Коллекционер: Лот#1 Игры
***
– Добрый вечер! Вам сюда нельзя – вход только по спецбилетам!
Что за нахер? Я очнулся от детских воспоминаний и посмотрел сквозь мелкую сетку своей ростовой куклы. Дорогу мне преграждали двое «громил» в цивильных костюмах, с черными узкими галстуками и с гарнитурами в ушах.
Здрасте Насте! Это я ненароком забрел в ВИП-зону. Пардон муа, как говорится!
Весело махнув своими «лучами» я развернулся и, приплясывая, поплыл в сторону эскалатора. Доза алкоголя вызвала временный приступ эйфории и на какое-то время включила режим «Бога».
На подходе ко второму ярусу я услышал рев трибун. Забили, что ли? Открыл дверь входа на сектор, протиснулся мимо девочки-стюарта.
– Дайте шумуууууу! Поможем Команде отбиться!
А, удаление…. Ну, всегда не кстати – теперь сиди в обороне либо пока штрафное не закончится, либо пока гол не забьют. Так, а мне надо поближе к третьему ярусу протиснуться – там, где виповские ложи. Удобнее это сделать с 18-го ряда 214 сектора. Он не самый удобный – располагается сразу за воротами с неудачным обзором и напротив «фанатки». То есть с этих мест ты два периода наблюдаешь, как твоя команда отбивается (что не сильно интересно) и только один период – как нападает. Ну, так себе, да я и не фанат хоккея. Впрочем, как и любых других видов спорта.
Но сегодня, как назло, стадион переполнен – все ж выходной день, многие пришли семьями с женами и детьми. И прямо в проходе на самом верху в 18-ряду первые три места были заняты какой-то семейкой, умотанной фанатскими шарфами, в джерси с росписями и в буденовских шлемах. Твою ж мать… Это самый удобный подход к третьему ярусу. Но пока они греют своими задами сиденья, мне туда не добраться. Сука, ладно, подождем – пойдут же они рано или поздно в туалет или за попкорном. А, вот и нужный мне человек – вышел из вип-ложи и сидит на третьем ярусе прямо над вторым местом 18-го ряда. Ты-то мне и нужен.
***
Нда, никогда не был фанатом хоккея. Просто я в него играл когда-то давно в прошлой жизни. В прошлом тысячелетии, как бы это не звучало. В шестом классе к нам в школу пришел тренер по футболу и всех позвал записываться в секцию. Какой пацан не мечтает стать… Не-не, тогда на слуху и в почете были совсем другие фамилии нежели сейчас. Пеле, Марадона, Ван Бастен, Беланов, Блохин, Черенков… В общем, а я мечтал стать Ринатом Дасаевым. Но тренер тогда сказал, что «воротчеков» уже есть ажно две штуки, а вот полевых игроков не хватает. Так я стал центральным передним защитников в схеме 4 : 3 : 3. Ну, да не суть.
А через полгода нам сказали, что с началом зимы мы будем играть в хоккей. Причем, в русский. Хоккей на льду с мячом. И тут меня, с какого-то хера, решили поставить на ворота. Меня, мля, который на коньках мог разве что стоять, но никак не кататься. А ворота в русском хоккее вы видели? Они, мля, немногим меньше футбольных и вратарь там без клюшки, но в защите и перчатках. Первое время я ходил на коньках или ползал на карачках в своей штрафной – голы летели – только в путь. Материли меня все со страшной силой. Ну а хули? Ну, не умею кататься я – что тут поделать? В общем по вечерам приходилось ходить на общественный каток и часа по полтора пытаться нарабатывать навык катания.
Уже в конце зимы я катался на уровне «Бога». Ладно, хорошо – второй после Бога. На коньках было даже комфортнее, чем в обычной обуви – быстрее и маневреннее. Кайф!
А вот на следующий год тренер решил, что играть мы будем не в русский, а общепринятый североамериканский хоккей с шайбой. И поставил меня, сцуко, снова в защиту. Что, мля, за выкрутасы?
