Не по воле Божьей

Посвящаю моему старшему сыну

Пролог

Иногда тишина бывает разной. Есть тишина библиотеки – настоянная на пыли и старой бумаге, прерываемая шелестом страниц. Есть тишина зимнего леса – хрустальная, звенящая от мороза. А есть тишина, которая рождается не от отсутствия звука, а от его однообразия. От того, что слышишь только скрип собственных шагов по песку да мерный шёпот воды, бьющей в один и тот же берег, изо дня в день, из года в год. Это тишина острова. Тишина, в которой можно сойти с ума. Или возомнить себя Богом.

Эту историю можно начать с разных точек. С завода, где впервые отлилась в железную форму одержимость одного мужчины порядком. С монастырского порога, куда он принёс эту одержимость, пытаясь освятить её. С городской квартиры, где молодая женщина с доверчивыми глазами приняла его уверенность за силу, а силу – за любовь.

Но, наверное, правильнее начать её с воды.

С того самого озера, древнего и холодного, что лежало в кольце лесов, как чаша, забытая великаном. Посреди него – остров. Небольшой, поросший чахлыми соснами и буйным, колючим бурьяном. Для случайного рыбака – просто точка на карте, безлюдное место. Для него – последний рубеж. Новый Синай, где не будет ни фальшивого мира, ни чужих, разлагающих истину взглядов. Только он, его воля и те, кто должен подчиниться этой воле во имя спасения своих никчёмных душ.

Он верил, что строит рай. Место очищения от скверны. Он не понимал, что рай, построенный по чертежам одного человека и на костях чужих желаний, больше всего похож на ад. Самый страшный ад – тот, что выдается за единственное спасение.

А они – жена и четверо детей – стали жителями этого ада. Их мир сузился до размеров острова, их небо упиралось в макушки сосен, их время отмерялось не часами, а его настроением: от молчаливого удовлетворения до леденящего гнева. Они научились дышать тише, говорить шёпотом, думать, не двигая глазами. Они забыли вкус магазинного хлеба и звук чужих смеющихся голосов. Они выучили другой язык – язык страха, покорности и молчаливого, животного ожидания.

Казалось, что так будет всегда, что остров поглотит их без остатка, растворит в своей вечной, безразличной тишине, и от них не останется даже памяти.

Но дети, даже самые покорные, растут. А рано или поздно в любую, самую прочную тюрьму просачивается луч извне. И появляется мысль, страшнее любой порки: «А что, если есть другой берег?»

Эта книга – не о побеге. Побег – это всего лишь момент, яростный и отчаянный рывок из темноты к свету. Эта книга – о том, что происходит после. Когда свет оказывается слишком ярким, обжигающим. Когда ноги, привыкшие к песку, скользят по асфальту. Когда легкие, научившиеся экономить воздух, не могут вдохнуть полной грудью этот шумный, непонятный, чужой мир.

Это история о доме, который оказался клеткой. О вере, которая стала оружием. О любви, которой не было места. И о людях, которые вырвались на свободу, но навсегда остались пленниками тишины того острова, что теперь живёт внутри них. Глухой, бездонной, как воды того самого озера.

Глава первая. Завод

Тишина в кабинете главного технолога была особого рода – густая, застоявшаяся, пропитанная запахом старой бумаги, пыли и безнадёжности. Ярослав Павлович сидел за столом, и его огромные, увеличительные стёкла очков делали его похожим на слепого крота. Он водил пальцем с пожелтевшим ногтем по строке технологической карты, шепча что-то беззвучно. Его мир сузился до расстояния от линзы до бумаги, а за пределами этого пятна света существовал лишь смутный гул цеха и вечная, ноющая боль за сына, который уже двадцать семь лет лежал дома, не старея душой, лишь медленно разрушаясь телом.

В эту тишину, как нож в масло, входил Дмитрий. Не стучал – появлялся. Его шаги по коридору были узнаваемы: не быстрые, но жёсткие, отбивающие чёткий, неторопливый ритм. Он вносил с собой не шум, а напряжение. Воздух в кабинете как будто сжимался.

– Ярослав Павлович, – голос у Дмитрия был низкий, без тембральных перепадов, ровная звуковая плита. – По детали 0463. Цех опять отступает от карты. Используют фрезу на два миллиметра шире. Это недопустимо.

Он клал перед шефом листок с каллиграфически выведенными цифрами и схемой. Не жаловался. Констатировал. Ярослав Павлович моргнул, медленно переводя взгляд с бумаги на своего заместителя. В Дмитрии была каменная, непоколебимая определённость, которая одновременно пугала и давала призрачное ощущение опоры. Этот человек не боялся. Не боялся цеха, где его ненавидели. Не боялся начальства. Он жил по внутреннему уставу, написанному в его сознании неизвестно кем и когда, но с железобетонной чёткостью.

