Фанданго-Аэлита. Секрет 2025
Не отвечаю ему. Медленно доходит, что ребята настоящие. Обвожу их взглядом, они оторопело смотрят на Хана, ничего не понимают. Мы с братом очень похожи, как и положено братьям. Тихо спрашиваю:
– Андреич с вами? – было бы слишком хорошо, если б и врач пришел.
– Нет, – Женька приседает на корточки рядом со мной, смотрит на разорванную окровавленную одежду Хана, осторожно отводит рукой в сторону обрывки одежды, рана ужасающая. Начальник не теряется:
– Носилки сюда, быстро!
И когда Борис с Алексеем бросаются назад в лагерь, он спрашивает:
– Кто это, Юра?
– Мой брат – Хан.
– Э? – Борода вопросительно смотрит на Ситу, Сита пожимает плечами и странно улыбается. Словно догадался о чем-то, но говорить не спешит.
Бека щурит глаза, тихо рассуждает:
– Если он – твой брат Хан, то… ты – Тенгри. Как такой может быть? Это – жомок, как по-русски жомок?
– Сказка, – нетерпеливо подсказывает Сита, и добавляет: – а Бека прав. Получается, что ты – горный дух. Да мы слепые были! Чуйка, погода всегда налаживается, лавины останавливаются, несчастья отступают…
– И я думать всегда, какой-такой Юрка странный, – Бека смотрит на меня с почтением, – дух гор… ак-илбирс, – и шепчет на киргизском полузабытые слова обращения.
Чувствую бекину веру, и от этого сам становлюсь сильнее, мощь гор поднимается от скал, бежит по венам, растекается по телу. На глазах у друзей рана на моем плече исчезает, кровавые пятна растворяются, и свитер сверкает первозданной белизной. Жаль не могу брата сейчас вылечить. Нет у меня таких способностей.
Ребята суеверно отступают на шаг. Сита сдерживает вздох, Бека испуганно замолкает. Женька вздрагивает, но не отодвигается, смотрит на меня пристально, как тогда на леднике, когда поляков откапывали:
– Мы вчера следы Хана видели?
– Да, он спас тех ребят.
– Угу, – Женька мычит что-то в бороду, затем неуверенно спрашивает: – твое настоящее имя – Тенгри, как в легенде?
Улыбаюсь в ответ.
Борода вглядывается, будто ищет ответы в моих глазах:
– Эх, Юрка, Юрка. Я всегда думал, что с тобой не так. С первой встречи на Хан-Тенгри думал, когда ты ниоткуда появился позади меня. Прямо из барсьих следов. Что ж ты столько лет молчал?
– А ты бы поверил?
– Наверное, – начальник встает, и резко командует: – быстро тащим Хана до площадки, некогда рассиживаться!
Ребята подхватывают Хана, хотят нести вниз, но уже подходят Борис с Алексеем, укладывают брата на носилки и несут в базовый лагерь.
Поднимаюсь на ноги, смотрю им в след. Женька останавливается, оборачивается:
– Ты остаешься? Брата куда? В Каракол?
– Нет. Брат без горы не может. Обработайте раны, окажите первую помощь. Он придет в себя, возьмет силу гор… Только не мешайте ему и верьте.
Борода молча кивает. Потом стоит несколько мгновений и шагает ко мне. Протягивает руку для прощания, я жму ее в ответ:
– Иди, барс. И возвращайся скорее. Сам знаешь, дел много. А что с маршрутом?
– Путь открыт. Можно подниматься. Хан разрешит.
– А ты?
– Я уже давно разрешил.
Улыбнувшись, отступаю от друга, и свет солнца проходит сквозь меня. А Женька остается смотреть, как легкая поземка заметает следы барса, убегающие к вершине.
Словарик:Тенгри-Таг – горный хребет Тянь-Шаня; наивысшая точка хребта – пик Хан-Тенгри.
Ледовый поток – имеется ввиду крупнейший на Тянь-Шане ледник – Иныльчек.