Короче, к десятому классу школы я так прокачался в силовой борьбе, что партнеры по команде начали меня побаиваться, когда на тренировках делились на две команды и играли сами друг против друга. Летали и кувыркались у меня все без исключения.
Однажды помню, поехали в один колхоз в районе сыграть с местной командой – так сказать, для игровой практики. Что? При слове «колхоз» кто-то там пытается смеяться и кривиться? В 80-е годы прошлого века некоторые колхозы/совхозы в нашей необъятной стране владели десятками тысяч голов скота и могли себе позволить строить дома колхозникам и содержать собственные, очень даже неплохие, футбольно-хоккейные команды. То-то же…
Отвлекся. В общем, на той игре я первый раз попал на качественного «таф-гая». Такие вышибалы нередко посредственно играли, но, когда надо было помахать на льду кулаками – тут им не было равных.
И один такой деревенский, откормленный на 40%-процентной сметане и парной свининке детина скинул на лед свои краги и начал херачить меня по шлему, пытаясь попасть по лицу. Я к тому моменту, к своему стыду, никогда и не дрался. Ну, так получилось. Точнее, не получалось никак до этого. Сначала опешил, не понял, что к чему. Но потом «таф-гай» попал мне прямо в ухо и эта боль такую злость во мне включила, что сам не понял, как мой кулак полетел ему прямо в перекошенное лицо. Как в замедленной съемке, я прямо увидел, как его нос вминается в череп под моим ударом.
В общем, тут же хлынула юшка. Кровь залила весь лед. Он упал. Нас тут же растащили судьи (ага, сука, где вы были раньше?). Мне выписали 4 минуты штрафа. А «таф-гаю»… А ему – ничего, никакого штрафа. Судьи местные были. Игроки противника, кстати, нормально все восприняли. В принципе, видели, что он первый на меня кинулся. Деревенские, вообще, достаточно спокойные и адекватные парни, как правило. Один только уебок, мелкий такой, плюгавенький, подъехал на сбрасывании и прошипел в ухо: «Пиздец тебе! Не уедешь отсюда!»
Вот же сука. Глянул я на него – и так он мне отчима напомнил, что…
Несмотря на юный возраст в 15 лет, я весил целых 72 килограмма – только сухие тренированные мышцы, практически без жира. В общем, в тот вечер вернулся я домой, зашел в комнату, поднял одной рукой из кресла, на удивление, трезвого отчима и со всей дури пробил ему прямо в нос… Дебют, кароч, два удара за один день – два сломанных носа. Как-то так.
Матушка потом весь вечер отмывала пол и мебель от его крови. Зато этот еблан сразу все понял. Власть сменилась. Нет, я его не бил больше, не мстил за все прошлые годы. Зачем? Какой прок? Прошлое уже не изменить. Зато вел он себя потом тише воды и ниже плинтуса. Если и выпивал, то почти незаметно. Мать упросила его не выгонять – привыкла она к нему… Не одной же старость встречать? Ну, да ладно, думаю. Ее выбор – ей с этим жить.
***
Стук. Стучит кто-то. Что это? А, да это вратарь команды противника херачит клюшкой по льду, давай сигнал своим игрокам, которые увлеклись атакой, что через считанные секунды на льду появится удаленный игрок. Грамотно, чё.
Рев прокатился по стадиону, когда игроки противника все же «проспали» появление пятого игрока из штрафного бокса. Точный пас кого-то из защитников – и штрафник, подхватив шайбу в средней зоне, устремляется к воротам соперника на всех парах – только искры из-под коньков. Выход один на один и…
На трибунах начинается какая-то вакханалия – несколько тысяч человек бешено орали, надрывая голосовые связки и размахивая своими шарфами с такой силой, как будто готовились запустить пращу в сторону соперника.
Гоооооол!!!! Гооооооол!
