Фанданго-Аэлита. Секрет 2025
– И раз, и два, и три, – будто шепчет кто-то тихонько в ухо голосом Диди. – И раз, и два, и три.
Адали встаёт в пятую позицию, сводит над головой руки и начинает пляс. Горький пляс страха и потерь. Терпкий пляс протеста и надежды. Сладкий пляс свободы и счастья. Пьянящее ощущение полёта. Неважно, что невысок прыжок, неважно, что недокручены фуэте, неважно, что невелик прогиб. Зато душа бьётся в такт движениям. Вьётся. Кружит. Спешит. Быстрее. Быстрее. Быстрее… И вдруг обгоняет плоть.
Спотыкаются запутавшиеся ноги. Адали со всего размаха шлёпается на помост. Проезжает вперёд на животе. Задыхаясь, прикрывает голову ладонями. Сейчас с ней сделают что-то страшное.
Ничего не произошло. Ни сейчас, ни через вечность. Адали, наконец, решилась посмотреть по сторонам. Королевская ложа была пуста. Вокруг суетились люди. Никому больше не было дела до маленькой плясуньи. Адали доползла до края помоста, осторожно спрыгнула вниз и побежала как можно быстрее и как можно дальше.
Адали неслась, не разбирая дороги. Со всего размаха налетела на бредшего навстречу старика. Тот сердито крикнул ей в лицо:
– Сумасшедшая девка. Сиди дома. Говорят, к городу подходит армия союзников. Говорят, император штурмует город.
И, как бы в подтверждение этих слов, грохотом разорвалось небо.
* * *Потихоньку, как поправляющийся тифозный больной, город приходил в себя после оккупации. Заработал водопровод, в лавках появились продукты, улицы снова были забиты повозками и каретами.
Атакуемые союзниками, вражеские войска отступили почти к самой границе. Каждый день глашатаи на площадях зачитывали списки отвоёванных обратно поселений.
В школу вернулись ученики. Худющие, неухоженные, но такие же неугомонные, как и раньше. Будто и не было вовсе двухмесячных скитаний по стране. Мастера починили двери, вставили стёкла, побелили стены. Привычно застучали по паркетному полу маленькие пятки.
Адали снова взялась за швабру. Только никак не могла переступить порог учебного зала. Будто там, на деревянном помосте посредине площади осталась какая-то важная её часть. Да что там, главная. Та, которая поднимала Адали ни свет ни заря, наматывала бинты, в жадной жажде движения бралась за истёртую палку. Завтра, уговаривала себя девушка. Завтра я всё смогу. Но наступало завтра, и всё повторялось сначала. Дни вдруг стали длинные и серые, драной половой тряпкой накрыли жизнь от рассвета до заката. Не выбраться из затхлого запаха прелой дерюги. Да и не очень хотелось.
Адали несла из кладовки миску щёлока отмывать пятна побелки на лестнице. Заглянула по дороге в класс модильона Бертру. Сам модильон после возвращения в столицу уже не вернулся преподавать. Сначала его по очереди замещали другие педагоги, и вот, наконец, к мальчикам пришёл новый учитель. Адали хотелось на него посмотреть.
– И раз, и два, и три. И раз, и два, и три, – доносилось из-за приоткрытой двери. Адали сунула в щель любопытный нос. И сразу бросились в глаза ярко-рыжие кудри. Бывший одноклассник Диди, бывший гвардеец стоял посреди зала, чисто выбритый, подтянутый, собранный. Брючина больше не подколота под коленом, спускается на металлический протез. Руки плавно взлетают в воздухе. Шаг вперёд, шаг назад. Почти не хромая.
– И раз, и два, и три. И раз, и два, и три.
Адали простояла у двери до конца урока. Будто между ней и хромым плясуном протянулась невидимая нить. Оттуда. Из прошлого. Когда кружили над площадью десять чёрных драконов и один белый. Отступила только, когда из класса брызнула во все стороны вспотевшая мелюзга.
Учитель вышел последним, прислонился к стене. Зло выругался себе под нос. Лицо было мокрым, словно это он сам только что закончил танец.
– Болит, зараза! – проговорил, будто извиняясь перед Адали.