Пик Хан-Тенгри – высота 6995 м. По последним данным – 7010 м, но считается, что это неточность из-за ледовой шапки.
Пик Победы – самый северный семитысячник мира. Высота 7439 м. Расположен в 16 км от Хан-Тенгри.
Албасты – злой дух. Встречается в легендах разных народов. У киргизов албасты приписываются «удушения» спящего человека, а так же разные необъяснимые происшествия.
Перевал Дикий – ледовый перевал между первым и вторым лагерем. Опасен частыми сходами лавин.
Ледник Звездочка – неофициальное название части ледника Южный Иныльчек, в месте его слияния с ледником Пика Дружбы.
Снежный Барс – звание в альпинизме. Дается за покорение пяти высочайших вершин СНГ, не путать со званием «снежный барс России».
Пик Важа Пшавела (западная Победа) – высота 6918 м., находится на классической трассе восхождения на Победу перед 6-м лагерем.
Гадхимаи – фестиваль Гадхимаи проходит раз в пять лет. Во время праздника приносятся в жертву тысячи крупных и мелких животных. В 2014 г. было забито 250000 буйволов в этот праздник.
Вершина К2 (Чогори) – высота 8 611 м. Вторая по высоте после Джомолунгмы, но по сложности восхождения намного труднее.
Землетрясение в Непале 2015 года – сильнейшее землетрясение за столетие, унесшее около 8000 жизней.
Ак-илбирс (кирг.) – дословно: белый барс. Синоним горного духа, символ свободы и красоты дикой природы Киргизстана.
Легенда 2. Духи слышат
Ещё вчера я не хотел этого дня. От всей души желал, чтобы его не было. Никогда. Как жаль, что нельзя вырвать день из жизни как листок календаря. Выкинуть – и никогда не вспоминать!
И вот, глядя в тёмный потолок, обречённо жду звонка. Настроение со вчерашнего дня ни на грамм не улучшилось. Наверняка, ночной кошмар виноват. Сон, в котором приснилась скала, похожая на меня. Памятник десятиметровой высоты, выточенный водой и ветром. Странный сон. Непонятный. Скала проступала сквозь туман неясными очертаниями, и надвигалась, словно хотела о чём-то предупредить. О чём?
Вчера уверенный мужской голос на чистом английском говорил, что им посоветовали обратиться ко мне. Им… семье шведского почётного консула. Гхе. Сегодня нужно с ними встречаться. Ну не может же сон иметь отношения к консулу!
Будильник молчит. Встаю, смотрю на телефон. До звонка ещё полчаса. Ну ладно, раньше, так раньше. За пятнадцать минут собираюсь и, завтракая, поглядываю в окно, за которым белой взвесью разлит туман, такой же, как в моём сне. Даже в предутренней мгле видно, насколько он плотный и непроглядный. Мир словно исчез, и настроение скатывается ещё ниже. Знаю, что в горах тумана не будет, там отличная погода, там солнце и снег, но ничего не могу сделать с проклятым шестым чувством, шепчущим, что сегодня надо отсидеться в норе. Позвонить и сказать, что я умер. Ну или лежу при смерти. Или меня похитили инопланетяне… С шестым чувством спорит дурацкое чувство долга. Кто его придумал? Оно всегда побеждает, и через сорок минут я стою в точке сбора совершенно один в густом тумане. Как тот самый ёжик.
Ну, так не бывает. Всегда есть те, кто приходит раньше, и где они? Ни Азы, ни Саньки… Погоды ждут, не иначе. В тумане появились два слабых жёлтых пятна, а вслед за ними вынырнула широченная морда лендровера с дипномерами. Шведы пунктуальны, чёрт бы их побрал. Здороваемся, знакомимся и понимаем, что ехать вслед за мной они в таком тумане не могут. Фары пробивают его на метр-полтора. Обсуждаем ситуацию с водителем, и тут консул вежливо так спрашивает, не могу ли я поехать с ними в машине в качестве штурмана? А у меня чешется язык сказать, чтобы лучше бы им пересесть в мой пассат, и тут из лендровера выскакивает дочь консула. Из-за которой весь сыр-бор. Она быстро что-то лопочет по-шведски отцу, идёт к моей машине и плюхается на переднее сиденье. Папенька неохотно улыбается и говорит, что так и быть, он отпустит её со мной в горы, но… с телохранителем. Да ладно, хоть с двумя телохранителями. В машине места много. Снова улыбаемся друг другу, жмём руки и расстаёмся с консулом.