Как, оказывается, мало нужно всем этим людям для счастья. Просто гол от любимой команды. В меньшинстве. Отбились и сами забили. Всего-то. Какой-то гол. А впереди еще два периода – 40 минут чистого игрового времени, если обойдется без овертайма. И не факт, что выиграют. Но они уже счастливы. Carpe Diem. Мужики трясли друг друга за джерси, как копилки, с такой силой, словно хотели вытрясти всю мелочь. Дети размахивали мороженками, умазывая все вокруг сладкой тягучей массой. Женщины умилялись и фотографировали весь этот шабаш на свои смартфоны, чтобы уже через секунду наработанными многолетней практикой движениями пальцев выложить все в соцсети с «креативными» однотипными комментариями, типа: «Гол!», «Мы забили!», «ЦСКА – вперед!»…
Как я завидовал им всем. Ах, да, точно, а я разве не говорил – в тот день играли ЦСКА? Да, они, красно-синие… Команда мечты. Моей мечты.
***
Да, тут, пожалуй, я покривил душой, говоря, что никогда не был фанатом хоккея. Был. Был и еще каким. Недолго, но был. В 80-е годы круче ЦСКА не было никого. Да простят меня болельщики других команд. Хотя… можете не прощать – мне уже все равно. Сейчас – все равно. Столько лет прошло, а до сих пор помню «Великую Пятерку» «Красной машины» – Фетисов, Касатонов, Ларионов, Макаров и Крутов. Легенды на все времена. Глыбы. Больше всех мне нравился «номер два» – Слава Фетисов. Плакаты тогда было сложно достать, по крайней мере, в нашем провинциальном городе. Я ходил в детскую библиотеку в читальный зал, заказывал спортивные журналы и украдкой вырезал ножницами своих любимцев, чтобы потом радостно прибежать домой и наклеить на свободное место в своей комнатушке. За пару лет картинок стало так много, что я уже забыл, какого цвета обои в комнате были изначально.
Я тоже играл под вторым номером. Отрастил себе шевелюру, как у Славы, на которую с трудом мог натянуть шлем. Старался копировать его манеру игры. Были успехи и неплохие. Пацаны говорили, что после школы можно поехать поступать в Челябинск в какой-нибудь техникум и попробовать пробиться в местный «Трактор», хотя бы на скамейку запасных. Говорили, у меня есть талант. Был, точнее.
В тот день я забыл дома «ракушку». Что такое «ракушка» спросите вы? Отвечу – мы ее называли «намудник» – так понятнее стало? Нет? В общем, это защита для паха в виде накладки-ракушки, которая вставлялась в своеобразные трусы-стринги.
Вот ее-то я и забыл. Ну и хер с ней – что, без нее никак что ли? И, вот ведь странно, раньше никогда между ног не прилетало. А тут, как в замедленной съемке увидел щелчок игрока и шайбу, летящую мне прямо в промежность. Вы представляете, что с яйцами может сделать летящий на скорости несколько десятков километров в час резиновый брусок весом 170 граммов? Тогда впервые я познал настоящую боль.
Я лежал на льду, а вокруг меня весело катались и ржали мои «товарищи». Тренировка продолжалась. Им было весело. Слезы без остановки катились из глаз и топили лед под моей щекой. Говорить я не мог. Внизу живота полыхал пожар, как будто кто-то выжигал там все раскаленной газовой горелкой. Встать я смог только минут через 30, но только для того, чтобы на карачках выползти из хоккейной «коробки». Стянул шорты и напихал в трусы снег. Внутри все было красно-синим. На ноги встать не получалось.
В больничке пришлось провести сколько-то дней. Меня никто не навестил – ни родственники, ни партнеры по команде. Первым было некогда – отчим, на радостях моего отсутствия, ударился в очередной загул со всеми вытекающими, а вторые – … Вторым было просто похеру до меня. Большой тяжелый многотонный болт, положенный на себя – вот все, что я чувствовал в плане поддержки. Помню, домой из больницы я вернулся в пятницу вечером. В хоккей не вернулся.
