Стирание

2

В центре ствола находится ядровая древесина, или ядро. Ядро не пропускает питательные вещества, необходимые для жизни дерева, но является его несущей опорой. Питает дерево заболонь, которая менее прочна и подвержена поражению грибками и насекомыми. По виду заболонь и ядро неотличимы. Но нам необходимо ядро. Нам всегда необходимо ядро.

Я позавтракал в одиночестве в уютной гостиничной столовой и направился вниз по Коннектикут-авеню к отелю “Мэйфлауэр”. Утро было прохладным и серым, и это накладывало отпечаток на мое настроение. Вдобавок я чувствовал себя потерянным, перестал понимать, что я вообще тут делаю. На конференцию мне было плевать, а вчерашнего общения с матерью и сестрой более чем хватило. В аудитории, где проходило заседание моей секции, собралось довольно много людей, и меня охватил легкий мандраж. Это же не экзамен, убеждал я себя, доклад написан, прочту – и все. Но я понимал, что не все, что будут последствия и кто-то обязательно почувствует себя оскорбленным, хотя и не сразу – до них все доходит с задержкой.

Первый зачитанный доклад воспринимался на слух на удивление легко, хотя докладчик скучно и путано рассуждал о том, что бы написал Беккет, если бы прожил дольше и остался непризнанным. Потом вышел я, вызвав многозначительные покашливания и приглушенное бормотание – лучшее подтверждение того, что дурная слава если и не бежала впереди меня, то уж точно не отставала. Я зачитал свой доклад:

f/v: позиционирование экспериментального романа

F/V: отрывок из романа

(1) “S/Z”* Возможно, заглавие отвечает на любой вопрос еще до того, как он задан, тем самым являясь одновременно и антизаглавием, то есть заглавием, содержащим идею самоотрицания. Так считать ли нам это заглавие названием Произведения или того следа, которое Произведение оставило? На первый взгляд, предметом анализа в “S/Z” выбран бальзаковский рассказ “Сарразин”, но заглавие наводит на мысль: а так ли это? Конечно, нет, о чем в “S/Z” так прямо и говорится; предмет бартовского исследования – смутный отблеск того, что можно было бы назвать главной идеей “Сарразина”. Давайте же вслед за Бартом называть герменевтическим кодом (для простоты обозначим его при помощи сокращения ГЕРМ.) “такую совокупность единиц, функция которых – тем или иным способом сформулировать вопрос, а затем и ответ на него, равно как и указать на различные обстоятельства, способные либо подготовить вопрос, либо отсрочить ответ; или еще так: сформулировать загадку и дать ее разгадку”. ** S и Z – парные согласные, глухая и звонкая, это лежит на поверхности, а вот в разделяющей их косой черте кроется настоящая загадка. Знак «/» одновременно и объединяет согласные, превращая их в единое заглавие/антизаглавие, и разделяет их, вроде бы строго посередине, но не совсем, поскольку S стоит впереди, а Z – сзади. Кроме того, знак «/» – это та самая разграничительная линия, в которой мы привыкли видеть зыбкую, вечно меняющуюся границу между означающим и означаемым. Рассеченный текст несет в себе и другую коннотацию – коннотацию рассыпанного текста, раздробленного текста, а то и просто расчлененного текста (необходимого как для создания литературной игры в тексте-письме, так и для лучшего понимания текста-чтения). Разделенные буквы держатся вместе, символизируя контекстуально вынужденный союз противоположностей, иллюстрируя невозможность индивидуального рассмотрения или определения границ каждой из букв в отдельности, а косая черта (или «/») одновременно и склеивает, и вклинивается. Сам по себе знак «/» становится означающим, и в каждой ссылке на заголовок он будет скользящим, конфликтующим элементом, выполняющим функцию аналогично той, что он выполняет, будучи помещенным между S и Z, то есть ровно ту, что ему заблаго- (или зазло-) рассудится. Мы будем выделять этот элемент знака «/» в роли означаемого, или сема, или в случаях имплицитной или озвученной отсылки к тому, что он в действительности означает, с помощью аббревиатуры СЕМ всякий раз, когда понятие (слово) будет содержать в себе подразумеваемый знак «/», как например: чума (СЕМ. болезнь) или чума (СЕМ. восторг).