– Дима, ну что ж ты… – начинал Ярослав Павлович жалобно, но Дмитрий не давал договорить.

– Это не вопрос личных отношений. Это вопрос соблюдения технологии. Пойдемте со мной в цех.

Цех встречал их залпом тишины, которая была громче любого грохота. Станочники, слесари, наладчики – все на секунду замирали, ощущая на себе тяжёлый, инспектирующий взгляд Дмитрия. Он не искал брак. Он выискивал отступление от нормы. Недокрученную гайку, пятно масла на полу у станка, отсутствие защитных очков у сварщика. Его замечания никогда не были эмоциональны. Они были похожи на цитирование уголовного кодекса: статья такая-то, пункт такой-то, наказание – в теории неминуемо.

– Товарищ Петров, – обращался он к седому слесарю, который мог бы ему в отцы годиться. – По инструкции ТБ-104 во время проведения работы Вы должны стоять на диэлектрическом коврике, а его у Вас нет. Вы создаёте угрозу не только себе, но и всему участку. Почему?

И он стоял и ждал ответа. Честного, технического ответа. Петров, покраснев, бормотал что-то про то, что коврик порвался, новый не выдали. Дмитрий кивал, делал пометку в блокноте и уходил, оставляя за собой вакуум неловкости и злости. Он писал служебные записки. Много. Они описывали проблемы системно, с отсылками к ГОСТам, техническим регламентам. Они ложились на стол генеральному директору и исчезали в недрах канцелярии, как вода в песок. Это его не останавливало. Он писал следующую. Его принципиальность была не добродетелью, а формой существования, единственным способом дышать в мире, который он воспринимал как агонию хаоса.

Однажды, после того как Дмитрий «завернул» целую партию деталей из-за несоответствия чертежу (чертёж был устаревшим, но формально – правильным), начальник цеха, красный от ярости, ворвался к Ярославу Павловичу.

– Палыч! Убери своего цепного пса! Или я его сам…

Дмитрий, присутствовавший при разговоре, не повысил голоса.

– Угрозы физической расправы являются административным правонарушением. Я буду вынужден зафиксировать это.

Он говорил так, будто читал вслух методичку. В его глазах не было страха. Была лишь холодная констатация ещё одного факта несовершенства производства и всего мира.

Когда Ярослав Павлович, сломленный болезнью сына и собственным бессилием, ушёл на пенсию, Дмитрий считал, что пост главного технолога – не награда, а законное продолжение его борьбы за порядок. Но мир сыграл с ним в другую игру. Место занял Алексей, молодой, гибкий, с лёгкой улыбкой и мутными глазами. Он пожал Дмитрию руку, назвал «нашим столпом», а через неделю перестал пускать его на важные совещания. Технические вопросы Алексей свалил на Дмитрия, оставив себе только финансовые потоки и общение с руководством. Система, которой Дмитрий пытался служить, показала ему свою истинную, изнаночную суть: она была не про порядок, а про удобство. Про умение гнуть, а не ломаться.

Именно тогда, в эти месяцы тихого противостояния в казённых стенах, в Дмитрии что-то окончательно закалилось. Его вера в систему сменилась верой в необходимость создать свою. Непогрешимую. Изолированную от скверны компромисса. Он начал читать религиозную литературу не для утешения, а для поиска новой, безупречной инструкции. Он находил в ней то, что искал: жёсткие рамки, чёткие правила, понятную иерархию. Вера стала для него не смирением, а продолжением технологического процесса по отливке идеального мира.

Его увольнение было оформлено как мелкая, издевательская процедура. Прогул. Подписанный акт. Он взял бумагу, прочёл. И впервые за много лет на его лице появилось не выражение холодного гнева, а нечто иное – почти облегчение. Мир окончательно раскололся на «их» – гибких, лживых, приспособленцев – и «его». Он вышел за проходную в хмурый зимний день. Гул завода остался позади. Впереди была тишина. Не мирная, а звенящая, полная бескрайних возможностей для строительства новой реальности. Реальности, в которой его слово, наконец, станет законом. Он шёл, и его тень, длинная и прямая, ложилась на грязный снег, указывая прочь от города – туда, где можно начать всё с чистого, жёсткого, беспощадного листа.