В школу как-то пришел мой бывший тренер – на той злополучной тренировке он отсутствовал – просто велел разбиться на две команды и играть до посинения, и ушел по своим делам. Но посинел только я. Точнее, у меня. Пытался меня уговорить вернуться. Говорил, что талант. Говорил, что есть завязки в Челябинске, и после окончания сезона попросит нужных людей, чтобы меня посмотрели в «Тракторе». Говорил, что умею «срисовывать» рисунок игры, предвосхищать действия нападающих. Говорил… Да, много, что еще говорил. Наверное, он был прав. Наверное, нельзя было бросать, не попробовав развить талант в мастерство. Наверное… Наверное… Я тогда этого не понял. Гордо сказал ему, что окончательно решил завязать с хоккеем. Ведь у меня была вторая страсть – театр. Театр, где если тебе и будут смеяться в искаженное от боли лицо, то только по сценарию. Так я думал тогда. Искренне верил.
А хоккей… С хоккеем, как обрезало. Умерла, так умерла. Дома сорвал все плакаты, чтобы не напоминали об этом спорте. Под ними проявились обои темно-зеленого цвета в рельефный ромбик.
***
Резкий гудок заставил вздрогнуть. Прозвучала сирена, сигнализирующая об окончании первого непростого для команды-хозяев периода. Толпы болельщиков, заслышав сигнал, повинуясь сформированному условному как у собаки Павлова инстинкту, ломанулись в фойе. Кто – в туалет, кто – за кофе, кто – поесть. Но, в основном, и туда, и туда, и туда.
Нужный мне человек продолжал сидеть на трибуне вип-сектора, выставив вперед руки с пустым стаканчиком и облокотив их о перила, за которыми начинался 214-й сектор для простых смертных. Крутясь, как волчок, в людском потоке, двинулся на 18-й ряд поближе к нему. Твою ж мать… Какая-то мамаша поймала меня за лучик и заставила фотографироваться со своими чадами. Давай, давай быстрее!
Человек в вип-секторе посмотрел на часы и сделал попытку встать. Нет! Нет! Не уходи! Подожди, мужик, подожди! Я сейчас… Сейчас… Мамаша, когда же закончатся ваши дети? Сколько их у вас? Трое? И муж еще? Тоже со мной фотографироваться? Твою ж… сука… Женщина! Если бы ты знала, как я… тебе завидую. Как же я завидую тебе, незнакомая мне женщина, если бы ты только это знала и если бы я мог тебе это сказать… Что же ты такая счастливая-то, а???
Так, все, всё! Я полетел! Звездочка полетела дальше! Все, пока! Мужик! Мужик, стой, мля, не уходи! Щас… щас…
В два прыжка я буквально доскочил до 18-го ряда и повис на перилах, чуть не выплюнув в вип-сектор свои легкие, положив стрелку внутреннего тахометра в красную зону. Давление скакануло так, что глаза практически выпали, но их удержало сетчатое забрало моей долбанной ростовой куклы.
– Виктор Федорович! Виктор Федорович!
Удивительно, но мужик меня услышал, повернулся на звук и с удивлением уставился на «Звездочку».
– Виктор Федорович, это я… Йорик.
Он прищурился, просканировал куклу и нашел сеточку на уровне глаз.
– Аааа… Йорик, бедный Йорик!
***
Я очень, очень, просто безумно хотел сыграть Родиона Раскольникова. Проникновенный, безумно сложный образ. Карающая длань и запоздалое раскаяние. Душа, мятущаяся в поисках вечных ответов. Нигилизм и вера. Как это… Как это по-русски.
Я мечтал, как рано или поздно, но все равно под свет софитов выйду на перекресток, поцелую землю и скажу «Я – убийца!» А зрители в зале, пораженные глубиной человеческих переживаний и душевных мук, встанут в конце спектакля и устроят непрекращающиеся овации. Почему-то мне виделось, что все будет происходить молча, без слов. Увиденное будет многократно превышать банальное «браво». Восторг можно будет выразить только аплодисментами, непрекращающимися аплодисментами. И слова будут не нужны. Они встанут. Встанут все, в едином порыве – со слезами на глазах, с учащенным дыханием, и будут с нечеловеческой силой бить в ладоши. Осанна. Осанна а капелла. Все-все. Все!