(2) “Говорят, что практики строгого самоотречения позволяют некоторым буддистам разглядеть в одном бобовом зерне целый пейзаж”. * “Некоторым буддистам” – возможно, всего лишь двум, но точно не большинству и уж, конечно, не обычным и заурядным буддистам. Есть ли в этой фразе пейоративный оттенок, как в утверждении “Некоторым людям не место в этой аудитории”? Или, быть может, под “некоторыми” подразумеваются лишь те буддисты, которые по-настоящему убеждены, несгибаемы и непоколебимы в своей вере, иначе говоря, не “некоторые”, а вполне определенные. Не успев добраться и до середины первого предложения, мы попадаем в семантическую ловушку. (ГЕРМ. некоторый). “Некоторый” – слово, означающее “какой-то”, “точно не определенный”, в связи с чем его коннотативное значение в некотором смысле точно не определено. Если, конечно, учитывая заключенные в нем смыслы, мы не выберем лишь некоторые из них.

Сделаем паузу и посмотрим на то, что предшествует первому предложению: “I. Вынесение оценок”. Является ли “I” римской цифрой 1 или английским местоимением “Я”? После “I” стоит точка (ГЕРМ. точка), превращающая “I” (Я) либо в оборванное предложение, либо в законченное высказывание, означающее конец своего “я” (СЕМ. свое “я”), что можно расценить как попытку автора снять с себя любую ответственность за все, что будет написано далее. Что же касается следующего за “I” словосочетания “Вынесение оценок”, то к чему его относить – к “I” (Я) или к остальному тексту? И если к первому, не есть ли это повторный сигнал о том, что автор стремится переложить вину за написанное на кого-то другого?

“Практики строгого самоотречения позволяют” – любопытная грамматическая конструкция, которая словно персонифицирует и превозносит практики буддистов, как если бы практики существовали сами по себе, вне всякой связи с теми, кто применяет их на практике (практиками). Само слово “практики” неразрывно связано в нашем сознании именно с буддистами, а не с католиками или мусульманами. Хотя значение его довольно расплывчато, логично предположить, что имеются в виду “некоторые (определенные) практики”, и таким образом практики (СЕМ. буддисты) посредством знака «/» становятся неотделимы от тех, кого они наделяют особым видением (СЕМ. практиков) … позволяя тем “разглядеть в одном бобовом зерне целый пейзаж”. * Но как можно разглядеть целый пейзаж где бы то ни было, если поле нашего зрения ограничено: по бокам – периферическим зрением, вдаль – линией горизонта? В таком случае не является ли целый пейзаж всего лишь частью еще большего пейзажа? Или нам придется признать, что любой пейзаж – это лишь часть пейзажа и что каждая из частей пейзажа сама по себе есть целый пейзаж? Получается, что разглядеть целый пейзаж в бобовом зерне не так уж сложно, а значит, ничего такого особенного практики строгого самоотречения буддистам не позволяли. Но почему именно в бобовом зерне, а не в стеклянном шарике, или в отпечатке стопы, или в лице, сфотографированном крупным планом? Раз автор выбрал бобовое зерно, значит. оно что-то да означает (даже если это символ пустоты [СЕМ. дзен]), и поэтому все единицы этого символического поля мы станем обозначать буквами СИМВ. Бобовое зерно и само по себе, и как плод, конечно же, символ семени, которым оно является и которое одновременно в себе содержит. Рождая само себя гармоничным и целым, зерно прорастает из земли, а земля по-французски “pays”, и поэтому изображение зерна – пейзаж (фр: paysage) – получается таким же гармоничным и целым. Это прорастание себя из себя есть кульминационное действие. Мы будем обозначать такого рода акциональность сокращением АКЦ., нумеруя каждое из составляющих ее действий по порядку (АКЦ. в бобовом зерне: 1) что видит глаз; 2) семя как таковое; 3) идея как таковая…) Получается, нам следует сосредоточить наше внимание не столько на буддисте, сколько на бобовом зерне[3].