До самой городской окраины ползём в тумане. Хельга молчалива, не разговаривает. Шкаф на заднем сиденье тоже молчит. Пытаюсь разговорить девушку – безрезультатно. Вообще-то думал, что мне предстоит ставить на лыжи подростка лет тринадцати-четырнадцати, а оказалось, что «нашей милой девочке» лет двадцать с небольшим, почти моя ровесница. Я года на три-четыре её старше, не больше. Это хорошо. Профиль красивый у неё, веснушки, что весной засияют. Незаметно улыбаюсь, смотря искоса на рыжие локоны и упрямо поджатые губы. В зелёных глазах что-то прячется. Таится. Бесконечная грусть и горечь. Что ж с тобой произошло? Папа – дипломат, мама – ухоженная красавица, это я заметил. Хотя она из машины так и не вышла, лишь вежливо кивнула через стекло. Заметно, что оба любят дочь. Так что же случилось? На этот вопрос, наверное, никогда не узнать ответа.
Дорога идёт резко в гору, у нас закладывает уши. Хельга трясёт головой. Говорю, чтоб сглотнула. И вот мы вырываемся из тумана, под ослепительное солнце. Лента дороги тёмным лезвием рассекает белую гряду гор, убегая в небо. Девушка удивлённо оглядывается по сторонам и видит, что туман стоит за нами мягкой стеной, как облако. Она открывает окно, высовывает голову на мороз:
– Невероятно! Тут действительно снег!
Улыбаюсь, обычная реакция новичков. В Бишкеке снегом не пахнет, и всякие заявления о лыжах лишь вызывают недоумение. Но стоит подняться в горы, и вот он – белый, искрящийся, нетронутый. Сверкает под синим небом, словно смеётся над удивлением горожан, вырвавшихся из серого города.
Уверенно жму на газ, дорога чистая и сухая, уносит нас всё выше в горы широкими дугами серпантинов. Тянутся по обе стороны белые плоские пригорки, недалеко от дороги торчит одинокий снеговик, словно автостопит. За нами тянется хвост из автомобилей лыжников, маршруток и пары туравтобусов. Сезон начался!
Добрались до базы часа за два. Решительно заявляю Хельге, чтоб она свой пуховик в машине оставила. У неё отличный лыжный костюм, не замёрзнет. Некогда будет. Удивляюсь, как это она не умеет на лыжах ходить, ведь Швеция не страдает отсутствием снега. Интереса, говорит, не было, плаванием увлекалась. Ну плавание, так плавание, тоже хорошо. На вопрос, а почему вдруг решила попробовать лыжи, ответа не дождался.
Идём от стоянки до начала трассы – к столбам канатной дороги. Хельга уверенно сворачивает к стартовой площадке. Но я, смеясь, показываю на «зелёную» гору. Здесь будешь учиться. Метров двести прекрасного, чистого, в меру крутого склона. Она отвечает, что хочет сразу туда, далеко. Куда рванула весёлая компания сноубордистов. Ну, будет время, и мы туда поедем. Но не сегодня.
На меня сзади налетает Аза, как всегда тараторит, спрашивает, встретился ли я со своими норвежцами? Поправляю и говорю, что встретился со шведами. Всё окей, спасибо за рекомендацию. Он хлопает меня по плечу, отвечает, что всегда пожалуйста, и, подхватив своих двух оболтусов-студентов, идёт к канатке.
