивый почерк Ксюши.

Я заглянула через плечо. В графе «Время поступления вызова» стояла трудночитаемая запись: «Время завтрака». Это Ксюша от скуки записала, когда мы пили кофе. Сейчас это было не смешно.

— Это… это пометка для внутреннего учёта, — выдавила она.

Суходолов поднял на неё свои ледяные глаза. Секунду он молчал, а потом медленно, с чувством собственного достоинства, произнёс как мантру:

— Время завтрака не регламентировано правилами внутреннего распорядка. Вы знаете, Мамаева, что самовольное внесение записей в официальный журнал квалифицируется как нарушение ведения первичной документации? — Он достал из папки шариковую ручку и сделал пометку на полях. — Придётся составить акт.

Ксюша выглядела так, будто её приговорили к расстрелу. Я решила вмешаться:

— Пётр Павлович, может быть, это просто описка? Мы можем исправить…

— Исправить? — Суходолов повернулся ко мне. — Тихомирова, вы что, считаете, что регламент можно исправить? Регламент не исправляют. Регламент соблюдают.

Потом он уронил взгляд на мой стол, потом на крошки под ним на полу и я пожалела, что вмешалась. Суходолов бросил журнал и с нескрываемым удовольствием ринулся к моему столу. Когда он подвинул клавиатуру и из-под неё предательски выкатился небольшой кусочек сухаря. Кружка с кофе предательски выглядывала из-за монитора. Он поднял кусок сухарика двумя пальцами, с брезгливым любопытством повертел и положил в отдельный файлик между бумагами.

— Я, кажется, начинаю понимать, — сказал он, водя пальцем по комнате. — Крошки на полу, кружка с кофе на столе, ваша дикция, Тихомирова, которая дала сбой, когда я спросил фамилию. И это, — он похлопал по папке, — вещественное доказательство. Вы употребляли пищу на рабочем месте. Всё сходится. Это нарушение санитарных норм. А эти крошки, они же могут забить систему охлаждения мониторов, — добавил он, глядя на меня с торжеством. — Это угроза технической безопасности, и Никита вам как специалист по оборудованию должен подтвердить.

Никита, стоящий в дверях, испуганно закивал, хотя было видно, что он вообще не понял, о чём речь. Но уточнять не рискнул – не хотел становиться следующей жертвой.

Суходолов достал блокнот и что-то записал, посмотрев на нас с таким довольным видом, будто раскрыл заговор века или нашёл новую улику, перевернувшую ход всего расследования.

Я смотрела на это и понимала, что моя карьера оператора экстренной связи только что достигла своего апогея. Но я ошибалась. Теперь мой сухарь, вернее то, что от него осталось, лежало в папке Суходолова — сухарь в папке Сухаря. «Поэтично, чёрт возьми!» – подумала я.

— Продолжим проверку, — сказал Суходолов и направился прямо к личным шкафчикам операторов.

Он поочерёдно открывал дверцы так, будто вскрывал сейфы с государственной тайной. Проверял, нет ли посторонних вещей, которых не должно было быть на рабочем месте, не пыльно ли на полках, на столах, и если находил пылинку, записывал это как «нарушение технической чистоты информационных каналов». Казалось, ему не хватало только белых перчаток, как у Лены Летучей, чтобы с видом знатока провести пальцем по монитору и продемонстрировать нам результат.

Сначала он открыл шкафчик Ксюши. На верхней полке лежала аккуратно сложенная кружевная салфетка — белая, ажурная, которую она старательно начала вязать ещё в начале смены. Он вытащил салфетку двумя пальцами, как клещами, и поднёс к лицу. Повертел. Посмотрел на просвет. Понюхал.

Я переглянулась с Ксюшей. Она побледнела так, будто он только что изъял у неё что-то запрещённое.

— Это что? — спросил Суходолов голосом, который не предвещал ничего хорошего.

— Это… салфетка, — выдавила Ксюша. — Кружевная.

— Кру-жев-ная, — повторил он с расстановкой, медленно, пробуя слово на вкус. — А вы знаете, Мамаева, что кружевные салфетки создают ложное чувство уюта? Оператор не должен расслабляться. Он должен быть собран. И эта салфетка — вещественное доказательство вашей несерьёзности, Мамаева. Вы на работе, а не дома. Это центр мониторинга — здесь решаются вопросы жизни и смерти целого района.

Ксюша смиренно кивала.

Он развернул салфетку, осмотрел каждый завиток, провёл пальцем по краю, проверяя, нет ли там тайника.

— Нерегламентированная деятельность, — наконец квалифицировал он Ксюшин проступок, и сделал новую запись в блокноте. — Салфетку изымаю до окончания проверки.