3) “Это в точности то, к чему стремились первые исследователи повествовательных текстов: разглядеть в одном тексте все существующие на свете тексты”. * “В точности” здесь, на самом деле, вопиюще неточно, ибо “первые исследователи” пытались не столько разглядеть пейзаж в бобовом зерне, сколько найти необходимые и достаточные условия, которые позволили бы им называть повествование рассказом. Так что “в точности” содержит в себе иронию, незаметный намек на то, что исследуемый текст был слишком сложен для понимания лишенных полета мысли первых исследователей (СЕМ. точность). Проводимая параллель между тем, чем занимались буддисты, и тем, чем занимались исследователи, позволяет уверенно утверждать, что последние не были буддистами. Вглядывавшиеся в бобовые зерна пузаны не нуждались в создании повествовательной модели, ибо они прозревали ее в бобовом зерне. И точно: ведь буддисты ищут в бобовом зерне не отвлеченный пейзаж, а конкретный – тот, который в этом зерне содержится. Они стремятся не извлечь то главное, что делает рассматриваемую вещь тем, чем она является, а разглядеть ее целиком; в этом случае сосредоточенность на конкретных деталях может легко разрушить целое, которым нам все так советуют восторгаться. Считать ли нам первым интерпретатором Аристотеля с его праксисом и проайресисом? Или стоит поразмышлять о первобытных людях, поставленных перед необходимостью решить, какое из двух описаний события является правдой, а какое – вымыслом (не забудем, что для того, чтобы сказать правду, достаточно обладать хорошей памятью, в то время как вымысел предполагает наличие четкого представления о том, как сделать его максимально правдоподобным). Или нам лучше остановить свой выбор на русских формалистах и поставить на этом точку (СИМВ. исследователи)? Ведь они пытаются (AКЦ. пытаться) замаскировать эту модель, и сама попытка доказывает, что ничего-то у них не вышло. Не будут же говорить о человеке, нашедшем золотую жилу: “Он пытается найти золото”. (СЕМ. попытка)… “разглядеть все существующие на свете тексты” * Фраза подразумевает наличие некоего единого универсального нарратива (РЕФ. повествование). Дав вещи название, мы совершаем порой разрушительную, а порой созидательную работу, но ни того, ни другого уже нельзя отменить. Название порождает вещь, и пускаться на поиски того, что делает эту вещь тем, чем она является, значит не понимать, что сперва неплохо было бы убедиться в самом факте существования данной вещицы; называться еще не значит существовать (РЕФ. единорог).

4) … “(а ведь их – несметное множество) в одной-единственной структуре: из каждого отдельного повествования, рассуждали они, мы извлечем его модель, после чего построим из этих моделей одну большую повествовательную структуру, которую затем (в целях верификации) станем проецировать на любые конкретные повествования…” * Как будто кто-то мог всерьез спросить, глядя на камень: “Это рассказ?” (имея в виду, что он и правда не знает, рассказ ли это, а не то, что ему подсовывают камень вместо рассказа). Больше всего эта их попытка напоминает карикатуру, на которой издатель спрашивает писателя: “И это вы называете рассказом?” Впрочем, данное отступление, вскрывающее целый пласт новых идей (оставаясь при этом всего лишь фрагментом текста), выходит за рамки литературного анализа. “несметное множество” (ГЕР. множество СЕМ. множество) ** здесь слышится и ирония, и полемический задор, и даже кажущееся восхищение производительностью пишущей братии, но все это в скобках, за которые вынесена, не удостоившись упоминания, сама братия. “рассуждали они” (СЕМ. рассуждали ГЕРМ. они РЕФ. они) *** недвусмысленное указание на то, что поставленная задача осталась невыполненной. Продолжение фразы намекает на завышенные ожидания от бобовых зерен, которые они разглядывали, но это “рассуждали они” свидетельствует о том, что ничего-то они в этих зернах не углядели. Так мы приходим к выводу о необходимости отказаться от попытки проанализировать текст “S/Z” по образцу бартовского анализа “Сарразина”, ибо “Сарразин” не выбран Бартом в качестве образца, а превращен в образец, чтобы в свою очередь сделаться образцом для разбора других текстов, как и данный текст. Когда люди лишены памяти, повторять прописные истины им не лишне.

