Когда-нибудь, возможно

– Вали отсюда.

– С чего это вдруг?

– Я сейчас разревусь, и мы оба знаем, что нам будет неловко, если ты это увидишь.

Он открывает было рот, чтобы возразить, но передумывает. Перед тем как уйти, Нейт склоняется над кроватью и заключает меня в объятия. Он пахнет самим собой: одеколоном «Крид», новой кожаной вещью и немного протеиновым коктейлем. Пока он прижимается ко мне, я не шевелюсь, безвольная как тряпичная кукла; Нейт осторожно опускает меня в постель и уходит. Я плачу, пока не засыпаю.

Когда я просыпаюсь, Нейт снова в кресле с айпадом.

– Нейт? – хрипло бормочу я из-под одеяла.

– Господи, вот ты меня напугала.

– Иди повидайся с Клео. Ей тебя не хватает.

– Почему ты пытаешься от меня избавиться?

Я молчу.

– Не будешь больше плакать?

Я молчу.

– Ты как?

– Не очень. Мне не по себе из-за того, что ты здесь торчишь, хотя ни в чем не виноват. Ты его не убивал. У тебя все по-прежнему нормально. Твоя жизнь не изменилась.

От меня не ускользает тот факт, что я едва ли не впервые заговорила о Кью с момента визита Аспен.

Нейт переводит взгляд на айпад.

– Ты моя сестра. Когда меняется твоя жизнь, меняется и моя, – говорит он, и на сей раз я даже не успеваю попросить его уйти. Он откладывает айпад в сторону и садится на край кровати. Я чувствую ласковое прикосновение ладони брата к моему затылку. Он молчит. Впрочем, Нейт вообще редко что-то говорит.

Когда Нейту было одиннадцать, его травили в школе, и Глория об этом догадалась. Сверхбдительная уже тогда, она обращала внимание на мелочи: рваные дыры на рубашках – вроде как последствия спортивных занятий после уроков в школе, разбитая губа – результат безобидной толкотни в раздевалке после физры, нежелание Нейта перечислить ребят, с которыми он, по его словам, дружил. Глории все это было знакомо. Прежде чем Гло стала Гло, ей пришлось вытерпеть немало подростковой враждебности в свой адрес, исходившей от светловолосых, более популярных ровесниц, поэтому у сестры выработался острый нюх на вранье. Родители вкалывали на работе и в лабораториях и были слишком заняты и измотаны, чтобы распознать сыновнюю ложь, а тем временем Глория собирала улики и играла в Шерлока Холмса. Гло – это Гло, она всегда воспринимает чужие проблемы как свои собственные. Я расплакалась, когда она поделилась со мной своими наблюдениями. И Гло не стала меня укорять, поскольку знала: как только мои слезы иссякнут, я рассвирепею, и именно это ей и было нужно – чтобы ярость объединила нас в едином порыве.

– Что будем делать? – осведомилась я у нее.

– Ты держи рот на замке, ясно? Даже не думай настучать Ма и папе. Сама знаешь, что случится.

Я знала. И продолжала хранить этот секрет, но поставила себе цель – быть добрее к младшему брату – и стала подкладывать ему на тарелки с обедом дополнительную куриную ножку и гладить его школьные рубашки вместе со своими. Принимая выглаженные рубашки, он таращился на меня, но я отмахивалась, словно это какая-то ерунда, словно я занималась глажкой от скуки, а не для того, чтобы дать Нейту понять: его любят, он не один.

– Не раздувай из мухи слона, Джуниор, – говорила я ему. А он закатывал глаза.

Однажды вечером Глория приперла Нейта к стенке – после того как ничего не подозревающая тетушка привезла его домой после тренировки по крикету. Что было весьма в духе Нейта: пусть ему каждый день надирали в школе задницу, он ни за что на свете не упустил бы возможность воспользоваться всеми преимуществами учебы в частной школе – и место в команде по крикету тоже к ним относилось. Глория спросила, откуда у Нейта ссадина на щеке, и оборвала его прямо посреди рассказа о том, как ему прилетело по лицу калиткой[22].

– Прекрати, Джуниор. Мы знаем.

– Что знаете?

– Хватит, Нейт, перестань.

