Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке
После успешного выполнения различных коминтерновских заданий в Турции, Германии и Мексике он был выдвинут на пост главного советника при Сунь Ятсене.
Еще за год с лишним до прибытия Бородина в Кантон китайские коммунисты, в том числе и молодой студент Мао Цзэдун, руководимые Войтинским и Марингом, выразили желание создать общий фронт с Гоминьданом.
В манифесте Китайской компартии по этому поводу было заявлено, что рабочие этого демократического общего фронта должны составить независимый класс и, развивая свою организацию и военные качества, создать вместе с крестьянской беднотой советскую форму правления и диктатуру пролетариата.
Сунь Ятсен нуждался в поддержке иностранных держав, но не нашел ее ни у Англии, ни у Франции, ни тем более у Японии. Для них он был слишком левый. Отношение к Китаю Соединенных Штатов, обычно благожелательное, не отличалось особенно заинтересованностью в партии Гоминьдана и в ее политических замыслах. Кроме того, в Пекине существовало правительство, признанное почти всеми державами мира. Оставалась, таким образом, только Россия, сама проходившая через родовые муки созидания нового строя. Еще в 1923 году Сунь Ятсен послал в Москву Чан Кайши, ближайшего советника и помощника, для изучения на месте политической и экономической системы новой России.
Поэтому Сунь Ятсен и пошел так охотно на предложение Бородина преобразовать Гоминьдан по образцу Российской партии большевиков со всеми присущими ей органами. Бородин переработал конституцию[6] Гоминьдана и придал ей дух и характер конституции ВКП(б).
Следующим шагом Бородина в реорганизации Гоминьдана было открытие его рядов для вступления в них отдельных китайских коммунистов «для укрепления мощи революционных элементов страны».
Для коминтерновских советников и инструкторов Красной армии прежде всего важно было выяснить, насколько тесно они могли сотрудничать с китайскими политическими и военными деятелями. Были ли они настоящими революционерами или только оппортунистами? Можно ли было верить им, полагаться на них, тратить на них деньги, снабжать их оружием? В Ван Цзинвэе они нашли человека, готового на самое широкое сотрудничество, которое только он мог оказать. Пятнадцатью годами ранее такое же сотрудничество он оказал японским оккупационным войскам и служил верой и правдой Японии до самой смерти.
В генерале Фэн Юйсяне, наиболее влиятельной фигуре на северо-западе Китая, они встретили типичного представителя китайского оппортунизма, особи, оставляющей любой другой оппортунизм далеко позади. В Чан Кайши они наткнулись на человека исключительной решительности и цельности, ставящего Китай и китайский народ превыше всего.
Разрешению этой важной загадки препятствовал ряд причин, таких, как незнание языка, местных условий, особенностей китайского быта. И все же коминтерновские советники питали уверенность, что им удастся переделать китайских вождей на коммунистический лад, если будут верно учтены их особенности.
Коминтерновские советники и красноармейские инструкторы находились при Центральном отделе, как называлось советское посольство в Пекине со всеми его политическими, разведывательными и военными службами, и при четырех группах: кантонской, калганской, тяньцзиньской и кайфенской.
Самая большая была кантонская группа, бюджет которой составлял 300 000 американских долларов в год. Центральный отдел и группы калганская (северо-запад Китая и армия генерала Фэн Юйсяна) и кайфенская (провинции Хубэй и Хэнань) расходовали в месяц на свои операции от 10 000 до 15 000 американских долларов. Оперативный расход самой маленькой группы (тяньцзиньской) составлял 1500 американских долларов в месяц. В отличие от других групп она не выполняла функций советников и инструкторов, а ведала разведкой и разложением русского отряда генерала Нечаева при шаньдунском губернаторе Чжан Цзучане.
Южный сектор
Кантонская советская группа была генералом Галеном-Блюхером, главным военным советником при высшем командовании гоминьдановских вооруженных сил. Им была учреждена военная школа[7] на острове Вампу близ Кантона[8], создан Военный совет при гоминьдановской армии и Генеральный штаб.
На пароходах из Владивостока регулярно прибывало оружие из захваченных в Приморье арсеналов белых армий. Отобранные офицеры Красной армии заполнили в качестве советников и инструкторов ответственные посты во всех учреждениях Гоминьдана и его вооруженных силах. Особое внимание обращалось на отделы разведки и контрразведки, пропаганды, политического обучения и специальной службы, выполнявшей секретные задания Коминтерна.
В 1925 году Блюхера заменил Синани, а затем комкор Кисанко. За это время советская группа значительно проникла в политический и военный аппараты Гоминьдана. В рапорте военному атташе Егорову в Пекине Кисанко докладывал, что «нам удалось захватить хорошие места в Национально-революционной [гоминьдановской] армии. Но пока невозможно проникнуть глубже, для захвата полного контроля из-за недостатка советников и почти полного отсутствия переводчиков»[9].
О своей работе в Военном совете, где он был руководящим началом при председателе его Ван Цзинвэе, Кисанко докладывал: «Военный совет является умом и сердцем Национально-революционной армии (НРА). Несмотря на самостоятельную власть военных губернаторов и их нежелание подчиняться, совет в короткое время завоевал доверие и преданность НРА. Мы делаем все возможное, чтобы вести нашу работу в совете в верном направлении».
Относительно деятельности советской группы Кисанко сообщал, что главное внимание уделялось политической подготовке боевых единиц. Проектировалось создание политического центра при Военной академии и школе в Вампу. Генеральный штаб, во главе которого стоял комдив Рогачев, должен был стать административным органом Гоминьдановской партии.
Большая работа шла в верхах и низах, направленная на сведение на нет власти военных губернаторов. Кисанко настаивал на увеличении советской группы и упоминал, что этот проект уже был утвержден Ворониным, предшественником Егорова, была составлена смета и расходы отнесены за счет Москвы.
В конце доклада Кисанко выражал недовольство, что шифр имелся у Бородина, служащие которого небрежно обращались с военными телеграммами.
Основательные опасения
Идеалист-революционер Сунь Ятсен искал в каждом китайском гражданине, в каждой китайской партии, ставивших родину и ее народ выше личных интересов, сотрудников и соратников для развития китайской революции. Вот почему вначале он так охотно откликнулся на предложение китайской коммунистической партии сотрудничать с Гоминьданом. И вместе с тем у него были сомнения, не имело ли целью это сотрудничество подчинение Гоминьдана коммунистическому руководству?
Еще во время переговоров с Иоффе, в секретном интервью с американским послом Шурманом, Сунь Ятсен запросил его о реакции Соединенных Штатов, Англии, Франции, Германии и Италии по поводу иностранной интервенции в Китае сроком на пять лет с военной оккупацией губернских центров и контролем железных дорог, водных путей сообщения, портов, почты и телеграфа. По идее Сунь Ятсена, эта опека должна была подготовить китайское население к всенародному избранию правительства и предохранить Китай от судьбы, постигшей Россию, то есть от захвата его одной динамической и воинствующей партией. С подобным предложением Сунь Ятсен обращался к Версальской конференции. Но иностранные державы оставались холодными к его предложению.
Только что закончилась, не дав никаких положительных результатов, интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке, и повторять неудавшийся опыт ни у кого не было желания.
В 1924 году по инструкции из Москвы китайские коммунисты начали вступать в партию Гоминьдан. За два года до этого коммунисты заявили о желании создать с Гоминьданом «общий фронт» с тем, чтобы «в союзе с крестьянской беднотой основать диктатуру пролетариата»[10].
Теперь в меморандуме по поводу вступления коммунистов в Гоминьдан представитель Коммунистической партии Китая объяснил причины этого решения:
«Мы считаем, что соединение различных революционных групп в „общий фронт“ не дало достаточной силы. Поэтому мы нашли необходимым примкнуть к Гоминьдану и влиться в него с тем, чтобы в координированных шагах мы могли бы принять участие в нашей национальной революции под водительством Сунь Ятсена и под общей дисциплиной нашей партии.
Мы примыкаем к этой партии потому, что у нас есть что дать ей и делу китайской национальной революции, и отнюдь не потому, что у нас есть какое-то намерение использовать существующее положение для пропаганды коммунизма от имени Гоминьдана.
Мы примыкаем к этой партии как отдельные лица, а не как масса. Можно сказать, что мы принадлежим сразу двум партиям…
Прежде чем примкнуть к ней, мы изучили теорию и ее применение на практике. Сунь Ятсен позволил нам сохранить наши отношения с китайским отделом Третьего интернационала. Следовательно, наше присоединение к Гоминьдану – дело открытое и честное, а не движение с заведомой целью.
Наоборот, мы считаем, что, присоединяясь к этой партии и являясь ее членами, мы должны проводить в жизнь ее политическую программу и придерживаться ее устава. Мы подчиняемся дисциплинарным мерам наказания партии, если мы провинимся в чем-либо»[11].
Но в конце меморандума было сделано следующее пояснение: «Я надеюсь, что, допустив нас присоединиться к партии, наши старшие товарищи не будут проявлять подозрительности в отношении нас или предпринимать меры предосторожности, если они считают неправильным наше присоединение к их партии, то это всегда можно обсудить. Поскольку это может быть полезным для партии, соображения, приведшие нас к вступлению в нее, могут принудить нас и оставить ее. Подозрения и меры предосторожности будут только помехой на пути к дальнейшему развитию партии, поэтому желательно, чтобы это было признано теперь же, а всевозможные помехи были устранены в самом начале реорганизации Гоминьдана».
Сунь Ятсен пошел на создание «общего фронта» с коммунистами и на допущение их в состав Гоминьдановской партии исключительно на основании заверений Маринга и Иоффе, что в коммунистических кругах Китая и в задании Коминтерна совершенно нет стремления советизировать Китай. На практике же получилось совершенно иное.
С отъездом Сунь Ятсена в Пекин усилилась подрывная работа коммунистов в партии Гоминьдан.
За год до этого Чан Кайши вернулся из поездки в Москву. В письме одному из видных членов Гоминьдана он поделился своими впечатлениями и опасениями относительно действительной роли коммунистических вождей в развитии китайской революции:
«…Об одном я хочу заявить совершенно прямо. Это вопрос о Российской коммунистической партии. Следует точно провести линию между фактами и принципами. Нельзя попускаться фактами ради принципов. Мои наблюдения подсказывают мне, что Коммунистической партии Советской России верить нельзя. Раньше я утверждал, что верить ей можно только на треть. Должен добавить, что и это весьма скромное заявление, так как из-за вашей чрезвычайной доверчивости в отношении русских коммунистов я не хотел вас смущать и тревожить…
Российская коммунистическая партия в Китае преследует только одну цель: превратить Китайскую компартию в избранный инструмент. Она не верит, что наша партия будет сотрудничать с компартией долгое время ради создания успеха для той и другой. Российская коммунистическая партия стремится превратить земли, заселенные маньчжурами, монголами, мусульманами и тибетцами, в советскую вотчину; зловещие замыслы таит она и в отношении самого Китая.
Нельзя достичь успеха, если полагаться только на помощь других. Было бы верхом наивности для нашего народа, если бы он, потеряв к себе всякое уважение, стал боготворить других и ожидать, что только благодаря им восторжествуют для него самого добро и справедливость. Их так называемый интернационализм и мировая революция есть не что иное, как цезаризм, облеченный в форму, которой легко обмануть весь мир»[12].
За этот год коминтерновские советники и китайские коммунисты – члены партии Гоминьдан – достигли многого. В армейских частях появились коммунистические ячейки. Два видных коммуниста были проведены в состав гоминьдановского правительства.
Для разложения армейской массы Бородин открыл коммунистическим агентам двери солдатских и офицерских собраний. Одновременно с этим был пущен слух, что Чан Кайши примкнул к коммунистической организации.
Но на открытое вмешательство в политическую жизнь Гоминьдана пока еще не решались ни коминтерновские советники, ни китайские коммунисты. Подходящий случай представился позже, когда в январе 1926 года на Втором национальном съезде Гоминьдана Чан Кайши предложил идею Северного похода для объединения Китая.
Проект Чан Кайши взволновал коминтерновских советников и советских военных специалистов. В нем одинаково были элементы соблазна и риска. Можно было раз и навсегда покончить с властью военных губернаторов, используя для этого гоминьдановские войска, а параллельно развитию движения за единую власть в Китае можно было развивать влияние коммунистической партии в Гоминьдане и последовательно во всей стране.
С другой стороны, успех кампании мог создать Чан Кайши такую популярность и сосредоточить в его руках такую власть, что у коминтерновских советников не окажется ничего, что можно было бы противопоставить ему. В коминтерновских советников все больше закрадывалось недоверие к честолюбивому гоминьдановскому вождю.
Осторожный Бородин высказался, что он считает необходимым в первую очередь укрепить влияние Гоминьдана и усовершенствовать Национально-революционную армию. Но сразу же после заседания он в подробной шифрованной телеграмме известил Москву о возможных выгодах подобной операции. Заинтересовалась проектом Чан Кайши и Москва, так как она немедленно вызвала Бородина для совещания. По дороге в Москву Бородин в Калгане встретился с Фэн Юйсяном, которого Карахан уже год готовил к роли проводника советских замыслов на северо-западе Китая. Генерал Кисанко вначале одобрил проект Чан Кайши, но затем, вследствие углубившихся разногласий с последним, перешел на крайне критический тон и всюду, где только мог, особенно на совещаниях в Военной академии и в Генеральном штабе, только и говорил о том, что задуманная экспедиция обречена на явный провал.
Появившиеся в Кантоне листовки, в которых Чан Кайши был выставлен в роли военного властелина, мечтающего о захвате всего Китая, были уже определенным актом в серии подрывных действий со стороны коминтерновских и военных советников. Трения между Чан Кайши и его красноармейскими советниками углублялись. Чан жаловался: «Я отношусь к ним искренно, но они платят мне обманом. Работать с ними невозможно… они подозрительны и завистливы и явно обманывают меня».
В начале февраля 1926 года он подал заявление о выходе из состава Военного совета и снятии с себя должности командующего обороной Кантона. На отказ Ван Цзинвэя, председателя Военного совета, принять отставку Чан Кайши ответил, что в таком случае Кисанко должен быть отозван в Москву, так как он ведет себя как диктатор и во всем перечит ему… «Действительная сила, направляющая революцию по верному пути, не должна попасть в другие руки. Даже в сотрудничестве с Третьим интернационалом мы должны точно провести демаркационную линию. Ни при каких обстоятельствах мы не должны потерять свободу в принятии собственных решений»[13].
Об этом разговоре Кисанко узнал от самого Ван Цзинвэя.
На совещании Военного совета Чан Кайши предложил план реорганизации Генерального штаба, чтобы снять с ключевых постов красноармейских советников, которые только считались советниками, на самом же деле были полновластными начальниками своих отделов. Одновременно он уволил командира одной из дивизий своей армии, которого Кисанко и Рогачев настраивали против Гоминьдана. Конфликт между главой Гоминьдана и коминтерновскими советниками нарастал. Нужен был только случай, чтобы он перешел в открытую ссору.
В середине марта при неизвестных обстоятельствах (позже выяснилось, что это сделано было по поддельному приказу) гоминьдановская канонерка «Чуныпан» отплыла из Кантона по Жемчужной реке до острова Вампу. Чан Кайши, будучи в то время в Кантоне, ничего не знал о движении канонерки, пока она, забункированная запасом угля, достаточным для дальнего плавания, не вернулась в Кантон. Всю ночь она была под парами, в любую минуту готовая к отплытию.
За неделю до этого из Владивостока в Кантон прибыл Кубяк, глава Далькрайкома, с несколькими отборными людьми из Владивостокского отдела ГПУ. Официально группа Кубяка прибыла для инспекции советской группы в Кантоне.
Чан Кайши стало ясно, что готовится заговор с целью похитить его и на канонерке доставить во Владивосток. В ту же ночь были арестованы видные китайские коммунисты и среди них заместитель начальника Бюро морских сил, подделавший приказ о движении канонерки. В Кантоне было объявлено военное положение. Дома советских офицеров и коминтерновских советников были окружены отрядами из Кантонского гарнизона.
Решительность Чан Кайши произвела на советскую группу впечатление грома среди ясного неба.
Докладывая военному атташе в Пекине, комкор Степанов, военный советник при Чан Кайши, представил свою версию… «В ночь с 19 на 20 марта Морское бюро получило телефонный вызов об отправке канонерки в Вампу, где советская группа должна была произвести осмотр ее… Наши советники, зная, что делалось внутри, отдали приказ о возвращении канонерки, и она прибыла около полуночи… Следствием выступления Чан Кайши против советской группы является то, что наша работа в Национально-революционной армии обречена на длительное бездействие»[14].
Встревоженный инцидентом, Кисанко послал «Ао-ли-чина»[15] и Ивановского (из группы Кубяка) для переговоров с Чан Кайши. Знавший о подлинной стороне дела, Ван Цзинвэй прикинулся больным, но на всякий случай заклеймил Чан Кайши как «контрреволюционера». Чан Кайши продолжал настаивать на отзыве советских офицеров, в особенности Кисанко, его помощника Рогачева и группы Кубяка.
«Положение продолжает оставаться напряженным. Наша группа приняла план действий и решила сменить главу. Мы решили делегировать Соловьева (сотрудника советского консульства в Кантоне) для переговоров с Чан Кайши относительно этого случая, как и обо всех других делах». Комкор Степанов сознавал, что советской группе был нанесен большой удар. «Все наши школы закрыты под предлогом отбытия курсантов на фронт. В действительности же никто не отправился туда… Школы пришлось закрыть исключительно потому, китайские офицеры умышленно избегают нашей помощи и службы»[16].
На апрельском заседании советской группы в Кантоне с представителями Коминтерна и Китайской коммунистической партии Степанов свалил все на Чан Кайши: «Не опираясь на массы, он ищет поддержки и, надо заметить, знает, как использовать их в достижении своих честолюбивых планов. Ради этого он использует нас и китайских коммунистов постольку, поскольку это помогает и нужно ему… Национально-революционное движение нужно ему только для того, чтобы стать национальным героем. Он не примыкает к тем, кто в общественном мнении Китая недостаточно популярен. Вот почему он колеблется между правыми и коммунистами, что заставляет его говорить о „красной опасности“, о которой так много говорят теперь в Китае»[17].
Коминтерновским и военным советникам пришлось признаться в своих ошибках, в слишком стремительной попытке централизации контроля над гоминьдановской армией и чрезмерной настойчивости в окружении своими людьми гоминьдановских вождей, в ошибочных методах агитации и пропаганды в армии.
Через два месяца Бородин вернулся в Кантон. Теперь в отношении к Чан Кайши у него появился примиренческий тон, и он даже проявил готовность уступить в ряде вопросов, касающихся взаимоотношений коммунистов и Гоминьдана. Он безоговорочно принял восемь пунктов, выработанных на майской пленарной сессии Гоминьдана, среди которых были следующие: Китайская компартия обязывает своих членов изменить отношение к Гоминьдану и к трем народным принципам Сунь Ятсена, она обязуется предоставлять ЦК Гоминьдана списки членов своей партии; назначение на ответственные посты в Гоминьдане не должно касаться лиц с двойной партийной принадлежностью, коммунисты, вступившие в Гоминьдан, не имеют права создавать отдельные организации или предпринимать самостоятельные действия без разрешения Гоминьдана; Китайская компартия и Третий интернационал должны представлять на утверждение Гоминьдана все инструкции и директивы, предназначенные для коммунистов, сочленов Гоминьдана.
Северная экспедиция
Провал советских планов в связи с инцидентом 20 марта устранил последние препятствия с пути генералиссимуса Чан Кайши. 1 июля 1926 года Военный совет националистического правительства издал указ о мобилизации и начале Северного похода «для создания независимой нации, основанной на трех народных принципах, и для защиты интересов страны и народа».
Поход с самого начала был отмечен успехом. Крестьяне и рабочие провинций Среднего Китая, разоренные военными губернаторами и междоусобными войнами, встречали гоминьдановские войска как освободителей. Менее чем за три месяца был захвачен ряд городов вплоть до Ханькоу[18]. Китайским коммунистам в рядах Гоминьдана невольно пришлось способствовать успеху Чан Кайши. Но это было только вначале, пока не определились полностью масштаб и характер Северной экспедиции.
Успеху националистических войск было посвящено немало часов на VII пленуме Коминтерна в Москве. События в Китае были приняты как развитие третьего этапа мировой революции, во время которого «национально-освободительное движение должно вылиться в полную революционную фазу», то есть в крестьянскую революцию, в восстание крестьянских масс против националистического правительства и в установление советского строя.
За два года численность Китайской коммунистической партии выросла с одной тысячи до шестидесяти тысяч человек, большая часть которых состояла из рабочих; остальные были студенты, крестьяне, мелкие ремесленники. Под руководством коминтерновских советников шла организация вооруженных отрядов из крестьянской бедноты и городской черни. Рабочие профсоюзы и крестьянские общества подпадали под коммунистический контроль. Одновременно шло систематическое разложение рядов Гоминьдана. В помощь Бородину, которого Москва считала недостаточно агрессивным, был послан опытный коминтерновский сотрудник индус М.Н. Рой.
В середине ноября гоминьдановские войска взяли Наньчан, столицу провинции Цзянси, где было решено оставить на время правительственные органы, пока шло успокоение южных провинций. Месяц спустя Бородин, к этому времени успешно подготовивший почву для раскола Гоминьдановской партии, созвал в Ухань членов ЦК Гоминьдана и представителей националистического правительства. На первом же заседании он провел решение созвать «соединенную конференцию», которая должна была выразить «верховную власть партии». Это было проведено по инструкции Москвы с целью раскола Гоминьдана.
После третьей пленарной сессии ЦК Гоминьдана коммунисты, сочлены партии осмелели еще больше. В нарушение постановления второй пленарной сессии уханьская «центральная власть» во главе с Бородиным и Роем назначала коммунистов на ответственные гоминьдановские посты. Были также нарушены и другие постановления, как, например, о предоставлении списков коммунистов – сочленов Гоминьдана.
В результате коминтерновских махинаций гоминьдановские органы, руководившие профсоюзным и крестьянским движением, оказались в руках коммунистов. У коммунистов появилось оружие. Начался красный террор. В городах коммунисты подняли чернь на бунты.
Главный удар коммунистических сил был направлен на политические отделы Гоминьдановской партии. Коммунисты, пробравшиеся на ответственные места в Гоминьдане, вели открытый саботаж. Умышленно задерживались поезда с продовольствием, с боеприпасами; воинские части настраивались одна против другой, шло систематическое разложение дисциплинированной гоминьдановской армии.
В феврале 1927 года отколовшееся от Гоминьдана левое крыло создало сепаратное революционное правительство в Ухани. Это было воплощением идеи Сталина создать «демократическую диктатуру пролетариата, крестьян и эксплуатируемых классов», идеи, вылившейся после окончания Второй мировой войны в политический строй так называемых «народных демократий».
Успех Северной экспедиции и популярность националистического правительства не позволяли Коминтерну решиться на открытый разрыв. Уханьское правительство было слишком коминтерновским, поэтому, чтобы найти поддержку в китайском народе, было решено поставить во главе его какого-либо известного китайского вождя. Подходящим оказался Ван Цзинвэй, у которого с коминтерновскими и красноармейскими советниками еще в Кантоне установились прочные связи.