Ритуал первого надевания лыжных ботинок. Недоумение на лице Хельги при их виде. И привычное ползание на четвереньках вокруг ученика с объяснениями – как закрепить, как застегнуть. Неуверенность и робкие вопросы, а точно ли это её размер?
Надели. Она в ужасе: почему не гнутся ноги? Объясняю:
– Чтобы спасти тебя от вывиха в лодыжке. Это гениальное изобретение. Ты оценишь, вот увидишь.
– Но в них невозможно ходить!
– В них и не надо ходить, в них катаются.
– Катаются? Окей.
– Итак, ты сегодня слушаешься только меня. И делаешь то, что я говорю. Понятно?
Она поднимает голову и совершенно по-детски доверчиво смотрит в глаза:
– Хорошо. Что дальше?
– Самодеятельностью и крутизной не занимаемся.
– Окей. А что сейчас, сэр?
Смеюсь и веду её вверх по склону. Сказал, к её бескрайнему удивлению, чтобы палки она оставила в покое. Учиться будем без них. Она пожимает плечами и без всякого энтузиазма неловко ковыляет за мной, что-то бормоча под нос. Молча несу лыжи, ибо по опыту знаю: заставь ученика подниматься сто метров «ёлочкой» – убьёшь всякое желание учиться. На буксировочную канатку отведу её чуть позже, когда научится на лыжах стоять. Останавливаемся, креплю ей лыжи, стоим поперёк горы, и не успеваю ничего сказать, как Хельга разворачивается вниз по склону, и лыжи убегают из-под неё:
– Падай!
Не знаю, послушалась она или нет, но в снег падает. Пытается встать, и лыжи опять уходят из-под неё.
– Лежи! – Иду к ней. – Я же сказал, ничего без моей команды не делать.
Девушка, жмурясь, смотрит на меня:
– Я буду целый день лежать, или руку дашь?
– Нет. Встанешь сама. Это часть урока. Лыжник должен уметь две вещи: падать и вставать. Поворачивай ноги поперёк склона. Так…
Шкаф-секьюрити услужливо подбегает с намерением поднять Хельгу. Не помню, как налетаю на него и сшибаю в снег:
– Нельзя!
Он ошалело смотрит, сжимает кулаки, демонстративно медленно поднимаясь. Задержав дыхание, чтобы унять гнев, спокойно говорю:
– Не вмешивайся в процесс. Она должна встать сама. Пойди-ка, посиди внизу под навесом. Там чай раздают всем и сало.
Он шумно пыхтит и тихо по-русски выдаёт:
– Ну знаешь… Только вздумай ещё раз…
– Вздумаю и не раз. Иди вниз. И не мешай работать.
– Хых. Консул узнает… кого нанял дочке в тренеры.
С недобрым видом он уходит от нас под гору к навесу кафе. Хельга, сидя на снегу, с интересом разглядывает меня, будто только что увидела.
– А ты – чокнутый.
– Я не чокнутый. Я – экстремал, это ещё хуже. Итак, ноги поперёк склона, корпус вперёд, лыжи передними концами друг к другу…
Она резво вскакивает и торжествующе восклицает:
– Я сделала это!
– Отлично. Итак, если чувствуешь, что тебя несёт, и ты не можешь это контролировать, падаешь на бок в снег. Давай. Падай сейчас.
Она падает, и я замечаю её улыбку. Хорошо, сделаем этот день для тебя весёлым. Она пытается встать, не получается, снова заваливается в снег и вдруг смеётся. Неподалёку собрались лыжники и наперебой дают советы. Добрые все. Наконец, отсмеявшись, она встаёт.
– Мы будем целый день падать и вставать?
– Нет, – опускаюсь перед ней на колени и подпираю лыжу рукой. – Разворачивайся внизу по склону. Не бойся. Я держу.
В её глазах мелькает недоверие, смешанное с ужасом:
– Я перееду тебя… Искалечу…
– Нет. Ты обещала слушаться, делай, что говорю.
Она неуверенно переставляет лыжи, расширившимися от страха глазами смотря на меня. Держу концы лыж и улыбаюсь:
– Всё хорошо?
