Играй, Вера

ГЛАВА 8. РИТУАЛ ИНКОРПОРАЦИИ

Прошло три дня. Три дня темноты в комнате без окон, прерываемые лишь его приходами. Он приносил еду – простую, как для слуги: хлеб, похлебку, чай. Ставил на пол и уходил, не глядя на нее. Выпускал всего несколько раз в день в уборную: утром, поздно вечером и один раз днем. Иногда Вера слышала, когда он был дома, как он играет на рояле – сложные, виртуозные пассажи, полные мрачной силы. Играл он так же, как жил – безжалостно, безупречно технично, с ледяной страстью.

На четвертый день он вошел утром и, не говоря ни слова, бросил на коврик к её ногам сверток. Вера развернула его механически. Внутри было простое темно-синее платье из дешевой ткани, бесформенное и длинное, и пара стоптанных туфель. Униформа прислуги. Униформа рабыни.

– Надень. Выйди через пять минут.

Когда она вышла в гостиную, он стоял у рояля, держа в руках тонкий кожаный ремень. Его глаза медленно обошли её с ног до головы, и на его губах появилось что-то вроде удовлетворения.

– Лучше. Теперь ты выглядишь соответственно своему положению. – Он бросил ремень на рояль. – Сегодня мы начнем твое настоящее обучение. Подойди.

Она подошла, опустив глаза. Он впился пальцами в её скулы, заставив поднять глаза.

– Первый урок: благодарность. Ты должна быть благодарна мне за каждый прожитый день. За каждый глоток воды. За то, что твой отец еще дышит. Твое тело, твой разум, твоя душа – всё это мое. И я буду распоряжаться ими, как считаю нужным.

Его рука скользнула с её лица на шею, затем ниже, на грудь, ощупывая её через грубую ткань платья.

– Второй урок: послушание.

Ты будешь выполнять мои приказания мгновенно и без вопросов. Любой твой отказ, любая попытка сопротивления… – Он не договорил, но его пальцы впились ей в плечо так, что она едва не вскрикнула. – …будет стоить твоему отцу части его скудного пайка. Поняла?

– Поняла, – прошептала она.

– Громче.

– Поняла!

Он отпустил ее, и она пошатнулась.

– Хорошо. Теперь продемонстрируй свою благодарность. Разденься.

На этот раз в его голосе не было приказа. Была суровая констатация факта. Она замерла, уставившись на него в ужасе. Они стояли посреди гостиной, залитой утренним светом.

– Я.. я не могу…

– Можешь. – Он не повысил голос. – Или ты предпочитаешь, чтобы твой отец сегодня провел ночь в карцере? Без воды? Без тепла? Вспомни, как ты дрожала в темноте. Он будет дрожать так же.

Слезы потекли по её лицу, но пальцы сами потянулись к пуговицам. Платье упало на пол. Она стояла перед ним, пытаясь прикрыться руками, чувствуя, как жжет её кожа под его взглядом.

– Руки по швам, – мягко сказал он. – Я хочу видеть, за что плачу твоему отцу его жизнью.

Он подошел ближе, его пальцы провели по её ключицам, затем опустились ниже, скользнули по ребрам, остановились на бедрах. Это был не жест желания, а жест собственника, осматривающего свой скот.

– Ложись на пол. На спину, Вера.

Она послушно легла, чувствуя ворс ковра на голой коже. Он встал над ней на колени, раздвинул её ноги. Он не спешил, его глаза изучали ее, словно читая карту её унижения.

– Третий урок: терпение. – Его голос был тихим, почти ласковым. – Ты научишься терпеть. Боль. Унижение. Мое прикосновение. Ты научишься принимать это как должное.

Приказ «Ложись на пол. На спину» прозвучал как заключение приговора. Последовавшие за этим минуты стали для Веры окончательным посвящением в вещь. Он делал это методично, бесстрастно, его глаза изучали каждую её судорогу, каждую предательскую слезу. Он заставлял смотреть на себя, и в её взгляде, полном ненависти, он, казалось, искал подтверждение своей власти. Когда его ритм сменился яростной разрядкой, Вера поняла: он добился своего. Сломил.