Глава вторая. Анна

На завод Анна пришла из провинциального техникума, где главным навыком было умение не выделяться. Она была из тех девушек, чья душа похожа на незапертую комнату – в неё легко было войти, и в ней тут же становилось неуютно от ощущения чужого одиночества. Лёгкая, с быстрой, робкой улыбкой и привычкой в разговоре чуть склонять голову, будто ожидая одобрения или удара. Её пристроил в отдел Алексей, новый начальник отдела. Для Алексея она была милой простушкой, фоновым персонажем.

Дмитрий же стал для неё землетрясением. Не сразу. Сначала он был просто странностью – молчаливым, угловатым мужчиной, чей взгляд, если он на тебя падал, заставлял внутренне съёжиться, проверить, всё ли в порядке. Потом она стала замечать детали. Безукоризненно чистые, хоть и поношенные манжеты его рубашки. Тихую, бескомпромиссную прямоту, с которой он говорил с начальством. В мире всеобщей уклончивости и «договорённостей» это производило впечатление почти сверхъестественной силы.

Их первая настоящая встреча произошла случайно, на рынке уже после его увольнения. Она выбирала картошку, он стоял в очереди за хлебом. Увидев её, он не улыбнулся, а лишь кивнул, как коллеге, и после неожиданно предложил донести тяжёлую сетку. Шли молча. Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, значимой, будто он этим молчанием ограждал их от всего окружающего шума.

– Вы на заводе всё ещё? – наконец спросила она, просто чтобы сказать что-то.

– Нет, – ответил он, и его голос прозвучал твёрже, чем она помнила. – Я теперь при монастыре. Работаю. Ищу настоящую жизнь.

Он сказал это без пафоса, как констатировал бы марку стали. Для Анны, чья жизнь состояла из мелких, не очень нужных дел и тихого ожидания какого-то чуда, эти слова прозвучали как ключ, поворачивающийся в скважине. «Настоящая жизнь». Она смотрела на его профиль, суровый и сосредоточенный, и ей казалось, что он точно знает, где она, эта жизнь, находится. И, возможно, согласится взять ее с собой.

Он стал её гидом в новом, странном мире. Встречались они редко, всегда случайно, но эти встречи Анна ждала, как праздника. Он говорил мало, но каждое его слово казалось выверенным, отлитым из тяжёлого металла истины. Он говорил с ней о вере, о труде, дисциплине, чистоте. Он осуждал городскую суету, «распущенность», «духовную грязь». И в его осуждении была та же безупречная логика, что и в его заводских докладных. Мир делился на правильное и неправильное. И он знал границу.

Его первый поцелуй был не порывом, а актом воли. Стоя на крыльце её общежития, под жёлтым светом фонаря, он не наклонился, а приблизил своё лицо к её лицу, словно проверяя реакцию. Его губы были сухие и твёрдые, движение – решительным и окончательным. Она замерла, не в силах ответить, захлёстываемая не страстью, а чувством полной, почти мистической избранности. Он выбрал её, потому что она тоже особенная. Это было важнее любви.

Они стали жить вместе быстро, словно боялись, что кто-то или что-то разрушит эту хрупкую конструкцию. Его быт был аскезой. Ничего лишнего. Всё на своих местах. Он вставал рано, молился перед маленькой иконой в углу, уходил. Возвращался, принося с собой запах дерева, лошади и абсолютной уверенности. Он был с ней вежлив, почти галантен в рамках своих представлений: подавал пальто, мог принести ветку рябины и сухо поставить в воду. Но между ними лежала невидимая стеклянная стена. Он не касался её. Однажды, когда она, смущённая и сбитая с толку этой холодной близостью, попыталась обнять его, он мягко, но неуклонно отстранил её.

– Нельзя, – сказал он просто. – До венчания – грех. Тело должно хранить чистоту.

Она покраснела, ощутив себя грязной и глупой. Но в этом запрете была и странная лесть. Он ценил её настолько высоко, что боялся осквернить. Их венчание было тихим, почти тайным. Она стояла в простеньком платье, купленном на последние деньги, и смотрела на его лицо в свете свечей. Оно было прекрасно своей суровой завершённостью, как лицо святого на строгой иконе. В тот миг ей казалось, что она наконец нашла своё место. Рядом с силой. Рядом с правдой.

Беременность стала первым трещинным стеклом в этой иконе. Не физически – её тошнило по утрам, но это было терпимо. Психологически. Гинеколог, милая усталая женщина, после осмотра сказала: «Половая жизнь пока противопоказана». Анна передала это Дмитрию как медицинский факт. Он выслушал молча. И отдалился. Не стал злым или грубым – он стал отсутствующим. Физически был в квартире, но его внимание, его энергия ушли куда-то вовнутрь, в созерцание какой-то внутренней, только ему понятной проблемы. Его редкая вежливость испарилась, сменившись равнодушным наблюдением.