– Я не знаю, о чем ты… – Он умолк. Глорию не переспоришь. Если она загнала вас в угол, лучше прикусить язык, пока не поздно.

Нейт перестал прикидываться, что все путем, и застыл там, с рюкзаком, свисающим с плеча, маленький и жалкий, каким я никогда прежде его не воспринимала. В то время лицо у него было еще по-детски пухлым – ну просто херувим. Помню, в тот момент я чуть не расплакалась – едва не прокусила себе губу, пытаясь сдержать слезы.

– Не говорите Ма с папой, – попросил Нейт. Его убитый голос соответствовал облику.

Ябедничать было не в стиле Гло, поэтому она попыталась превратить Нейта в свой личный проект «из лузера – в герои». Глория научила его бить прямой левой, уклоняться и подныривать, велела забыть про удары ниже пояса, если он не хочет прослыть падлой. «Ты меня не слушаешь!» – орала она на него, а он только куксился в ответ. «Да какой смысл, – тяжело вздыхал Нейт – ребенок, который знал, каково это, когда в школе об тебя чешут кулаки каждый божий день. – Я ведь один против всех».

После того как Гло, негодуя, удалялась восвояси, я проскальзывала в комнату Нейта и сидела там, пока он лил тихие злые слезы, и мы не обменивались ни словечком, но иногда брат позволял мне держать его за руку.

– Ты только все портишь! – кричала я Глории, когда мы возвращались в нашу с ней комнату. Я специально дожидалась, пока она окажется в самом неудобном положении – расстегнет лифчик или начнет собирать волосы в платок.

Она смотрела на меня как на тупую, а потом бессильно роняла руки.

– Его прибьют, если он не научится давать сдачи. Этого ты хочешь? – Не дожидаясь моего ответа, Гло отворачивалась. – Он должен научиться защищать себя.

Мы засыпали, ненавидя друг друга.

По иронии судьбы, в тот день, когда Нейт ввалился домой в пиджаке с оторванным рукавом, Ма была дома – вернулась с работы раньше обычного. Мы с Глорией попытались отвлечь ее, даже предложили сгонять вместе на рынок в Брикстоне[23], но эта идея лишь пробудила в ней подозрения – она знала, что мы скорее налысо побреемся, чем добровольно согласимся таскать на себе коробки с ямсом и плантанами[24]. Увидев лицо Нейта, Ма выронила кухонное полотенце, которым промакивала мокрые шпинатные листья. Синяк у брата на скуле стремительно наливался кровью, губа была разбита, но, несмотря на травмы, он весь сиял от гордости. Заметив, что Ма дома, Нейт ненадолго застыл – Ма становилась мрачнее с каждой секундой, – но улыбку с его лица не стер бы и промышленный растворитель.

Ма потребовала детальный отчет. Имена, даты рождения и словесные, чтоб их, портреты виновных. Протирая пропитанными спиртом ватными дисками истерзанное лицо Нейта, она уже вовсю планировала месть, осуществить которую способна только африканская мать. Зато Нейт буквально источал торжество – все остальные эмоции отошли на задний план. Мы давно не видели его таким радостным – пытаясь вывернуться из хватки Ма, тембром на три октавы выше привычного брат поведал нам следующее: все те же и все там же дразнили и поддевали его сильнее обычного, называя нюней, ушлепком и жирным ниггером, и Нейт наконец дошел до точки кипения. Не задумавшись о последствиях, он врезал по морде ближайшему то ли Тристану, то ли Таркину, то ли Руперту.

– Я и сам не понял, что случилось! – пищал Нейт из-под нависшей над ним Ма. – Они меня тоже били, но я дал им сдачи! Всем дал! И победил!

Ма уронила руки.

– Победил, Натаниэль? Это, по-твоему, победа? – Ее акцент становился заметнее, когда она была раздражена или расстроена.

Испортить Нейту настроение было невозможно. Он отмахнулся от Ма и продемонстрировал нам свои разбитые, сочащиеся кровью костяшки, словно то были его личные трофеи.

– Я победил, – заявил он тоном, не допускающим возражений.