И в его глазах, всегда таких непроницаемых, она увидела тот самый темный огонь, который пугал её больше всего – смесь ненависти, одержимости и чего-то еще, чего она не могла понять.

С последним, сокрушающим толчком он издал низкий стон, и его тело на мгновение обмякло на ней. Он лежал, тяжело дыша, его губы были у её уха.

– Ты моя, – прошептал он хрипло. – Отныне и навсегда. В этом мире нет силы, которая сможет тебя у меня отнять.

Он поднялся, поправил одежду. Его лицо снова стало бесстрастным. Он бросил ей её же платье.

– Оденься. Приберись в комнате. А вечером… – Он повернулся к ней спиной, направляясь к выходу. – …ты сыграешь для меня. Что-нибудь бодрое. Чтобы я видел, что ты усвоила урок благодарности.

Дверь закрылась. Вера лежала на ковре, чувствуя, как его семя вновь вытекает из нее, смешиваясь с её слезами. Она понимала, что только что прошла не просто через очередное унижение. Это был ритуал. Церемония её окончательного посвящения в собственность Максима Воронова. И самый страшный урок был в том, что её тело, преданное ей, начало отзываться на его яростные толчки предательской волной жара, от которой горело все её существо стыдом.

ГЛАВА 9. УПРАВЛЕНИЕ АФФЕКТОМ ТРЕТЬИХ ЛИЦ

Кабинет Воронова был идеально стерилен. Ни лишних бумаг, ни пыли на полках. Как и его ум – хищный, выверенный инструмент. Но сегодня в его безупречной системе наметился сбой. Образ Веры, её испуганное, трепетное лицо, всплывало с навязчивой частотой, мешая концентрации.

Его грубо вывел из раздумий звонок внутреннего телефона.

– Товарищ майор, прибыл тот… «архивариус». Ждет в шестом допросном.

– Сейчас буду, – голос Воронова прозвучал ровно, без единой нотки усталости или раздражения.

Коридоры Лубянки поглощали его шаги. Младшие оперативники, завидя его, инстинктивно выпрямлялись и отводили взгляд. Он был не просто начальником. Он был воплощением системы – неумолимой, карающей и абсолютно предсказуемой в своей непредсказуемости. Шептались, что Воронов чует страх за версту, как гончая чует дичь.

И это была правда.

В шестом допросном пахло хлоркой и чужим потом, смешанным с запахом оружейной смазки от маузера в кобуре на спинке стула. За столом сидел немолодой, ухоженный мужчина в дорогом, но немарком костюме – «архивариус». Настоящее имя не имело значения. Это был кадровый разведчик противника, резидент сети, которую полгода выкуривали с кровью. Он не был испуганным обывателем. Его глаза, серые и спокойные, встречали Воронова с отстраненным любопытством.

Воронов сел напротив, откинулся на спинку стула. Не спеша достал портсигар.

– Итак, – начал он без предисловий, – ваша «библиотека» закрывается. Шеф-повар арестован в Берлине, «официанты» – здесь. Остались лишь старые каталоги. Которые вам и предстоит обновить.

«Архивариус» молчал. Он был готов к пыткам, к давлению, к унижению. Он был профессионалом.

Воронов выпустил струйку дыма.

– Вам не будут ломать кости. Не будут бить током. Это бессмысленно. С вами будут говорить.

– О чем? – впервые промолвил задержанный. Голос был глухим, но твердым.

– О вашей дочери. Маргарите. – Воронов увидел, как зрачки собеседника на секунду расширились. Едва заметно. Но ему было достаточно. – Ей семнадцать. Талантливая пианистка. Мечтает о консерватории. Сейчас она гостит у тетушки в Риге. Вполне безопасный город. Пока.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– Мы не тронем ее. Мы предоставим ей стипендию. Лучших педагогов. Она будет играть Моцарта в Большом зале. Или… – Воронов взглянул на кончик своей идеально отчищенной туфли, – …она исчезнет. Не как дочь шпиона. Как статистика. Несчастный случай. Болезнь. Выбор за вами. Но выбирайте сейчас. Мое время дорого.