В этот вечер Адали вернулась в учебный зал. Погладила волглую палку, потопталась нерешительно у зеркала, вздохнула тяжело, поднялась на носки. Начинать всё сначала после долгого перерыва было тяжело. Куда там лететь душе, даже простые прыжки давались с трудом.
– Прямее. Руки выше, – кто-то мягко поддержал за талию, поправляя.
Хромой плясун стоял за спиной, улыбался ободряюще. Такой же, как давным-давно, на вокзале, только намного старше. С серой пергаментной кожей и складками вокруг рта. Такой же, как при встрече в городе, только намного моложе. Со спокойной уверенностью в глазах.
– Всё хорошо. Ты молодец. Прыгай, я поддержу.
– Не могу! У меня всё равно ничего не получится! Растяжка не та, выворотность не та, прыжок не тот.
– Всё получится. Не бойся, тянись вверх, слушай себя. Я буду рядом. Станцуем вдвоём.
– Разве так можно, вдвоём? Каждая душа летит в одиночку.
– Нам можно. Я знаю как. Я научу.
Высоко над ночным городом под поминальными свечами звёзд летел дракон о двух головах. Тяжело поднимались и опускались острые крылья с набухшими венами, хрипло клокотало в груди. Дракон устал, но никак не мог, не хотел возвращаться. Кружил и кружил над дворцовой площадью, над бульварами, над черепичными крышами. И не было в мире такой силы, которая могла бы заставить его прервать полёт.
Позади были невзгоды и впереди были невзгоды. Позади были потери и впереди были потери. Позади были пот и кровь и впереди были пот и кровь.
Но здесь и сейчас над городом летел дракон о двух головах.
Георгий Михалевский
Легенды снежных гор
Легенда 1. Хан и Тенгри
– I -Летим к базовому лагерю через белые вершины Тенгри-Тага. Внизу – ледовый поток, который низвергается застывшей рекой с горных склонов. Ребята насуплено молчат, а я не лезу с расспросами, хватило того, что услышал на базе. И уж если Женька надумал позвать меня, то дела совсем плохи.
Сита ничего не объяснил, если не считать коротко брошенного: «Мистика какая-то». В горах со всеми мистика случается от яркого солнца, кислородного голодания, резкого холода и стука крови в ушах. Но Сита другое имел в виду. Я знаю. Смотрю в маленькое круглое оконце Ми-8 и вижу впереди на каменистой морене в стороне от растрескавшегося потока ледника синие цилиндры палаток-полубочек. Прилетели. Стрекоза пошла вниз на посадку к еще одному пятнисто-зеленому вертолету. И чем ниже спускаемся, тем сильнее давит тревога чувством неотвратимого несчастья, заползает в грудь и вьет там мерзкое гнездо.
Выскакиваю из вертолета вслед за крепкой широкой фигурой Ситы и иду прямо к нашим, стоящим сине-оранжевой толпой вокруг Женьки. Мелькают белые буквы МЧС на спинах, черные очки, красные флаги на рукавах. Суровый бородач Женька инструктирует как всегда коротко, резко, машет рукой куда-то на север в сторону торчащего зуба Хан-Тенгри, потом разворачивается к склону пика Победы и тут замечает меня.
– А он тут откуда? – грохочет в разреженном воздухе вопрос.
Так, меня Женька не звал. Интересно. Все обернулись, и лица расплылись в улыбках. Тянут руки, здороваюсь, Женьке не отвечаю. Понимаю, тот случай с Аленой он мне не простит. А Сита пусть сам объясняет, зачем позвал.
– Я спрашиваю, ты что тут делаешь? – персонализирует вопрос Женька.
– Без него не обойдемся, Борода, – Сита выходит вперед, словно загораживает меня от гнева начальника.
Тот набирает воздух в легкие, но худощавый, юркий Болотбек как всегда опережает:
– Точно! Юр, слышать, да? У нас тут на Победа пять погибать за месяц. Не можем поляков найти больше три сутки. Веревки натянуть не успеть, будто ножом резаный. Ты это… ходил бы наверх?
Киваю:
– Ладно, а сейчас что?