– Да, – страх сменяется удивлением. – И что дальше?
– Ставим лыжи углом, или как говорят – плугом.
Объясняю ей эту забавную позу, и когда она со смехом сводит передние концы лыж, отпускаю её и отхожу в сторону.
– Я никуда не качусь?! Супер.
– Хорошо стоишь. Ноги расслабь. Обопрись голенью на ботинок, навались всем телом. Почувствуй, как они держат тебя, поверь в них. Отныне – они часть тебя. Твоё продолжение, твои новые конечности. Так, молодец, – Вижу, как пропадает скованность её фигуры, расслабляются плечи, и Хельга легко выдыхает, оглядываясь по сторонам. – Молодец, – повторяю ей. – Запомни, они не подведут. Если будешь падать, крепления раскроются и сохранят тебе ноги, отбросив лыжи. Понимаешь?
Она кивает, поглядывает искоса на меня и ожидает дальнейшей команды.
– Ну а теперь осмотрись. Ведь это – твой новый дом, который предстоит полюбить.
Девушка слегка улыбается и смотрит по сторонам: на исполосованный лыжнями склон; на убегающие вниз ступеньками крутые горы, занесённые снегом; и белое море облаков, накрывших город. Затем переводит взгляд на чудо-ботинки, что держат её, и снова улыбается.
– Теперь я поняла. Ты был прав, это – гениально.
– Именно. Ну, давай, концы лыж чуток разведи…
Она медленно скользит по склону вниз. Иду рядом, с удовольствием смотря на её довольное лицо. Не знаю чему больше рад: её улыбке или тому, что моё недоброе предчувствие разбилось о снежные вершины, вместе с глупым сном. Горы отбирают у людей дурные мысли и чувства. Никогда не видел на лыжной базе ни одного хмурого или обиженного лица. Вот и с Хельгой то же. Грусть из глаз исчезла вместе с горечью. Консул говорил вчера, что им посоветовали горы, а вот кто и зачем – не сказал, ушёл дипломатично от ответа. Психотерапия горными лыжами? Кто знает?
Проходит часа два, и Хельга уверенно делает правые повороты. С левыми выходит хуже. Я бегаю вокруг неё с наставлениями, подсказками и шутками. Кто-то с горы кричит ей, что повезло с лыжами: сами поворачивают, – и одобрительно поднимает палец вверх. Ну что ж, он почти прав. Карвинговые лыжи легко поворачивают, даже если плохо умеешь это делать. Но не лыжи делают человека лыжником, хотя всегда новичкам подбираю подходящий инвентарь. Учиться, так учиться; кататься, так кататься.
Ещё через час я не верю себе, втыкая на склоне лыжные палки в качестве указателей трассы. Не верю, что сегодня она сделает это. Да, у неё – дар. Какое, нафиг, плавание, когда она рождена для горных лыж? Я никогда не видел, чтобы новичок ставил лыжу на кант с таким мягким давлением и интуитивно входил в скользящий поворот, заданный радиусом лыжи. Так мягко и свободно, что я уже хотел прямо сейчас, не отходя от кассы, учить её динамичным резаным поворотам, где лыжник задаёт радиус, а не лыжа.
Секьюрити крутится рядом – ему, оказывается, тоже интересно. Но близко не подходит, понял, что у меня не все дома.
Аза и Санек стоят под горой и делают ставки. Их ученики топчутся рядом, с любопытством поглядывая на Хельгу. Возле навеса собирается народ, лыжники уже услышали новость, что за полдня обучения Алекс собирается устроить слалом для ученицы. Чокнутый же. Все знают. Компания сноубордистов лихо вылетела из-за горы. Вместо канатки подруливают к навесу, спрашивают, что за собрание. Вижу: снимают борды и садятся на скамейки. Устроил развлекаловку всему сообществу. Ну, Хельга, не подведи!