А они… В школьном кружке при драмтеатре я получил кличку «бедный Йорик». Да, меня назвали в честь Юрия Гагарина, но в 1983 году после выпуска Ералаша «бедный Юрик»… В общем, ну что, баклан, общак тебе кликуху выписал! Теперь ты – Йорик. Так и приклеилось. На всю жизнь.
***
– Ну, здравствуй, Йорик! Тоже интересуешься хоккеем?
– Виктор Федорович, подскажите, пожалуйста, наши договоренности в силе?
Он без спешки (все же солидный человек) смерил мою оболочку внимательным взглядом. Подумал, прежде чем сказать (хороших знак, думаю). И также, не спеша, ответил:
– Я – хозяин своего слова. Договор дороже денег. Мое предложение в силе. А твое?
– Спасибо… Спасибо… Ох, я хотел сказать, да, конечно – сегодня все случится, как и договаривались.
– Будем посмотреть, как говорится. Удачи в таком деле желать не буду, как понимаешь. Но подход у тебя, вне сомнения, креативный. Посмотрим на результат.
– Вы только, пожалуйста, будьте здесь – в смысле из этого сектора никуда не уходите.
Он молча кивнул, резко встал, расправил свои, явно, тренированные плечи и вернулся в ложу, откуда уже раздавался смех и звон бокалов – болельщики праздновали удачный гол любимой команды под занавес первого периода. Алкоголь на стадионе был разрешен только в вип-ложах.
Ну, и мне тоже пора отчаливать – скоро сюда на эти места вернется семейка, груженая попкорном и напитками. Мне же пора выполнять свою часть контракта.
Эйфория от дозы алкоголя почти прошла. Внезапно стало тяжело, ноги еле двигались, в глазах темные круги отплясывали танец «хака» народа маори – скалили невидимые зубы, корчили рожи и высовывали языки. Чувствую, как начали холодеть конечности, как тогда, когда у меня случился инфаркт. Инфаркты, точнее. Их два у меня. Третий не пережить.
А тут еще этот менеджер-недоАватар снова мчит ко мне на всех своих пост- пубертатных парусах.
– Все, иду-иду…
– Ты, мля, где в перерыве должен быть, старая образина?
Я пытался выдавливать из себя слова, но они застревали за грудиной.
– Да-да… все, бегу в фойе… Сейчас… уже бегу… Сейчас…
Шатаясь и хватаясь за поручни как матрос на палубе во время пятибального шторма, я рысцой старого мерина побежал по ступенькам и вывалился в проход – а там и в фойе через открытую стюартом дверь.
В фойе бурлила разномастная и разноцветная толпа с подавляющим преобладанием красно-синего колера. Все смеялись, шутили, стояли в очередь в туалет и за бургерами. В разных точках аниматоры устраивали развлекаловку для детей по возрасту и детей по обстоятельствам, в которых неизменно превращались все родители на этом празднике спорта. Праздник. У них у всех праздник. Они счастливы.
Я с трудом прислонился к стене, чудом удержался, чтобы не сползти по ней вниз. Сука, как же тяжело-то… Надо мной нависла какая-то тень. Скосил взгляд – «Конь». Ростовая кукла. Собрат.
– Старый, ты как? В порядке? Тебе бы передохнуть – еще два периода и один перерыв – не дотянешь так. Схоронись пока куда-нибудь минут на 10, дух переведи…
Я уже привык, что до меня никому не было никакого дела. Всегда один и сам за себя. Я, наверное, и рвался всегда сюда на игры каждый раз только потому… Потому… Ванька в фигуре «Коня» напоминал мне себя в молодости – искренний, без гнили, умеющий сострадать и поддержать… Сострадать… Да, а большего я и не заслуживаю. А что еще может вызывать старая развалина, как я? Гордость, восхищение? Ха, шутить изволите?!