– Двое сорвались с карниза, – неохотно буркнул начальник.
– Понятно. И что стоим?
– Никак! Там так крутить, все черти ада выбегать, – Бека ткнул рукой вверх.
Смотрю на облако, закрывающее склон. Капризна Победа, ох капризна. По пять раз за сутки погода меняется, похоже, там ветер не шуточный, вертолетом рисковать не стоит, и так в прошлом году двух вертушек лишились. Значит, Женька решил идти по карнизу. Да чтоб меня!
Вертушки «подкинули» нас до второго лагеря на пять тысяч метров, дальше идем по снежному гребню, вдоль хорошо заметных следов обоих альпинистов. Гора гудит, где-то выше, на высоте шести тысяч, ярится ураган. А здесь дует лишь слабый ветер, и припекает ослепительное солнце, жарит в спину так, что хочется скинуть куртку. Жадно вдыхаю чистый воздух земли за облаками. Здесь все мне знакомо, все родное. Я чувствую каждый камень, каждую трещину на леднике. Но сегодня вместо радости – тревога, вместо счастья – тоска. Что-то случилось, пока я не был дома. Но почему брат не позвал меня, если тут нехорошее творится? Как обычно, решил разобраться сам? Или я так увлекся своей ролью, что стал глух к его голосу? Прислушиваюсь, лишь ветер свистит в ушах. Брат молчит. Ладно, братишка, вытащу людей и – сразу к тебе.
Гребем по рыхлому снегу, и вот она – рваная рана обвала, где снежный навес рухнул вниз, унося с собой ребят. Порванные веревки. Беру один из концов и невольно машу рукой Сите:
– Глянь!
Сомнений никаких: веревки обрезаны острым лезвием. Ну не рвутся они так! Хоть убейте меня. Сита пожимает широкими плечами:
– Поэтому тебя и позвали. Мы сейчас вытащим этих, а потом – иди наверх. Надо проверить, кто там, или что там. Из альпинистов никто выше второго лагеря не поднялся. Начальство послало меня к дьяволу, когда я про албасты сказал. Но ты-то не пошлешь.
На грани восприятия ощущаю шевеление карниза. Хватаю Ситу, веревку Беки и катимся от обрыва в сторону, Бека повис над пропастью, Сита вместе со мной одной рукой вцепился в веревку, второй вогнал ледоруб в белый бок горы. Все нормально. Держим. Вот над карнизом появляются вязаная шапка, очки и поднятый вверх палец варежки:
– Спускайте!
Сита удержит, знаю. Осторожно отпускаю веревку и иду к треклятому карнизу. Закрепляюсь, и вместе с Бекой скользим на карабинах вниз. Прыгаем, отталкиваемся от шершавой скалы, снова скользим. Морщинистый гранит, покрытый белыми снежными трещинами, плывет перед глазами. Поглядываем на дно пропасти, там везде синеватый рыхлый снег, только что свалившийся сверху. Лежат где-то ребята, не шевелятся. Не нравится мне это. Бека мрачно бросает:
– Какая-то похоронный отряд, а не спасатели. Знаешь, сколько вылетов у нас на Победа?
Отрицательно мотаю головой, напарник продолжает:
– Сорок шесть этот. За месяц!
Мозг отказывается понимать, переспрашиваю:
– За месяц?
– Да! Весь июль тут торчать! Албасты, говорю, албасты заводиться на гора. Борода не слушать. Сита молодец, тебя звать.
Я тихо присвистнул и посмотрел наверх, добрались ли еще двое наших с «корзинкой». Стоят уже, наблюдают, как мы спускаемся. И вот ноги, наконец, утонули в мягком пушистом снегу. Бека смотрит на меня с надеждой:
– Ну, что чуйка говорить?
Внутренне собираюсь, ощущение тревоги не покидает. На физическом уровне слышу, как на Диком грохочет лавина, гудит весь массив Победы под штормовым ветром, и где-то рядом чуть слышно журчит вода: тает ледник. От скалы, едва заметно дрожа, поднимается теплый воздух и струится вверх, к вершине, чтобы стать облаком. Стягиваю шапку. Холодный ветер кусает за уши, но мешает мне она, не могу в шапке работать. Сажусь прямо в снег, и совсем близко, в нескольких метрах, ощущаю человека, живого под обвалом! Это чувство невозможно ни с чем спутать. Вскакиваю и быстро иду в ту сторону, где вижу внутренним зрением засыпанного альпиниста. Бека торопится за мной, утопая в рыхлом сухом снегу.