Он положил её в папку, рядом с сухарём, с такой осторожностью, будто это был пакет с неизвестным веществом, и закрыл папку на молнию.

— Имейте в виду, Мамаева, — добавил он, глядя на неё поверх очков, — в следующий раз я не ограничусь изъятием. Будут составлены соответствующие документы.

Меня уже слегка подташнивало от такой душности, но я держалась изо всех сил.

Ксюша кивнула, не найдя уважительного оправдания. Я видела, что она уже мысленно прощается с салфеткой навсегда.

Потом он повернулся к Никите. Тот стоял навытяжку, как солдат перед генералом. Суходолов подошёл к нему почти вплотную. Никита побагровел до кончиков ушей — казалось, ещё секунда, и он задымится, как перегретый сервер. Суходолов посмотрел на Никиту сверху вниз, и его взгляд остановился на нагрудном кармане рубашки. В кармане торчала шариковая ручка. Обычная, синяя, с колпачком. Вот только из-под колпачка вытекала тёмно-синяя клякса, которая уже пропитала ткань и расползалась по карману, как синяк. Суходолов брезгливо поморщился и извлёк липкую ручку из кармана. Потом посмотрел на пятно на рубашке Никиты и снова на ручку. В комнате повисла такая тишина, что я слышала, как на мониторах моргают курсоры.

Наконец Суходолов провозгласил:

— Шариковая ручка. Протекает. Вы носите это на видном месте, Никита. Пятно — это визуальный шум. Оно отвлекает внимание сослуживцев. Они смотрят на вашу рубашку, а не на мониторы. Центр мониторинга не может работать с сотрудником, который создаёт визуальный беспорядок.

Он сделал паузу. Я смотрела на Никиту и думала: «Бедный Никита. И ему досталось. Он хоть и был шалопаем, но без него наши системы давно бы рухнули. Он хотя бы вносил порядок в этот цифровой хаос: сервер не падал, мониторы не гасли. Если бы не он, Суходолову вообще не на что было бы смотреть». Но ручку — ручку он всё-таки тоже изъял.

— Изъять, — сказал Суходолов и, завернув ручку в лист бумаги, положил в папку поверх сухаря и салфетки.

— А вам, Никита, советую впредь использовать ручки с защитой от протекания. Я запишу вам марку.

Он достал блокнот, записал что-то, вырвал листок и передал его Никите. Никита, который за секунду до этого стоял с видом приговорённого, вдруг выдохнул и даже чуть расправил плечи.

Потом Суходолов подошёл к моему шкафчику. Я закрыла глаза, он открыл дверцу. На внутренней стороне дверцы, приклеенный на скотч, висел настенный календарь с котиками, который я как-то принесла из дома. Он посмотрел на него с таким лицом, будто я хранила там порнографию.

— Несанкционированная визуальная агитация, убрать, — сказал он и записал. Календарь он не изъял, но я уже знала — теперь он у него на карандаше.

Другие операторы успели замести следы, пока проверяющий разбирался с документами, нашими шкафчиками, соотносил журнал учёта вызовов с графиком дежурств и выдумывал новые, более тяжкие проступки.

Но Суходолов решил, что мы выдали не все улики. Он развернулся и направился в сторону серверной. Мы с Ксюшей выдохнули. Никита снова побелел и побрёл вслед за проверяющим.

Суходолов открыл дверь серверной и замер. Я видела это через открытую дверь: серверная представляла собой царство хаоса. Провода висели пучками, на полу валялись пустые коробки из-под комплектующих, на столе — горы бумаг, пустые стаканчики из-под кофе, клавиатура была заляпана, а на системном блоке лежал слой пыли толщиной с палец.

— Никита, — медленно, с ледяным спокойствием произнёс Суходолов, не оборачиваясь. — Это что?

Никита подошёл, заглянул через плечо проверяющего и выдавил:

— Это… ну, это временный беспорядок, я как раз собирался…

— Временный? — Суходолов не дал договорить и повернулся к нему с таким видом, будто перед ним был не техник, а диверсант. — Пыль на оборудовании, Никита. Провода не убраны. Системный блок — в антисанитарном состоянии. Вы понимаете, что это угроза безопасности всего центра мониторинга? Я вынужден зафиксировать нарушение технической чистоты информационных каналов.

Он достал блокнот, записал и добавил:

— И это не просто пыль. Это хроническая пыль, Никита. Я знаю, когда пыль свежая, а когда она лежит годами. У вас здесь столетняя пыль. Приберитесь!

Никита стоял как провинившийся школьник и послушно кивал.

Суходолов ещё раз обвёл взглядом серверную, покачал головой и вышел, не закрыв за собой дверь.