Вернувшись домой, папа увел Нейта в гостиную, где провел с ним долгую беседу, из которой мы с Глорией, как ни напрягали слух, не смогли разобрать ни словечка. После напряженного семейного ужина – все пялились на вконец затекший глаз Нейта – родители отправили нас спать, желая наедине посовещаться о том, сколь многого не знают о собственных детях, а Нейт прокрался к нам в комнату и, скрестив ноги, уселся на пол.

– Ну и? – осведомилась Глория.

– Ну и ничего. Никаких наказаний, – весело отчитался Нейт. И улыбнулся во весь рот, увидев наши недоуменные лица. – Я серьезно. Папа спросил, что теперь будет с пацанами, которых я побил.

– И что же будет с теми мелкими говнюками? – уточнила я.

Услышав от меня грубое словечко, Нейт хихикнул.

– Ничего. Они позвали меня завтра попинать с ними мяч, а Кристиан пригласил меня в гости в субботу.

Глория встала, отряхнула пижамные штаны и чмокнула Нейта в макушку.

– Они расисты, Нейт. Не дружи с ними. Патриархат жив-здоров и процветает. Ты избил пацана, а он позвал тебя мяч попинать. Если бы такое случилось в нашей школе, те сучки написали бы на нас жалобу директору и наболтали бы всем, что мы беременны.

– Патри… патриар… – Нейт был озадачен.

– Она имеет в виду, что ты победил. – Я улыбнулась братишке, и он просиял.

Эта новая версия Нейта подтолкнула приятелей соперничать за его внимание, и брат больше не нуждался в том, чтобы я сидела рядом и держала его за руку, пока он засыпает. Но он этого не забыл. Наша связь окрепла, благодаря чему годы спустя Нейт объявился у меня на пороге перед тем, как «зависнуть с самой клевой девчонкой в школе». Глория к тому моменту уже успела нагрузить его наставлениями: не акцентируй внимание на ее внешности, но сделай комплимент тому, как оригинально она мыслит; не прикасайся к ней без ее словесного позволения, – и от меня Нейт хотел лишь совета, что надеть (кеды или кроссовки), и узнать, что я думаю насчет того, нравится ли он ей по-настоящему. Короче, спросить о реально важном.

– Расслабься, Джуниор, – сказала я ему. – Возможно, она не догадается, что ты задрот.

Он обнял меня, одновременно вывернув мне руку, после чего ушел, хлопнув входной дверью.

Чуть позже Нейт приводит ко мне в спальню Би. Я списываю ее явление на побочный эффект таблеток и смотрю сквозь Би добрую минуту, а потом закрываю глаза и отворачиваюсь. Нейт недовольно цокает.

– Ева.

Я вновь перекатываюсь на другой бок – подруга все еще здесь, наблюдает за мной исполненными печали глазами.

– Би?

– Ты что, не сказал ей, что я заеду? – спрашивает она у Нейта.

– Сама попробуй скажи ей что-нибудь, – бурчит он в ответ.

Нейт уходит на работу, а Би сбрасывает кроссовки «Пума» и забирается ко мне в постель. Кладет мою голову себе на колени и говорит, что после случившегося у меня есть полное право чувствовать себя сломленной, разбитой. Нет ничего утешительнее слов, которые произносит ваша лучшая подруга, когда вам по-настоящему хреново, когда грудь стягивает так, что кажется, будто легкие расширяются сделать вдох, только рассудив, точно ли он нужен. Поглощенная тоской по Кью, я и не догадывалась, как мне не хватало Би.

Би убаюкивает меня, и, расслабившись, я засыпаю, все так же лежа у нее на коленях. Когда я просыпаюсь, она сидит у окна, затягивается сигаретой, хотя собиралась бросить курить еще несколько месяцев назад.

– Эта фигня тебя прикончит, – говорю я.

– Всем нам однажды на тот свет, – бездумно парирует Би, но, осекшись, тушит сигарету в чашке из-под кофе, которую держит. Перебравшись обратно на кровать, она склоняет голову набок. – Господи, детка, как паршиво ты выглядишь. – Ее голос проникнут нежностью.