– Здесь! – тычу рукой под ноги.
Лопатки пошли в ход, и вот показался красный рукав с зелеными полосами, быстро разгребаем снег, вытаскиваем. Парень хлопает глазами, даже сознания не потерял. Молодец, какой. Улыбается и быстро что-то лопочет, вроде бы на французском. Бека тут же ему:
– Уи, уи.
Верткая бестия! По-русски с акцентом говорит, но с таким же акцентом еще на шести языках. Можно смело мой оксфордский засунуть куда подальше.
– Он сказать, русский альпинист одиночка был. Впереди него шел, сорвался. Мишель спасатели из лагеря вызывать, и сам летать с карниза.
Бека показывает рукой крутую параболу:
– Ууух!
Француз кивает, улыбается и повторяет:
– Ууух!
Будто я не знаю, как с горы падают. Это вам не «ууух» а большой бада-бум. Из вашего же французского кино. Спрашиваю на английском – может ли встать, Мишель бегло отвечает, что может. Опирается на мою руку и, охнув, оседает в снег. Тут же поясняет, что, кажется, нога сломана. Включаю рацию:
– Спускайте корзинку. Тут француз с переломом. Сейчас поднимать будете.
Бека открывает аптечку и достает ампулу кетонала. Показывает французу. Тот кивает, и Бека быстро расстегивает пуховик француза, делает укол куда-то в плечо. Ждем немного, пока подействует обезболивающее. Француз с подробностями рассказывает, как летел с горы и как рад нас видеть. И наконец говорит, что перестал чувствовать боль. Подхватываю его под мышки с одной стороны, Бека с другой. Тащим. Парень кряхтит, а я смотрю на его левую руку, и не нравится мне, как она висит. Спрашиваю, чувствует ли руку. Отвечает, что нет. Эх, Мишель, не повезло тебе. Он тем временем пытается рассказать, что видел перед падением какого-то быка. Быка? На высоте пяти тысяч? Яка, что ли? Никогда не слышал, чтобы яки сюда забредали. Что им тут среди снега и льда делать?
А вот и Сита с двумя спасателями из лагеря, уже спустились, идут нам навстречу. Сита перехватил нашего француза поудобнее, как невесту, и понес на руках к корзинке. Через плечо кинул мне:
– Второго ищите, этого сами поднимем.
Бека смотрит на меня выжидательно:
– Чуйка не видеть второго?
Не видит. Значит, нет уже второго. Нужно поглубже просканировать местность. Какое-то странное ощущение шевелится в груди, будто знал я этого альпиниста-одиночку. Спрашиваю у Беки фамилию автономщика.
– Не знаю. Борода знает.
Сажусь в снег. Перед глазами четко встает фото одного парня, который в интернете спрашивал у меня маршрут на Победу. Не могу отвязаться от этого образа, поэтому просто впускаю его в ментальную сферу. Фото оживает, парень грустно так улыбается:
– Ты был прав, Победа – это не Эльбрус.
Значит, не послушал меня! И вот теперь лежит тут под слоем снега, а мы ходи, ищи его… Найду – убью.
Погружаюсь в сканирование еще глубже. Не может быть! Что там мне Бека про поляков говорил? Чувствую их след, уходит в трещину на леднике Звездочка, сверху – слой лавинной массы. И полное отсутствие ауры смерти. Непонятно. Неужели живы? Их будто хранит кто-то, бережет… Брат? Тянусь мысленно к нему. Но теплое чувство скользнуло и растаяло. Кто-то встал между нами. Кто-то темный и сильный. Заслонил брата от меня, и теперь я вижу только польских альпинистов под снегом. Странно, живыми их тоже не ощущаю. Возможно, слишком далеко лежат. Засыпало их на высоте четырех тысяч, вот обидно-то! Не могу больше сканировать, боль разрывает черепную коробку, прекращаю свою экстрасенсорику, наваливаюсь на скалистый уступ. Бека озабоченно так смотрит:
– Что? Чуйка не найти его?