Первая боль пришла неожиданно. Она, видя его замкнутость, думая, что дело в подавленных желаниях, однажды вечером, краснея и запинаясь, попыталась заговорить о том, что есть другие ласки… Он не дал ей договорить. Его ладонь – широкая, шершавая – хлестнула её по губам с такой скоростью, что она сперва не поняла, что случилось. В ушах зазвенело.

– Скверные слова, – произнёс он тихо, без злобы. Его глаза смотрели на неё пристально в упор. – Скверными словами – сквернятся уста.

Она плакала, прижимая к лицу платок, а он стоял у окна, спиной к ней, и смотрел в осенние сумерки. И в его прямой, негнущейся спине, в этом молчаливом созерцании улицы, она с ужасом впервые разглядела не мужа и не святого, а надзирателя. Но беременность уже округлила её живот. Девочка, которую назовут Алисой, уже толкалась внутри. И Анна понимала, что выхода нет. Она вступила в его мир, и правила этого мира писала не она. А он только начинал их диктовать в полной мере.

Глава третья. Община

Пахло общиной не райскими кущами, а тяжёлым, укоренённым бытом: дымом печей, парным молоком, навозом и сладковатым чадом лампадного масла, въевшимся в дерево стен. Деревня у монастыря жила не по мирскому времени, а по своему: замедленному, подчинённому колокольному звону и сезонным работам. Для Анны, вырванной из каменных клеток города, эта жизнь сначала казалась целительной простотой. Люди здоровались, интересовались друг другом, помогали молча, без лишних слов. Но вскоре она поняла, что эта простота – лишь иная сложность. За видимой душевностью скрывалась сеть негласных правил, уставов и суждений, куда более жёстких, чем заводской распорядок.

Их дом стоял на отшибе, на самом краю деревни, на пригорке. Из окон открывался вид на петляющую реку. По ночам, когда луна отражалась в чёрной воде, это было пугающе красиво. «Уединение», – говорил Дмитрий, и в его голосе звучало удовлетворение. Для него это была не изоляция, а фильтрация. Отдаление от всего, что могло внести смуту в выстроенную им модель.

Здесь, в общине, Дмитрий расцвёл. То, что в городе было сдержанной суровостью, здесь стало естественной средой. Его вера обрела плоть и кровь в ежедневном ритуале: утреннее и вечернее правило, послушания в монастырском хозяйстве, беседы с батюшкой, чьи слова он воспринимал не как наставления, а как технические указания к духовной сборке. Он впитывал не дух, а букву. Каждое правило, каждое ограничение он делал для себя и своей семьи ещё строже, ещё неумолимее. Если женщины общины носили платки, Анна должна была завязывать свой так, чтобы не было видно ни прядки волос. Если в трапезной читали жития, у них дома за ужином Дмитрий читал Псалтирь своим монотонным, гипнотизирующим голосом, под который ложки замирали в тарелках.

Обещанный ремонт дома так и не начался. Дмитрий пропадал в монастыре, возвращался поздно, уставший, и его усталость была не физической, а ментальной – будто он нёс на плечах невидимый, страшный груз. Любая просьба Анны, любое напоминание о протекающей крыше воспринималось как дерзость, как покушение на его внутреннюю работу. Он мог подняться с раздражённым вздохом, сделать несколько неумелых движений топором или молотком и бросить. Но зато теперь у него было право на холодное, каменное недовольство, которое висело в доме тяжелее сырости.

Его насилие стало обыденным, как мытьё полов. Он не бил её кулаками – это было бы слишком человечно, слишком эмоционально. Он щипал. Сильно, до синяков, за руку, если она «не так» ставила перед ним чашку. Дёргал за косу, когда она, погружённая в заботу о Алисе, не сразу откликалась на его зов. Его редкие прикосновения теперь были либо актом коррекции (поправить платок, отодвинуть её от окна), либо холодным, изучающим жестом, будто он проверял материал на прочность.

Однажды летним вечером они сидели на завалинке. Алиса спала в доме. Тишина была густой, насыщенной стрекотом кузнечиков. Дмитрий, глядя куда-то поверх её головы на темнеющий лес, сказал спокойно, без предисловий:

– Я вот запросто могу сделать тебе больно.

Она замерла, ложное чувство покая, всегда присущее ему после секса сразу покинуло ее.

– Чем? – выдохнула она, уже зная ответ.

– Фигура у тебя расплылась, – сказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни сожаления, лишь констатация факта, как о бракованной детали. – Когда женился на тебя ты была такой девочкой, легкой, воздушной, летящей! А теперь расплылась, настоящая баба!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.