В кабинете повисла тишина. «Архивариус» смотрел в стол. Все его тренировки, вся подготовка рушились об одну-единственную, незащищенную точку. О любовь.

– Вам не нужны каталоги, – тихо сказал он. – Вам нужен доступ. К системе.

– Умно, – почти улыбнулся Воронов. – Вижу, мы друг друга поняли.

Он встал и вышел, не оглядываясь. Он знал – дело сделано.

Его пальцы, только что державшие портсигар, чуть дрожали. Не от волнения. От адреналина. От сладкой, пьянящей власти над чужими судьбами. Мысленно он уже составлял шифрограмму в Берлин. Это был его наркотик. Его единственная настоящая страсть.

До вечера с Верой оставалось несколько часов.

ГЛАВА 10. ДЕСТРУКТИВНАЯ РЕКРЕАЦИЯ

Он вошёл в гостиную, ещё не сняв шинель. Холодный воздух с улицы потянулся за ним шлейфом. Вера замерла у рояля, став частью вечерних сумерек.

Воронов медленно подошёл, не глядя ей в глаза. Его пальцы в кожаной перчатке скользнули по её запястью – бегло, почти невесомо, но кожа под этим прикосновением вспыхнула ледяным огнём. Он наклонился к её шее, втягивая воздух, будто пытаясь уловить аромат её страха – густой, пряный, знакомый до боли.

– Пахнешь тишиной, – прошептал он ей в волосы. – И ожиданием. Это скучно.

Его дыхание обожгло кожу. Она не дрогнула, научившись замирать даже когда внутри всё кричало.

Следующие дни слились в череду унизительных ритуалов. Утро начиналось с того, что она должна была явиться к нему в спальню, раздеться и ждать его приказа. Иногда он лишь с клиническим интересом осматривал ее, заставляя поворачиваться, касаясь следов его насилия – и физических, и душевных. Иногда пользовался ею быстро и безэмоционально, словно выполнял гигиеническую процедуру. Но чаще он растягивал процесс, наслаждаясь её унижением, заставляя её просить – просить о еде, о воде, о возможности выйти в уборную.

Однажды вечером он привел её в гостиную и указал на рояль.

– Играй, Вера.

Она села, её пальцы автоматически легли на клавиши. Она начала играть Шопена – тот самый ноктюрн, что любила её мать.

– Нет, – резко оборвал он. – Не эту буржуазную гниль. Играй то, что я велел выучить.

Она переключилась на бравурный советский марш. Пальцы выбивали деревянный ритм, а внутри все сжималось в комок ненависти и тоски.

Он подошел сзади, его руки легли на её плечи.

– Не так. С чувством. Ты должна играть так, будто веришь в каждую ноту. – Его пальцы впились в её кожу. – Или ты не веришь?

Она молчала, глотая слезы.

– Отвечай!

– Я.. я верю, – выдавила она.

– Лжешь, – прошептал он у её уха. Его руки соскользнули с плеч на грудь, грубо сжимая её через ткань платья. – Но ничего. Я научу тебя правде. Играй громче.

Она играла, а он касался ее, его руки скользили по её телу, будто аккомпанируя убогой мелодии. Он раздвинул ей ноги и прижался к ней сзади, немного наклонив её к роялю, его дыхание становилось все тяжелее. Она пыталась сосредоточиться на музыке, но её пальцы сбивались, фальшивили.

Внезапно он резко вошел в нее. Она вскрикнула, и её руки громко шлепнулись по клавишам, вызвав какофонию звуков.

– Никто не говорил останавливаться, – прошептал он, двигаясь в такт маршу. – Играй. Играй, сука!