– Нашла чуйка. И еще тех поляков. Трое их было?
– Да, трое! Нашел их? Ух, ты!
Снова включаю рацию:
– Борода!
– Да, что там у тебя?
– Поляки под лавиной на Звездочке. Возможно, живы.
– Да ну! Ты рехнулся? Почти четверо суток прошло!
– Не уверен, что живы. Но знаю, где искать.
Женька несколько мгновений молчит, потом с недоверием отвечает:
– Когда спуститесь – расскажешь. Русского альпиниста найди мне.
Встаю и гребу по снегу вдоль гранитной стены, парень свалился метров за двадцать впереди француза в расщелину. Очень надеюсь, что мы сможем его вытащить. Бека решил развеять мое пасмурное состояние и тему выбрал самую подходящую:
– Этот год совсем чокнутый. Знаешь, землетрясение на Эверест?
Кто не знает? Киваю, напарник продолжает:
– Эверест закрыть. Все альпинисты сюда ходить. Прямо из Непал в Киргизия. Все-все. Американец один Корона Мира покорять. А он там с самого… какой-такой слово? Знаешь, такой праздник, когда много-много жертва делают, корова режут?
– Гадхимаи?
– Да-да, этот самый какой-такой гад. Вот он с этой праздник вершина ходил. Землетрясения помешала, вместо К-2 – наш пик Ленина пошел.
Гадхимаи? В голове возникает какая-то смутная мысль и тут же исчезает, а Бека дальше рассказывает:
– Вот. С этой американца все и началось. Он на пик Ленина пропадать. Спасатели из США прилетать его найти. Нашел. И как пошло, пошло… И все на Победа. Испанец погибать, потом русский, потом поляки, потом…
– Ты ж говорил пять погибших.
– Это только русский альпинист пять. Всего, – Бека забормотал, подсчитывая, – бир, эки, уч, – потом перешел на шепот, и я услышал только, – сегиз, о… жок-жок, тогуз, тогуз киши.
Разволновался, по-киргизски заговорил. Девять человек за месяц на одной только Победе? Я встал как вкопанный, Бека поравнялся со мной:
– Чего стал?
– Да так, – я отправился дальше к кромке обрыва.
Остановились на краю, заглядываем. Оранжевое пятно маячит на глубине метров пятнадцати. Переглядываемся, Бека кричит в расщелину, а я знаю, что это бесполезно. Молча пошел крепить веревку со страховкой к скале. Бека суетится, думает, что парень в расщелине жив. Хлопочет. Не смотрю на него. Карабин щелкнул, и я пошел вниз. Бека остался на подстраховке. Спускаюсь, а погибший так и стоит перед глазами. Что ж ты наделал, желторотый? «Барсом» вот так сразу захотел стать? Злюсь от безысходности и беспомощности. Ведь писал ему, говорил, что вершина очень серьезная и без подготовки сюда не лезут. Посоветовал сходить для тренировки на горы попроще… Так нет же! Такое мерзкое ощущение, будто я его сам с обрыва столкнул.
Упираюсь ногами в стены трещины. Это не лед. Это скальный монолит. Тут все надежно. Парень лежит на остром уступе, в неестественной позе с перегнутой спиной и откинутой назад, странно вывернутой головой. Двойной перелом позвоночника? Я не врач, но, похоже, что именно так.
Странное пятно мелькает слева от меня. Резко поворачиваю голову и замечаю неясную рогатую тень, скользнувшую за край выступа. По спине пробежал морозец. Я не подвержен высокогорным галлюцинациям, и от этой мысли становится совсем не по себе. Ребята тоже что-то такое видели, не иначе. Да и француз про быка говорил. Закрываю глаза, отключаюсь на мгновение от реальности и мысленно зову брата. Его ответ, к моей радости, приходит мгновенно: «Вытаскивай людей, братишка. У меня все в порядке. Жду тебя завтра на вершине».
