Играй, Вера

– С начала, – мягко.

Она читала. А он смотрел на нее. Тяжелым, изучающим взглядом. Видел не ее, а свое отражение в её надломленности.

Наступило зыбкое перемирие. Побои сменились иной пыткой. Теперь за пересоленный суп, фальшивую ноту, секунду промедления он не поднимал руку. Он невозмутимо сообщал, что ждет её отца. Лишение передачи. Карцер. Скудный паек.

Он заставлял её самой писать приказы в тюремную администрацию. Дрожащей рукой она выводила слова, обрекавшие отца на голод. Каждая записка – удар ножа. Он наблюдал за её мукой с клиническим интересом.

– Ты сама подписываешь ему приговор. Каждая твоя ошибка – твой выбор. Помни это.

Как-то раз он бросил ей конверт.

– От твоего отца.

Внутри застыл лед. Она сломала печать дрожащими пальцами. Несколько строк: «Доченька, я жив. Держись».

Слезы хлынули. Она прижала бумагу к груди, рыдая.

– Я разрешил ему написать. За примерное поведение. Видишь? Я могу быть милосердным.

Она прижимала бумагу, но во рту был пепел. Не милость. Демонстрация власти. Даже эта простая радость стала товаром, который он выдавал в обмен на покорность.

Это зыбкое перемирие длилось ровно до тех пор, пока её измученная психика могла удерживать тело в напряжении. Сначала – лишь легкий озноб, который она списала на вечный холод в его квартире и в собственной душе. Но к вечеру жар накатил стеной, сметая все построенные ею хлипкие барьеры. Она рухнула на пол в каморке, и на этот раз её падение было не метафорой.

Очнулась в его постели. Голова раскалывалась, тело горело. Сквозь горячий туман – его лицо. Он прикладывал ко лбу мокрое полотенце. Прикосновения – точные, собранные.

– Ты заболела. – В голосе ни жалости, ни раздражения. Рациональный анализ. – Глупо. Не вовремя.

Он сам ухаживал. Приносил воду, вливал горькое лекарство, менял пропотевшее белье. С той же клинической эффективностью, что и на допросах. В бреду чудились голоса. Плач матери. Стук колес. Его шаги.

Жар сжигал её изнутри, в бреду образы мелькали, как обрывки пленки. И сквозь этот хаос прорвался ясный, чистый звук – скрип двери кабинета отца. Пахло старыми книгами и яблоками.

– Верочка, иди сюда. Смотри.

Он стоял у телескопа, наведенного в ночное окно. Его пальцы, тонкие и длинные, поправили окуляры.

– Видишь, вон та звезда? Яркая, в созвездии Лиры. Её свет шел до нас две с половиной тысячи лет. Представляешь? Он покинул ее, когда на земле еще не было ни Христа, ни Платона. И только сейчас дошел до нас.

Она, прильнув к холодной металлической трубке, смотрела на крошечную точку алмазного огня.

– Она… еще существует?

– Возможно, уже и нет. – Отец положил руку ей на плечо. – Звезды рождаются и умирают. Но их свет – вечен. Так же и со свободой, дочка. Её можно попытаться уничтожить в источнике. Но её свет будет еще долго идти сквозь время. И дойдет до тех, кто будет готов его увидеть.

Он повернул её к себе. Его глаза за очками были серьезными и печальными.

– Помни Коперника и Галилея. Их сожгли, заточили, пытались заставить молчать. Но истина, которую они несли, оказалась сильнее всех костров. Потому что она – как свет далекой звезды. Её не догонишь и не погасишь.