Слезы заливали её лицо, пальцы скользили по клавишам, извлекая уродливые, разорванные аккорды. Каждый его толчок вгонял её в стул, её тело вздрагивало, а из-под пальцев вырывались все более диссонирующие звуки. Это была пародия на музыку, сопровождение к её поруганию.

Он ускорил движения, его руки сжали её бедра, и марш превратился в неистовую, дикую пляску. Рояль стонал под ними, клавиши звенели, а её рыдания смешивались с его тяжелым дыханием.

Когда он закончил, наступила оглушительная тишина. Он отступил, поправил одежду. Она сидела, опустив голову на клавиши, её спина вздымалась от беззвучных рыданий.

– Вот видишь, – сказал он, и в его голосе прозвучала странная удовлетворенность. – Даже из тебя можно извлечь нужные звуки. Нужно лишь приложить достаточно… усилий.

Он ушел, оставив её сидеть за роялем. Она медленно подняла голову и увидела в полированной поверхности крышки свое отражение – заплаканное, разбитое, чужое. И тогда она поняла самую страшную правду. Он ломает её не только болью и страхом. Он стирает грань между болью и наслаждением, между ненавистью и зависимостью, заставляя её тело отзываться на его прикосновения предательским трепетом. И в этом вихре унижения рождалось что-то новое. Чудовищное. Связь.

ГЛАВА 11. СОЦИАЛЬНЫЙ ТЕСТ НА УЗНАВАЕМОСТЬ

Спустя две недели он вошел в её каморку без стука. Вера инстинктивно прижалась к стене. Он бросил на коврик сверток с новым платьем – темно-бордовый бархат, простой, но дорогой, и шляпную коробку.

– Надень. Через час мы едем, – голос был ровным, лишённым интонаций, будто он сообщал о выезде на служебное задание.

В машине, плывущей по тёмным улицам, он смотрел на её профиль, выхваченный светом фонарей. Риск. Безумный, почти оскорбительный для его профессионализма риск. Привести её в самое логово. Но в этом был расчёт, холодный и многослойный. Проверка. Если она дрогнет здесь, под сотнями глаз, – материал бракован. Эксперимент можно завершить без сожалений.

И ещё – маскировка. Хорошо подобранная шляпка с вуалью скрывала верхнюю часть лица, размывая знакомый разрез глаз. Ярко подкрашенные по моде губы меняли геометрию рта. Строгое тёмное платье делало её похожей на сотню других женщин из обслуги номенклатуры – изящной, но безликой. Чтобы узнать в ней Веру Зорину, нужно было вглядываться. А кто станет пристально вглядываться в спутницу майора Воронова? Это было бы верхом бестактности и самоубийственной глупости.

Он провёл пальцем по её вуали, поправляя складку.

– Запомни, – сказал он тихо, не глядя на неё. – Ты – моя спутница. Только. Твой голос сегодня принадлежит мне. Твоё лицо – тоже.

Они ехали не просто в театр. В Большом давали новую патриотическую оперу «Тихий Дон», и после премьеры в одном из грандиозных фойе устраивался официальный приём. Это был не светский раут, а смотр лояльности, ритуал в смокингах и парадных мундирах. Воздух был густ от запаха дорогого табака, пудры и страха, тщательно скрытого под улыбками.

Воронов провёл её через толпу. Его манеры были безупречно-холодны. Он здоровался за руку, произносил нужные фразы, представлял её просто: «Моя спутница, Вероника». Никто не задавал лишних вопросов. В его мире красивая, молчаливая женщина на руке у майора ГБ была таким же атрибутом статуса, как служебная «эмка».

Он усадил её за один из маленьких столиков с тяжёлой бархатной скатертью, где уже сидели несколько человек – пожилой генерал с молодой женой, директор завода, молодой капитан из комендатуры. Принесли шампанское и канапе. Начались разговоры. Говорили о планах, о международной обстановке, осторожно шутили. Воронов вставлял реплики – точные, сухие, от которых смеялись чуть громче, чем следовало. Он играл роль, а Вера была частью его камуфляжа.