Сверху падают веревки. Спускаются Сита и Бека. Видят погибшего и, не говоря ни слова, помогают мне накинуть петли на ноги, поперек туловища, аккуратно завести под руки. Все происходит быстро и слажено. Вытащили тело, я отошел в сторону и навалился на стену, прислушиваясь к энергетическому потоку гор. Нехорошее ощущение чего-то странного угнездилось внутри меня, и эту загадку надо решить как можно быстрее.
– Ты знал его? – коротко спросил Сита, я кивнул.
Ребята больше ничего не спрашивали до самого лагеря. Здесь, отправив француза на вертолете в Каракол, я, наконец, смог показать Бороде, где искать поляков. Он недоверчиво выслушал мой рассказ, поглядывая на карту и на поток Иныльчека. Его злость и ревность заметно поутихли за год, но все еще ощущались, как незажившая рана. Похоже, старый друг до конца дней будет считать меня врагом.
Бека, видя недоверие начальства, нервничает, напоминает Женьке то, что совсем напоминать не стоило. Сколько раз «чуйка» помогала найти пропавших людей, когда все другие способы оказывались бессильны. Женька от доводов Беки только больше хмурится. И бурчит что-то в бороду. Затем резко отвечает:
– Понял я уже. Идем все на Звездочку. Но если их там не будет…
– Будут, – бросаю через плечо, – и они не мертвы. Не вздумайте их в мешки упаковать. Всех в больницу отправить надо.
– А ты, так понимаю, не идешь? – вскинулся Женька.
– Иду, только с народом пообщаюсь, – и, не оглядываясь, отправляюсь к палаткам альпинистов.
– Кто у вас тут высокогорный гид? – спрашиваю, поздоровавшись.
Подошли команды спортсменов, вижу нашивки соседнего Казахстана, России, Украины, Америки. Ребята окружили меня. Серьезно так смотрят, пытаются скрыть тревогу. И автономщики тут – это те, кто поднимаются не в команде, в одиночку. Позвали гидов. Я стою злой заранее, готов просто придушить этих ротозеев, какого лешего разрешают выход в такую погоду?
Но когда вижу их, успокаиваюсь. Два опытных бывалых альпиниста: Борис и Алексей. Оба со званием «снежных барсов». Вместо нагоняя – радушно улыбаюсь им, жму руки. Они со смехом восклицают:
– О, маг-экстрасенс восьмидесятого левела пожаловал! Ну всё, пора вещи паковать! Ты где пропадал-то?
– На базе в Караколе.
– О! – Алексей перестает улыбаться. – Что с Евгением-то не поделили?
– С чего взял? Все нормально.
– Конечно, нормально, – сухо возражает Борис, – ты и база в Караколе. Пешие туристы и бабушки? Смеешься?
– Почему? Зимой там экстремалы на горнолыжной базе. Весело было. А летом, да… Пешие туристы и мамы с детишками.
Хотел сказать совсем другое, но правда зачем-то спрыгнула с языка. Оба смотрят на меня так, будто я – осужденный на каторжные работы. Усмехаюсь и добавляю:
– Да не берите в голову. На прошлой неделе парусную регату открывали. Это вам не по горам скакать, архары.
Делают вид, что шутку поняли, натянуто улыбаются. Борис серьезно говорит:
– Всё из-за Хан-Тенгри? Когда ты самовольно закрыл лагерь и отправил всех людей назад в Каркару. Тебе же никто не разрешал этого делать?
– Ну… – на этом мое красноречие заканчивается, так как с удивлением обнаруживаю, что люди заметили наши нетеплые отношения с начальником и строят собственные гипотезы.
– И Евгений тебя уволил из отряда, – подытожил Алексей. – Мы так и подумали, когда не увидели тебя с остальными. И вот ты здесь. Опять лагерь закроешь? Уволят же совсем.
– Забыли, за что Хан-Тенгри Кровавым прозвали? – недовольно хмурюсь и отвожу взгляд в сторону. – И как статистика за последние два года?
– Ни одного несчастного случая. Мы даже спасателей ни разу не вызывали.
– И чем недовольны?