Спасибо тебе, Ваня, ты всегда относился ко мне по-человечески, с добротой… Спасибо… Мне так этого не хватало… Всегда… Впрочем, у меня-то самого тоже никогда не получалось давать людям что-то хорошее. Даже собственной дочери. А если не даешь сам, как ты можешь это ждать от других, а? А дочь…
Вот, чёрт… Инстинктивно, я попытался спрятаться за колонну, забыв, что в этом долбанном костюме меня все равно никто не узнает. Мимо прошла молодая женщина, ведя за руки двух очаровательных близнецов в красно-синих джерси. Красавица… Дочь. Моя дочь. Как же тесен этот безумный мир.
Затаив дыхание, я буквально прожигал их взглядом. Три фигурки. Мои родные. Кровь и плоть. Мои. Внезапно один из близнецов обернулся. Наверное, это – Миша… Или Саша? Нет, все же Миша… Как понять? Они же так похожи… Не знал, что они увлекаются хоккеем. Впрочем, я вообще про них ничего не знал.
Мальчуган вскинул свой пальчик и ткнул им в мою сторону.
– Мама! Мама! Давай сфотографируемся со «Звездой»!
Его близнец обернулся и тут же поддержал брата:
– Я тоже хочу! Мама, сделай фото!
Дочь улыбнулась, посмотрела на одного, второго и повела их в мою сторону. На ее лице играла такая родная очаровательная и добрая улыбка, что…
Наверное, я просто перестал дышать. Стоял как истукан и боялся шелохнуться. Ведь внуки схватили меня за руки с двух сторон и начали креативно позировать своей маме. Ну, чистые артисты. Мои гены. Мои. Мои внуки. Мои внуки держали меня за руки. Первый раз в жизни. И пусть на руках у меня были надеты толстые неудобные серые перчатки, но даже через них я чувствовал детские прикосновения, тепло их ладошек. Моих родных маленьких таких милых и чудесных ладошек. Как бы я хотел, чтобы это продолжалось вечно. Но, как и все дети в их возрасте, они быстро потеряли ко мне интерес и после серии снимков побежали к матери и потащили ее в фуд-зону. Да хранит вас Бог, мальчуганы! И тебя… дочка… Пусть Бог хранит вас. Раз я не смог.
Эта встреча, казалось, придала мне сил. Расправив остатки своих потрепанных крыльев, я помчался сквозь толпу, лавируя, позируя и, между делом, сканируя попадавшихся мне на пути людей. Мне нужно было выполнить свою часть договоренностей с Виктором Федоровичем. Я должен был сделать выбор.
Начинался второй период. Народ неспешно и, как бы, нехотя доедал свои хот-доги с бургерами и, выбросив мусор в объемные баки для отходов, потянулся ко входам на трибуны.
Жрать хотелось сильно. Но еды у меня не было. Равно как и денег – расчет я получу только после матча. Ничего не было. Ничего кроме еще одного «мерзавчика» – такого маленького и теплого, нагретого теплом моего «бальзаковского» тела. Без допинга я не вывезу эту игру. Еще бы покурить…
***
В театральном кружке при местном драмтеатре мне дали неплохие знания и практику. Уже в 10 классе я начал выходить в массовке на сцену в разных постановках. «Принеси-унеси» – это тоже надо было сыграть, я вам скажу. Можно это было сделать незаметно, как многие новички и делали, а можно было ярко энергично «с изюминкой». Слов не было. Оставалось только играть телом. Специально раз в неделю ходил… сильно стеснялся говорить об этом в классе, но втихаря ходил на занятия по бальным танцам – был единственным парнем на 25 девчонок. Там я ставил себе пластику. Точнее, мне помогали ставить пластику – так правильнее будет. Если бы вы только видели, как я умудрялся «выплывать» на сцену с посудой на подносе в роли полового! Если бы вы только видели! Мне казалось, что все зрители переводили свой взгляд только на меня каждый раз при появлении на сцене. Наверное, так оно и было.