Я хочу признаться Би, как иногда посреди ночи выбираюсь из кровати и спускаюсь в гостиную, открываю ноутбук и перечитываю электронные письма от Кью. Хочу честно рассказать, что чаще всего открываю то, которое он прислал мне накануне нашей свадьбы – в нем он просит: «Обещай, что не пожалеешь», – и что иногда чувство вины проявляется осязаемым комком в горле; я от него задыхаюсь. Это я вынудила Кью пожалеть – пожалеть, что он выбрал меня. И как бы я его ни любила, моей любви оказалось недостаточно, и он ушел.

Но я молчу. Это совсем не то, чего людям хочется услышать от скорбящей.

В ответ на мое безмолвие Би поджимает губы и, подтянув к себе миниатюрные ступни и разглядывая педикюр, меняет тему. Она загорелая и красивая – сердцеедка с волосами чернильно-черного цвета.

– Прости, что я так долго добиралась сюда, детка. Когда до меня наконец дошли сообщения от Гло, я еле-еле поменяла билет. А потом все рейсы задержали на несколько дней. «Неблагоприятные погодные условия». Чтобы добраться сюда побыстрее, мне пришлось лететь из Буэнос-Айреса через Стамбул. Я прилетела вчера вечером и сразу же поехала к тебе. – У Би джетлаг, она измотана, но она здесь. И не жалуется. – Скажи, чем помочь?

– Мне нужен кто-то, кому так же тоскливо, как мне.

– Я тут слышала, что есть один такой человек, но ты на ее звонки не отвечаешь.

Она имеет в виду Аспен, но я пока не готова ступать на этот шаткий, не вызывающий положительных эмоций мост.

– Это тебе Глория рассказала?

– Ну да. Ты же с телефоном не дружишь.

Я больше не способна улыбаться, но если бы могла, то улыбнулась бы прямо сейчас.

– Я не хочу с ней разговаривать.

– С Глорией?

– С Аспидом. – Такое прозвище Би дала Аспен после того, как имела несчастье познакомиться с ней вживую.

– А с кем ты хочешь разговаривать? – спрашивает Би.

Я поворачиваю голову так, чтобы видеть ее.

– С моей лучшей подругой.

– Я с тобой.

Я вновь смотрю в потолок.

– А его больше нет.

Би не успевает ответить – в комнату стучится и заходит Ма. Она быстро обнимает Би, они переглядываются.

– Как поживаешь, Белинда? – Ма ни за что не назовет ее «Би». Я как-то спросила почему, и Ма сказала: «Она что – машина?» И тема закрылась.

– Поживаю прекрасно, спасибо, тетушка, – отвечает Би, вся такая вежливая и улыбчивая. Нет сомнений, что каких-то двадцать часов назад она накуривалась черт-те где, голая по пояс, но ради моей матери Би надевает маску благопристойности.

– Замечательно выглядишь, – отмечает Ма. – Может, ты сумеешь уговорить Еву хоть что-нибудь съесть. Я плантанов нажарила.

– Не надо так, Ма. Не втягивай Би в свою священную войну за калории, – ною я.

– Тебе нужно поесть. Скажи ей, что она должна поесть.

– Тебе нужно поесть, детка, – говорит Би.

– Иуда.

Ма гладит меня по голове.

– Тебе нужно что-то съесть перед тем, как пить лекарства. – Она произносит это так, будто мне предстоит проглотить таблетку-другую антибиотика амоксициллина, прописанного от ангины, а не успокоительные, которые я пью, чтобы не думать о мучительных реалиях своей жизни.

Я с трудом принимаю сидячее положение, а Би взбивает подушки за моей спиной. Ма приносит еду, и они с Би садятся по обе стороны от меня: Ма – с тарелкой в руках, Би – со стаканом воды. Кормят как ребенка, и я умудряюсь съесть восемь полных ложек риса с плантанами, затем объявляю, что сыта, и, к счастью, мне в ладонь кладут таблетки.

– Ты же никуда не уйдешь? – начав клевать носом, бормочу я Би.

– Нет, не уйдет, – отвечает за нее Ма. – Белинда, спускайся в кухню, выпьем чаю.

Я снова проваливаюсь в сон, падаю с обрыва в обволакивающее временное забытье. Прежде чем уснуть, я спрашиваю Би: «Тебя печалит, что он умер?», но отключаюсь, не успев услышать ее ответ.