Через минут 40 всеобщего позора проверка закончилась. Суходолов встал посреди поста, обвёл нас взглядом и торжественно произнёс:

— Итак, резюмирую. Нарушение санитарных норм — употребление пищи на рабочем месте. Нарушение регламента — ведение посторонней деятельности и некорректные записи в журнале учёта вызовов. Нарушение технической чистоты — пыль на оборудовании, в том числе в серверной. Несанкционированная визуальная агитация. И всё это за одну смену, Тихомирова. Я фиксирую вам устное замечание как старшему по смене. В следующий раз будет официальный выговор. Я буду докладывать руководству.

Он хлопнул папкой, как приговором, и направился к выходу.

Мы уже мысленно смирились со всеми своими проступками и почти выдохнули, но Суходолов, видимо, посчитал, что мы слишком легко отделались. Его шаги вдруг остановились. Он обернулся. И его взгляд упал на тумбочку у стены. Там стояла фиалка — обычная, в горшке, подаренная участковым за помощь в ориентировке. Мы её поливали, она цвела, и никто никогда не считал её проблемой.

— А это что за ботанический сад? — спросил Суходолов, указывая на неё пальцем.

— Фиалка, — уже равнодушно ответила я. — Цветок.

— Фиалка, — сказал он с таким видом, будто там рос куст конопли. — В зоне дежурства? На тумбочке? Это не оранжерея, Тихомирова. Это центр мониторинга. Цветы — это источник влажности. Влага – это конденсат. Конденсат – это замыкание. Замыкание – это отключение всего района. Вы хотите, чтобы ваша фиалка положила всё Медведково?

Я уже хотела сказать, что фиалка стоит здесь уже полгода и ничего не замкнуло, но Суходолов уже достал блокнот и вывел очередную запись.

Никита незаметно покрутил пальцем у виска. Мы с Ксюшей криво улыбнулись.

— Вы вообще понимаете масштаб катастрофы? Весь район может остаться без экстренной связи. А всё из-за вашей тяги к прекрасному. Немедленно прекратить культивирование, — отчеканил Суходолов и исчез за дверью с чувством выполненного долга.

Наступила долгожданная тишина. Мы побрели на пост с чувством, что только что избежали трибунала. Ксюша выдохнула так, как будто она весь день держала воздух в лёгких.

— Господи, — сказала она. — Я думала, он прибьёт меня этим журналом.

Никита выглянул в коридор, убедился, что никого нет, и прошептал:

— Ушёл. Я его по камерам отследил до самой машины. Всё чисто.

— Не поминай всуе, — перебила я. — А то материализуется.

Все нервно засмеялись. Ксюша достала своё вязание, я налила новый кофе, а Никита ушёл в серверную — проверять, не залил ли Суходолов своей бюрократической слюной его оборудование.

Я опустилась в кресло и повернулась к мониторам. Вдруг в наушниках раздался щелчок — вызов из оранжевого ящика на остановке по улице Грекова. Я нажала кнопку приёма, сделала глубокий вдох и сказала:

— Заревый, 15, слушаю.

В трубке зашуршало, потом раздался старушечий дребезжащий голос:

— Сынок, там на лавочке голубей кто-то хлебом кормит. У меня аллергия. Вызовите милицию, пусть прогонят.

Я посмотрела на нужный монитор и увеличила картинку. Бабушка сидела на лавочке, перед ней ходил голубь, безобидно клюющий крошки. Вздохнула.

— Я не сынок, бабуль, — сказала я спокойно, — но наряд вышлю. Ждите.

Бабушка обрадовалась и завершила вызов. Я сняла наушники и повернулась к Ксюше:

— Ну и денёк! Сухарь замечание влепил, голуби терроризируют. А я, оказывается, ещё и бабушкин «сынок». Заревый, мать его, пятнадцать.

Ксюша прыснула от смеха, а я подумала: «Вот так и живёшь — спасаешь Медведково от голубей, фиалки от сухарей, а тебе замечание вместо благодарности. Хорошо хоть 800 рублей платят. Сочту за возмещение морального ущерба».

Я посмотрела на монитор, где голубь всё ещё размеренно ходил перед бабушкой, и думала: «А ведь это только начало». Суходолов ушёл, но его папка теперь жила своей жизнью — в ней лежали сухарь, салфетка и ручка. Я не знала тогда, что всё это лишь цветочки. И что самое странное ещё впереди.

Когда я сделала отметку в журнале о сдаче смены и уже почти вышла из коридора, то услышала растерянный голос Никиты из серверной:

— Оль, там на камере что-то странное. Подойди.

И я подошла. Интересно, что там было на этот раз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.