Оба переглядываются. Борис усмехается:
– Всем довольны. Не знаю, как ты это сделал, но оно сработало. Извини, но ты ведь не за этим нас позвал?
Спрашиваю, как вообще такое возможно: девять погибших за сезон? В ответ оба разводят руками:
– За автономщиков не несем ответственности, они сами по себе и никого не слушают. Мы их можем только на выходе зарегистрировать, и если что – попытаться спасти. А команды, как видишь, все здесь. Разрешаем только радиальные выходы. Вверх никого не пускаем.
– Все погибшие – автономщики?
– Нет, – Борис еле сдерживает вздох и вдруг начинает быстро говорить, словно хочет облегчить душу. – Две команды поднимались. Шли очень хорошо. На самом верху погода испортилась, и они уже после покорения потеряли троих.
– Как?
– У одного сердце отказало. Ушел мгновенно. Они ничего не смогли сделать. Хотели вытащить его сами, и двое просто закоченели, схватили кашель, и на обратном пути сорвались с гребня. Видимо, сильно ослабли. А что мы могли сделать, когда они были уже за Пшавелом? Вышли им навстречу и помогли донести погибших.
Слышу фамилии и не верю ушам. Покорители Эвереста, «снежные барсы», за плечами все семитысячники Памира, и полегли тут на Победе. Поворачиваюсь к молчаливо стоящим альпинистам:
– Так ребята, все слышали? Я закрываю пик до конца недели.
– Я ж говорил, – усмехается Борис, – пора вещи паковать.
– Как? – вырывается у нескольких человек. – А что же…
– Ты кто вообще? – выскакивает долговязый парень.
Не обращая внимания на вопросы, продолжаю:
– К концу недели решим, будет сезон продолжен, или поедете на Иссык-Куль купаться вместо восхождения. Всё. Никаких покорений в ближайшие дни.
– Ты мужик, че? – все тот же долговязый, – самый умный, что ль?
Ребята рядом одергивают его, смущенно поглядывают на меня.
Борис отвечает:
– Юрий – старший инструктор МЧС Кыргызстана; один из людей, входящих в совет по безопасности горных маршрутов. В тот самый совет, который решает – разрешить нам доступ к горе или нет.
Друзья долговязого краснеют, он приоткрывает рот, но не извиняется. Смотрю с усмешкой:
– Так, дорогой, я сейчас решу, что тебя надо снять с маршрута и отправить домой, – парень отступает от меня на шаг, все так же с открытым ртом. А я спокойно продолжаю: – А теперь серьезно поговорим. Я вижу тут все новички, – ребята кивают, – тогда поясняю, в чем сложность. Сам по себе маршрут не такой уж тяжелый с точки зрения скалолазания. Но здесь против вас играет несколько факторов. Первый – климат. Это – центр Евразии. До ближайшего океана – три тысячи километров. Вокруг – пустыни. Воздух разрежен уже у самого подножия, а это – нехватка кислорода, сами знаете. Второй фактор – высота. Тянь-Шань коварен тем, что вы не замечаете, как оказались очень высоко без должной акклиматизации. Не забывайте об этом. Помните о режиме дыхания и следите за своим самочувствием. И третье, самое главное, – я посмотрел в их светлые внимательные глаза и на мгновение задумался, говорить ли? Но все-таки скажу. Всем говорил, и этим скажу, – и третье, ребята, запомните: не вы покоряете гору, а она вас. Покоряет навсегда. Она останется в вашем сердце, в ваших воспоминаниях. На ваших фото. Но вы не останетесь в ее памяти. Ей глубоко безразлично ваше тщетное стремление подняться на вершину. Она стояла тут миллионы лет и еще простоит, когда от вас не останется даже воспоминания. Вы покоряете себя, и она – гора – позволяет вам это сделать. Позволяет вам ощутить себя живыми людьми, способными на такой подвиг. Она дарит вам радость победы, дарит возможность познать настоящую жизнь. И будьте благодарны ей за это. Отнеситесь с уважением, поднимайтесь с почтением, не стоит говорить необдуманных слов на ее крутых склонах. И упаси вас Бог, смеяться над ее величием или кричать ей, что вы ее покорите. Она найдет способ отомстить, поверьте мне.