Когда я закончил, раздались отдельные робкие аплодисменты, а затем повисла оглушающая тишина – все пытались понять, надо ли обижаться и, если да, то на что. Когда я пошел обратно к своему месту, мимо моей головы просвистела связка ключей, угодив в бархатные обои. Окинув глазами зал, я увидел Дэвиса Гимбела, редактора журнала “Бесчувственный нуар”.

Гимбел потряс в воздухе кулаком и крикнул: “Иуда!”

Это прозвучало настолько театрально и неуместно, что не оставило никаких сомнений: он ничего не понял, но очень хотел показать, будто все схватил на лету.

В зале была Линда Мэллори, и мы обменялись взглядами. Кивком она дала мне понять, что оценила мой доклад по достоинству, и беззвучно поаплодировала. Я поднял с пола ключи и бросил их Гимбелу.

– Они тебе еще наверняка пригодятся, – сказал я.

Гимбел и на это обиделся и как человек, мнивший себя современным Хемингуэем, двинулся на меня с таким видом, будто собирался затеять драку. Ему быстро преградили дорогу люди из его свиты, состоявшей из четырех молодых начинающих писателей. Свита сопровождала Гимбела повсюду, хотя состав ее постоянно менялся: эти четверо тоже со временем испарятся, и их место займут другие юные дарования.

– У меня не было цели тебя обидеть, Гимбел, – сказал я.

Можно было не сомневаться, что заседание нашей секции превратится в главную сплетню конференции, что эта сплетня заживет своей жизнью и станет тем силосом, который является главной пищей этих ослов.

– Что именно тебя так задело?

– Ты… Ты ничтожный эпигон! – прошипел Гимбел, брызжа слюной.

– Ничтожный эпигон, – повторил я за ним. – Ладно.

Переведя взгляд на дверь, я увидел, что народ уже устремился к выходу, торопясь поскорее предложить свою версию драчки тем, кому не посчастливилось лично при ней присутствовать. Они будут говорить: “Я сидел прямо рядом с Гимбелом, когда все это началось” или “Я просто опешила, когда Эллисон запустил в Гимбела его же ключами”. В общем, я тоже направился к двери, и все расступались передо мной, от страха или из уважения – трудно сказать.

3

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил записку, угрожавшую мне физической расправой. Текст был накарябан на обратной стороне книжной закладки: “Я убью тебя, жалкий подражатель!” И подпись: “Призрак Уиндема Льюиса[4]». Не скажу, чтобы угроза сильно меня испугала: клоун, объявивший мне войну, был так же неспособен что-либо совершить, как и написать.

Идея рассказа. Женщина рожает яйцо. Поступает в родильное отделение, но вместо ребенка на свет появляется яйцо весом два килограмма восемьсот грамм. Врачи не знают, что делать, надевают на яйцо подгузник и кладут в инкубатор. С яйцом ничего не происходит. Тогда они сажают на яйцо мать – тоже безрезультатно. Наконец, дают матери его подержать. Та тут же привязывается к нему, называет его “моя детка”. У яйца нет ни ручек, чтобы ими пошевелить, ни голоса, чтобы заплакать. Ну яйцо, какие к нему вопросы? Женщина забирает его домой, дает ему имя, купает, заботится. Яйцо не меняется, не растет, но для матери оно “моя детка”. Женщину бросает муж. К ней перестают приходить друзья. Она воркует с яйцом, говорит, что любит его. Яйцо трескается…