Именно тогда она поймала на себе взгляд.

Молодой капитан смотрел на неё. Не с похабным любопытством, а с открытым, почти наивным восхищением. А потом – с нахмуренным вниманием. Его взгляд скользнул по её лицу, скрытому вуалью, задержался на её руках, бессильно лежавших на коленях, на том, как она инстинктивно отстранилась, когда Воронов поправлял ей складку платья. Это был не просто взгляд. Это была попытка разглядеть. Уловить что-то знакомое сквозь маскировку.

Вера опустила глаза, но было поздно.

Воронов не повернул головы. Не изменил выражения. Но его рука, лежавшая поверх её на столе, медленно, почти незаметно сжалась. Пальцы превратились в стальные тиски. Кости хрустнули. Она едва сдержала вскрик. Он ослабил хватку, но не убрал руку. Его ладонь стала холодной и влажной.

– Улыбнись, – прошептал он ей в самое ухо, пока генерал напротив говорил тост. Голос был шёлковым, но в нём вибрировала сталь. – Или твой отец сегодня будет ночевать не в бараке, а в карцере. С крысами.

Она улыбнулась. Улыбка была ледяной маской. Капитан, увидев её, нахмурился ещё больше и наконец отвернулся.

Оставшуюся часть вечера Воронов был безупречен. Но его шутки стали чуть острее, ядовитее. Он завёл разговор о «легкомыслии», о «ненадёжных элементах», о важности чистоты не только дел, но и помыслов. Все это звучало как общая болтовня, но каждый слог был отточенным лезвием. Он не смотрел на капитана, но каждый его смешок, каждый жест был направлен туда, будто метка.

Воздух вокруг их столика сгустился до железа.

В машину он усадил её молча. Молча сел сам. Шофер наглухо задернул стеклянную перегородку.

Пространство в салоне было живым, пульсирующим, наполненным его невысказанной яростью.

Он не кричал. Не бил. Сидел, уставившись в тёмное стекло, и его профиль был высечен из гранита. Но Вера видела: челюсти сжаты так, что выступили бугры на скулах. Большой палец его правой руки медленно, с невероятным напряжением тер указательный, будто стирая с кожи невидимую грязь. Дыхание стало тяжёлым и прерывистым, как у человека, поднимающего непосильный груз.

Он молчал всю дорогу. И это молчание было плотиной, трещащей по швам. Она знала – вот-вот хлынет поток.

Едва дверь квартиры закрылась, он повернулся. Его лицо потеряло всякую человеческую выраженность. Глиняная маска, из-под которой проглядывало нечто древнее и беспощадное.

– Дрянь, – выдохнул он. Слово было тихим, шипящим, как пар из лопнувшего котла.

Она отпрянула.

– Я… я ничего…

– Молчать! – Его голос – низкий, хриплый рык. – Я видел. Видел, как он вглядывался. Как он пытался понять, что я прячу под вуалью. Думала, он тебя спасёт, эта паршивая дворняга? Думала, он увидит в тебе человека?

Он схватил её за плечо, пальцы впились в бархат и плоть. Она закричала. Он бросил её на пол.

– Ты специально? Этим своим видом жертвы? Этими глазами, которые он пытался разглядеть?

Его движения стали резкими, порывистыми. Он не бил её – он сорвал шляпку и швырнул в стену. Потом, одним рвущим движением, вцепился в ворот платья. Дорогая ткань с громким, неприличным звуком поползла по швам. Это был не акт раздевания, а акт уничтожения. Уничтожения того камуфляжа, под которым кто-то осмелился разглядывать его собственность.

– Тебе понравилось, что кто-то пытался увидеть тебя? Настоящую? – он был над ней, дыхание обжигало лицо. – Что он учуял под маской? Мою слабость? Мою тайну?

Он не договорил. Слово застряло в горле, и эта невозможность высказаться окончательно свела его с ума. Ярость, копившаяся весь вечер, нашла выход.