Поднимаюсь к ней, провожу инструктаж. Глазёнки у неё горят, щёки разрозовелись; у меня что-то ёкает внутри, и вдруг понимаю, что волнуюсь, как школьник на экзамене. Будто олимпийского чемпиона перед стартом готовлю.
Ну вот, пошла. Хорошо заходит в первый поворот, красиво. Второй, третий, идёт не быстро, но плавно, грациозно. Словно родилась с лыжами на ногах. Азамат внизу теребит Санька, дёргает его, волнуется, значит. Мне тут наверху некого дёргать, один стою. Она слегка задевает пятую палку, но не сбивает, легко проходит шестую и седьмую, подкатывает к собранию. Там свист, вопли, аплодисменты. Сажусь в снег и глупо улыбаюсь. Будто это мой первый слалом. Счастье накатило, с ту гору, на которой сижу. Наверное, такое ощущает тренер, у которого спортсмен золото взял. Вдруг меня кто-то хлопает сзади по спине и садится рядом:
– Вот ты, блин, даёшь. Не зря тебя нахваливали.
Смотрю в довольное лицо шкафа нашего. Он протягивает руку:
– Сергей, – пожимаю её. Он продолжает: – ты это извини, что по глупости вмешаться хотел.
– Да не. Всё нормально, Сергей. Это я не сдержался.
Поднимаемся и идём вниз, где поздравляют Хельгу, суют ей в руки стаканы с кофе и чаем, бутерброды с салом, она отказывается, смущается. Кто-то, смотрю, коньяка наливает… Не помня себя, несусь вниз чуть не кубарем:
– Хельга!!
Она счастливая оглядывается. Подлетаю, беру первый попавшийся стакан и вручаю ей:
– Ты – молодец. У тебя талант.
Мужику с коньяком чуть не кричу:
– Спятил, да? С такими нагрузками на такой высоте девчонке коньяк давать? – и надвигаюсь на него.
– Да я это… – он оторопело оглядывается, не зная как себя вести.
– Дай сюда, – отбираю у него стопарь и опрокидываю в себя. – Спасибо, брат, выручил.
Толпа взрывается от смеха. Плюхаюсь на лавку, слегка оторопевшую Хельгу сажаю рядом. Мужик смотрит в пустую стопку и вдруг начинает ржать. Плюхается напротив и говорит:
– Понял! – наливает стопку и протягивает, – ещё по одной?
Я отрицательно машу рукой:
– Не стоит.
– За успех, а?
Аза и Санек садятся по обе стороны от него. Санек говорит ему:
– Зря стараешься, – потом смотрит на меня. – Алекс, ну чё? Чайку? – наливает из термоса и протягивает. – Ну ты сегодня выдал программу. На все сто.
– Не я. Она, – показываю на Хельгу и перехожу на английский. – Они все рады за тебя. И пьют за твой успех.
– Я это поняла, – она с любопытством поглядывает на моих друзей. – Спасибо, парни.
Пока они поздравляют её, оборачиваюсь к молчаливо сидящему Сергею:
– Присмотри тут за ней. Следи, чтоб спиртного не дали.
– О’кей. А ты?
– Прокачусь. Быть в горах и не прокатиться – это грех. – Поднимаюсь, перешагиваю через скамейку и иду надевать лыжи.
Хельга с тревогой оглядывается, порывается встать. Азамат удерживает её, я говорю, что всё в порядке, и ухожу к канатке.
Наконец-то, дорвался. Безумно люблю свою работу, но целый день бегать по горе за учеником – утомительно, и душа рвётся туда, где кроме гор и снега ничего нет. Упоительная отрава; сладкий наркотик; бесконечная жажда безбашенной скорости; свобода полёта; холодный воздух, свистящий в ушах.
Падаю с канатки на снежный гребень, и мир исчезает в лыжных следах, растворяется на знакомой трассе, в звучании ветра и снега, уходя скальными пиками в синие небеса. И забываю, что не хотел прихода этого дня и встречи с консулом. Всё это осталось позади обычным недоразумением, хотя знаю, что вещие сны сбываются. И что-то странное ждёт меня впереди.
