Но Алконостом-птицей
Иль вещею зегзицей
Не кануть в струнный лад.
Остались только взгорья,
Ковыль да синь-туман,
Меж тем как редкоборьем
Над лебедем-Егорьем
Орлит аэроплан.
1927
«На припеке цветик алый…»
На припеке цветик алый
Обезлиствел и поблек —
Свет-детина разудалый
От зазнобушки далек.
Он взвился бы буйной птицей
Цепи-вороги крепки,
Из темницы до светлицы
Перевалы далеки.
Призапала к милой стежка,
Буреломом залегла.
За окованным окошком —
Колокольная игла.
Все дозоры да запоры,
Каземат – глухой капкан…
Где вы, косы – темны боры,
Заряница – сарафан?
В белоструганой светелке
Кто призарился на вас,
На фату хрущата шелка,
На узорный канифас?
Заручился кто от любы
Скатным клятвенным кольцом:
Волос – зарь, малина – губы,
В цвет черемухи лицом?..
Захолонула утроба,
Кровь, как цепи, тяжела…
Помяни, душа-зазноба,
Друга – сизого орла!
Без ножа ему неволя
Кольца срезала кудрей,
Чтоб раздольней стало поле,
Песня-вихорь удалей.
Чтоб напева ветровова
Не забыл крещеный край…
Не шуми ты, мать-дуброва,
Думу думать не мешай!
1913
«На часах у стен тюремных…»
На часах у стен тюремных,
У окованных ворот,
Скучно в думах неизбежных
Ночь унылая идет.
Вдалеке волшебный город,
Весь сияющий в огнях,
Здесь же плит гранитных холод
Да засовы на дверях.
Острый месяц в тучах тонет,
Как обломок палаша;
В каждом камне, мнится, стонет
Заключенная душа.
Стонут, бьются души в узах
В безучастной тишине.
Все в рабочих синих блузах,
Земляки по крови мне.
Закипает в сердце глухо
Яд пережитых обид…
Мать родимая старуха,
Мнится, в сумраке стоит,
К ранцу жалостно и тупо
Припадает головой…
Одиночки, как уступы,
Громоздятся надо мной.
Словно глаз лукаво-грубый,
За спиной блестит ружье,
И не знаю я – кому бы
Горе высказать свое.
Жизнь безвинно-молодую
Загубить в расцвете жаль, —
Неотступно песню злую
За спиною шепчет сталь.
Шелестит зловеще дуло:
«Не корись лихой судьбе.
На исходе караула
В сердце выстрели себе
И умри безумно молод,