Заглянул в клинику к сестре в Юго-Восточном секторе. Ни один город мира не умеет прятать свою нищету так, как Вашингтон. Всего в паре кварталов от Национальной аллеи и Капитолия, где каждый день толкутся тысячи туристов, люди завешивают разбитые окна полотенцами, чтобы защититься от дождя, а ложась спать, заколачивают досками двери на ночь. Хотя сестра жила чуть севернее зажиточного района Адамс-Морган, женскую консультацию она открыла в Юго-Восточном секторе, населенном преимущественно чернокожей беднотой. Не знаю, чего в моей сестре больше – упорства или твердости. Рядом с ней я чувствую себя лилипутом.

Я вошел в клинику через парадную дверь, и десять женских лиц одновременно повернулись в мою сторону, словно хотели спросить: “А ты что тут делаешь?” Я подошел к стойке регистратуры.

– Меня зовут Телониус Эллисон, я брат доктора Эллисон, – сказал я.

– Да быть того не может.

Регистраторшу нельзя было назвать полной, но ее было много. Она встала, обошла стойку и заключила меня в объятья. Я утонул в них, успев подумать: так вот как обнимают по-настоящему.

– Значит, ты тот брат, который писатель, – сказала регистраторша, отступая на шаг и окидывая меня оценивающим взглядом. – И такой видный.

Она крикнула куда-то вглубь коридора:

– Элеонора! Элеонора!

– Что? – откликнулась Элеонора.

– К нам тут писатель пожаловал. Собственной персоной.

– Что?

– Брат доктора Э.

Пришла Элеонора и тоже бросилась меня обнимать. На шее у нее висел стетоскоп, растворившийся в ее большой и мягкой груди, когда она меня в эту грудь вдавила.

– Доктор Э. сейчас с пациентом.

– Да, мой сладкий, – сказала регистраторша, сияя лучезарной улыбкой. – Ты пока посиди, а я ей про тебя сообщу. А если что понадобится, вот она я, только позови. Меня Ивонн зовут. Запомнил?

Я сел в пустое кресло, обитое дешевой оранжевой тканью, рядом с молодой женщиной с накладными загнутыми ногтями синего цвета. На коленях она держала маленького мальчика с сопливым носом.

– Симпатяга, – сказал я. – Сколько ему?

– Два года, – сказала женщина.

Я кивнул. Кресло оказалось на удивление удобным (что в приемных большая редкость), и я почувствовал, как все мои кричащие утренние тревоги постепенно стихают, переходя в шепот, все менее различимый в шуме окружавшей меня реальности.

– А что ты делаешь в Вашингтоне? – спросила Ивонн из-за своей стойки.

– Приехал на конференцию, – сказал я.

– Видно, ты большой человек, если в Вашингтон на конференции ездишь, – сказала она.

Я покачал головой и засмеялся.

– Нет, это конференция общества “Nouveau Roman”. Совсем не важная. Сделал утром доклад и теперь свободен.

Ивонн посмотрела на меня так, словно мои слова растворились в пространстве, не достигнув ее ушей. Кивнула, глядя куда-то мимо, и снова погрузилась в свои бумаги. Меня охватило чувство неловкости, неуместности, преследующее меня всю жизнь, чувство, будто я всегда и всюду чужой.

– Вы книги пишете? – спросила женщина с ребенком.

– Да.

– А какие?

– Романы, – сказал я. – Рассказы.

И без того чувствуя себя не в своей тарелке, я теперь не знал, как ответить, чтобы прозвучало просто и без позерства.

– Мне двоюродная сестра дала “Их глаза видели бога”[5]. Это в университете проходят. В университете округа Колумбия. Хорошая книга.

– Абсолютно с вами согласен, – сказал я.

– Она и “Тростник”[6] мне давала, – сказала женщина, придвигая сидящего на коленях сына поближе к себе. – “Тростник” – моя любимая книга.

– Блестящий роман.

– Разве это роман? – спросила она. – Там же не одна история, да и стихи тоже есть. Но вместе вроде как одно получается, не знаю, как это выразить.

– Вы прекрасно выразили.

– Я все про тот рассказ думаю, “Место в ложе”, думаю и прямо вижу себя в театре, вижу, как два карлика на сцене дерутся.

Она тряхнула головой, словно освобождаясь от наваждения, и вытерла ребенку нос.

– Вам бы следовало поступить в колледж.

Девушка засмеялась.

– Не смейтесь, – сказал я. – У вас большие задатки. Хотя бы попробуйте.

– Я и школу-то не закончила.

Я не знал, что на это сказать. Почесал затылок, обвел взглядом комнату, скользнув по другим лицам. Почувствовал свою ничтожность: от девицы с синими ногтями как-то не ожидаешь услышать ничего, кроме примитива и глупости, а она оказалась совсем другой. Глупым был я.

– Спасибо, – сказал я девушке.

Она не ответила, и, по счастью, ее как раз пригласили пройти на прием.

Вышла Лиза в белом халате со стетоскопом на шее. Я впервые видел ее в больничной обстановке. Она казалась спокойной и раскованной, но одновременно собранной, держащей все под контролем. Я гордился ею, преклонялся перед ней. Я встал, и мы обнялись – она как всегда формально и сухо, а я искренне, так что в итоге объятье вышло вдвое теплее, чем обычно. От неожиданности она даже слегка покраснела.

– Мне еще надо посмотреть двух больных, и потом поедем, – сказала Лиза. – Ты удачно попал: пикетчиков наших нет. То ли в церковь ушли, то ли на шабаш. Тебя тут не обижают?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

“Новый роман”, или “антироман” – название литературного направления постмодерна во французской прозе, сложившегося в середине XX века и противопоставившего свои произведения социально-критическому, с разветвленным сюжетом и множеством персонажей, роману бальзаковского типа.

2

Выдержки из эссе Ролана Барта в следующей главе приводятся (иногда с незначительными изменениями) в переводе Г. Косикова и В. Мурата.

3

Возьмем еще одну паузу, как ранее в основном тексте, и поясним: по сути, нам предлагается использовать пять основных кодов, по которым можно классифицировать любое означающее в разбираемом тексте. Ниже я перечислю эти коды не по степени важности, а в том порядке, как они были упомянуты. Герменевтический код охватывает такие (формальные) единицы, которые подразумевают, наводят на мысль, заключают в себе, содержат, длят, расшифровывают/разрешают какую-либо загадку. Семы существуют без привязки к персонажу, месту или предмету и приводятся для достижения некоторого подобия тематического поля: нам рекомендуется сохранять за ними право на “непостоянство и хаотичность, благодаря чему они начинают напоминать пылинки, мерцающие смыслом”. (Иными словами, любая ассоциативная ахинея – неплохой способ добавить смыслы и, что более важно, пробудить интерес.) Кроме того, следует избегать структурации символического поля, сохраняя открытость к поливалентности и обратимости. Истинный смысл текста может быть прямо противоположен тому, что лежит на поверхности, ибо любой текст, как любой позитив, несет в себе контуры своего негатива. Действия (образующие проайретический код) намечены пунктиром, поскольку любая последовательность – это “всего лишь результат читательского искусства”, чтение аккумулирует перечень общих обозначений совершаемых действий (сидение, умирание, возмущение, засыпание), и эти обозначения формируют последовательности, которые возникают лишь тогда и постольку, когда и поскольку им можно дать название, и возникают не вследствие дедуктивных или индуктивных рассуждений, а вследствие рассуждений эмпирических, ибо какая-то (нелогическая) причина для их возникновения все же имеется. И наконец, культурные коды, которым сравнительно легко дать определение, ибо они есть суть референции, отсылающие к системе знаний или к определенной области знаний (медицине, литературе, истории), опирающейся на всю совокупность знаний и не окрашенную локальным колоритом. (РЕФ. культура). (Прим. автора.)