То, что последовало, уже не было наказанием. Это был слепой, разрушительный шторм. Его удары были хаотичными, слова – бессвязным потоком ненависти, обращённой не столько к ней, сколько к тому, что её посмотрели не так. Как на загадку. Как на человека.

Когда буря стихла, он стоял над ней, тяжело дыша. В его глазах, на миг, промелькнуло нечто вроде изумления – от самого себя, от той бездны.

Он отвернулся, поправил манжет.

– Убери этот бархат, – бросил он хрипло. – И вымой пол. Здесь воняет чужим любопытством.

Дверь в кабинет закрылась. Вера лежала на полу в лохмотьях платья. И понимала главное: его ярость была паникой. Паникой хищника, чью самую ценную, тщательно спрятанную добычу не просто увидели – попытались рассмотреть. И в этой панике впервые проглянуло нечто человеческое. Самое тёмное. Самое опасное.

Ревность не просто к женщине. Ревность к своей тайне.

ГЛАВА 12. АСТЕНИЯ С ЭЛЕМЕНТАМИ БРЕДА

Она не двигалась. Лежала на полу в прихожей, среди клочьев бархата и собственного стыда, и слушала. Его шаги в гостиной – сначала яростные, тяжёлые, будто он пытался затоптать в паркет собственную ярость. Потом они стали медленнее, ровнее. Затем – тишина.

Прошёл час, может, два. Дверь из гостиной скрипнула. Он вошёл без свечи, лишь силуэтом в свете уличного фонаря из окна. Остановился над ней. Она зажмурилась, готовясь к новому удару, к пинку, к чему угодно.

Но он молча наклонился, поднял её на руки – легко, будто ничего не весящую, – и отнёс в его спальню. Не в её каморку. Уложил на свою кровать, накрыл одеялом, не смотря ей в глаза, будто совершал необходимую, но неприятную процедуру. Его пальцы, касавшиеся её кожи, были холодными и точными.

Он развернулся и ушёл. Но не в кабинет. Она слышала, как он вернулся в прихожую, как зашуршала тряпка, зазвенела щётка в ведре. Он убирал. Стирал следы их скандала, её крови, его пота, её унижения. Звуки были методичными, бесстрастными. Это был не акт заботы. Это было заметание следов преступления. Очищение пространства. Возвращение контроля.

Потом он вернулся в спальню, снял китель, лёг рядом. Не прикасаясь к ней. Лежал на спине, направив взгляд в потолок, его дыхание было ровным и искусственно спокойным. Воздух в комнате густел от невысказанного.

– Ты не должна заставлять меня так делать, – наконец произнёс он в темноту. Голос был глухим, без интонации. Не оправдание, а констатация факта. – Ты должна быть только моей. Не вызывать… внимания. Ничьего. Понимаешь?

Она не ответила. Не могла.

– Молчание – знак согласия, – тихо сказал он и повернулся на бок, спиной к ней.

Наступило молчание, густое и полное взаимного оцепенения. Его ярость кончилась, оставив после себя пустоту, звенящую от подавленных слов. А её ужас трансформировался в новое, изнурительное состояние – ожидание. Ожидание того, что эта новое «безветрие» окажется лишь затишьем перед ещё большей бурей.

Утром он встал, будто ничего и не было. Ни ярости, ни ночных слов. Механическая корректность. Он принёс ей новое, простое платье, бросил на кровать.

– Оденься. Приготовь завтрак.

Но когда она, шатаясь, попыталась пройти мимо него на кухню, его рука легла на её талию – не грубо, но твёрдо, на миг задержав её. Ни слова. Просто напоминание: я здесь. Контроль здесь.

Он уселся в кресло, закрыл глаза.

– Читай вслух. «Краткий курс».

Она читала монотонно, каждое движение отзываясь болью в избитых мышцах. Он будто дремал. Но стоило ей пропустить абзац – глаза тут же открывались.