После школы я отправился поступать в театральное училище. И не куда-нибудь, а сразу в Москву. Ну а что? Почему бы и нет? Смелость и наглость берут города. И того, и другого мне было не занимать. Такого добра, как говорится, у нас навалом с «горочкой».
Для экзамена я выбрал… Ну, конечно же, своего любимого Федора Михайловича. Я спал и видел себя актером драмы. Какой Гамлет? Какой, в задницу, принц датский? Быть или не быть – какой ограниченный примитив. «Тварь ли я дрожащая или право имею» – вот, как надо ставить вопрос. Широко, с размахом. По-русски.
По какой-то причине мой Родион не произвел на экзаменаторов впечатления. Меня оборвали на полуфразе, сказали «спасибо» и отправили домой ждать результатов. В списке, зачисленных, понятно дело, я себя не увидел.
Зато увидел себя в списке призывников на военную службу. С какого-то хера меня отправили на флот. Что плохого, спросите вы? В принципе, ничего такого, за исключением одного – на флоте служили 3 года, а не два – как в сухопутных войсках. А так, да – никаких проблем, все норм. Ссссука…
Попал я на Каспийский флот. Вы хоть можете себе вообразить, что из себя представляет ракетный катер проекта 205М? А, не? Это, сука, четыре контейнерные установки для пуска противокорабельных ракет и два спаренных 30мм автомата с РЛС «Рысь», которые с 15-го выстрела (как нас учили) гарантированно сбивают самолет. Не эсминец, канеш, по габаритам и красоте, но убийца этих самых сраных эсминцев. Маленький, юркий и смертоносный. Отстреливаешь все 4 ракеты за горизонт и валишь на всех парах как можно дальше. И это вам, мля, не баран чихнул – «двести пятый» – это катер глиссерного типа, развивал скорость до 41 узла… А, да вы ж и не знаете, что такое «морский узел» – умножьте на 1,852 и будет вам счастье. Ах, да, считать в уме вы тоже разучились в эпоху соцсетей и прочей трихомудии. В общем, скорость до 76 км/час. И это для катера весом 235 тонн. Так-то, мля.
В общем, служили мы весело. Ходили враскачку с гнутыми пряжками и бескозыркой на затылке – правда, уже перед дембелем. Попробуйте носить головной убор на затылке – не сверху, а именно на затылке, когда он стоит практически вертикально. И не падает. У сухопутных никогда так не получится.
На третьем году меня отправили на флотские соревнования по стрельбе. Никогда не тренировался ранее, ну, кроме, ДОСААФа – да и то, там простые «мелкашки» были. А тут – раз и занял второе место по всему Краснознаменному Каспийскому флоту. Хрен знает, как. Сказали, врожденный талант – надо развивать. Предлагали остаться на сверхсрочку. Да ну вас в жопу – чего я там не видел? С перспективами дослужиться до мичмана и неделями торчать в походах в открытом море без вина и без баб? Да ну на…
На гражданке столько всего интересного было. Мы ж по Каспию граничим с Персией, то бишь с Ираном. В 80-е там вовсю шла Ирано-Иракская война, а мы-то еще жили в советском государстве. Но, как говорится, война войной, а контрабанду никто не отменял. В общем, с «той стороны» к нам чего только не тащили. Какой только импортный алкоголь мы тогда не попробовали – ух, было же время! Больше всего мне нравился зеленый ликер «Шартрез». А достать пачку «Казбека» или «Беломора», начиненных совсем не табаком, было вообще плевым делом. Я-то этой дрянью не баловался – выпить был горазд, но курил всегда только табак. А товарищ мой как-то, помню, перед своей вахтой сунул мне в руку две папиросины. Сказал, если сам выкурит – гарантированно «отъедет» на вахте – а это, сразу дисбат, без разговоров. Так что, говорит, или выкури или выброси, но мне не давай. Ну, не пропадать же добру – я и попробовал. Первый раз тогда. Никакого кайфа или «прихода» я не понял, но нижний клапан мне сорвало знатно – гальюн в тот вечер я обдристал качественно. И не один раз. Не мое, кароч.