Дорога назад в город разительно отличается от дороги на базу. Тогда мы ехали как на похороны. Мои новые знакомые сидели с каменными лицами и молчали. А теперь Хельга закидывает меня множеством вопросов и с жадностью слушает рассказы о горах.
– А что-нибудь необычное? Есть же в горах сказочные места?
– Сказочные? Да тут всё сказочно! А есть ущелье, так и называется: «Сказка».
– Почему?
– Потому что – сказка. Там в самом центре стоит скала – точно диснеевский замок. А вокруг – множество причудливых камней, похожих на разных животных. И после каждого дождя пейзаж меняется, иногда до неузнаваемости.
– Хочу там побывать, – мечтательно улыбается она.
– Без проблем, – улыбаюсь в ответ, и прикидываю, когда можно будет туда съездить.
А вечером, сидя на диване с кружкой кофе, с горечью осознаю, что перед глазами стоит неотвязная картина: грациозная фигурка Хельги на белом склоне. Этого мне только не хватало. Решительно прогоняю это видение и иду спать.
На следующий день мы встречаемся, как условились, у спортмагазина. Консул – собственной персоной, Хельга с сияющими глазами вертится у стеллажа с лыжами и бордами. Сергей с отсутствующим видом разглядывает куртки и пуховики. Консул сразу спрашивает, что покупаем. Я слегка останавливаю их энтузиазм:
– Должен вас предупредить, раз уж решились покупать лыжи. Горные лыжи – это не просто хобби. Это дофамин-норадренолиновая зависимость, от которой бывает ломка. С сегодняшнего дня Хельга перестанет радоваться лету, и будет ждать снега и начала сезона. У вашей дочери талант. И она захочет опробовать новые трассы от Канады до Новой Зеландии. Там, где никто не катался. Она будет подбирать себе всё новые и новые лыжи для разного типа склонов и разных спусков. Она будет болеть этим и стремиться кататься так, как ещё никто не катался…
Консул хмурится и косится на дочь. Она сияет и кивает на каждое моё слово. Уже хлебнула вчера головокружительного счастья. Хочет ещё. Продавец улыбается, подтверждает мои слова. Мы честно предупредили о последствиях. И выжидательно смотрим на консула. В его глазах прячется подозрительность и тщательно скрытое неудовольствие. Смерив меня взглядом, выводит на пару слов из магазина.
– Послушайте, Алексей, вы так расписываете свой товар… гм. Я понимаю вашу молодость и горячую любовь к лыжам, но вы так говорите, будто это не лыжи, а марихуана.
– Я думаю, амфетамин – более подходящее сравнение.
– Мне не до шуток. Вы сами с ломкой как справляетесь, если всё так серьёзно?
– Никак. Жду открытия сезона и хожу в горы, чтобы развлечься.
– Я не совсем это понимаю. Но результат вижу. Моя дочь снова весёлая, как прежде. От одной тренировки. Настаиваю на продолжении обучения. Вы не откажетесь?
– Нет.
– Хорошо. Научите её всему, что умеете сами. Хоть вы и слишком молоды, но меня убеждали, что вы хороший тренер…
– Я фрирайдер и инструктор по горным лыжам, а не тренер. Если вы рассчитываете на олимпийские соревнования…
Он снисходительно хлопает меня по плечу:
– Этого я от вас не требую.
Возвращаемся в магазин, а Хельга уже стоит с парой очень хороших лыж ол-маунтан. Не иначе в интернете вчера лазила. Мне осталось только подтвердить её выбор. Пока отец расплачивается, она безапелляционно спрашивает:
– А сейчас мы едем в горы? Да?
Ну вот, скажите, не наркотик ли это?
– Нет. Сегодня понедельник и база закрыта. Канатки не работают.
– Они же нам не нужны?
– Нужны. Сегодня ты отдыхаешь дома. Завтра поедем.
– Мы же каждый день будем заниматься?
С таким упорством я ещё ни разу в жизни не сталкивался. Улыбаюсь: