Балерина

Если ты когда-нибудь любила меня

Дочь Сибири в Белграде

«Михаил Барышников и Анна Лагуна выступают в Нови-Саде.

Немало белградцев собирается провести “уикенд в Нови-Саде” – всё ради великого танца, праздника для глаз.

На сцене Сербского народного театра Михаил Барышников и Анна Лагуна исполнят свои “Три соло и дуэт”.

Двое великих артистов, для которых возраст – не преграда, отправились в большое европейское турне.

Вся пресса, конечно, сосредоточена на Мише – русском с Бродвея. »Наташа сидела в своей маленькой, уютно обставленной квартире и читала газету.

Из крошечной кухни пронзительно свистел чайник, напоминая, что пора снять его с огня.

Кошка Плюша нервно вертела хвостом, надеясь, что глупая хозяйка наконец прекратит эту невыносимую какофонию. Наташа повернулась к Плюше и сказала:

– Ах, если бы я могла увидеть его снова…

Мы ведь танцевали вместе! И как танцевали!

Если бы ты только могла нас видеть, Плюшенька… Мы были в одном классе балетной академии Ваганова в Ленинграде.

Миша, знаешь ли, вырос в Риге, в семье русских родителей. Там он и начал брать свои первые уроки балета.

В пятнадцать лет его приняли в академию Ваганова, а твою Наташу – в семнадцать!Я родилась в Тюмени, знаешь, где это, Плюша? Не знаешь? – Плюша посмотрела на неё с живым любопытством, её глаза блестели.

– Миша уже через три года стал солистом знаменитого Кировского балета.

Во время гастролей в Канаде, в 1974 году, он попросил политического убежища в США.

Там он выступал с разными балетными труппами.

В 1979–1980 годах был главным танцовщиком Нью-Йоркского балета.

С тех пор, как мы расстались в академии, я его не видела, не слышала…

А теперь он здесь, так близко, почти рядом с нами!

Плюша зевнула и положила свою прекрасную голову на передние лапы.

– А твоя Наташка? – словно спрашивали пушистые глаза.

– Что с ней было дальше?

– Эх, теперь я тебе всё расскажу, – сказала Наташа и тихо улыбнулась.

Родилась я в городе Тюмени, в Сибири. А уже через несколько месяцев родители увезли меня в Петровку – деревню неподалёку от сибирского города Омска. Отец там работал в сельскохозяйственном кооперативе, как и мама. Он ушёл от нас рано, когда мне было всего семь лет. После его ухода я видела его лишь однажды – когда мне исполнилось семнадцать. Это была последняя встреча, и больше в моей жизни его не было.

Мама снова вышла замуж – за доброго человека, Вадима. У них родилось ещё трое детей. Я была старшая. И всегда – одинокая. Всегда чувствовала себя не просто сестрой, а будто и сама мать. Отчим мой меня очень любил.

В подростковые годы он не сводил с меня глаз – порой обнимал и нежно гладил по плечу.

Я чувствовала какую-то твёрдую кость, что пульсировала у меня под поясницей,

но тогда я не понимала, что это, да и не вызывало во мне никакого волнения.

Я любила его сильно – по-детски, искренне. И до сих пор где-то глубоко чувствую эту теплоту. Он ушёл к Богу, и пусть ему будет легка сибирская земля – холодная, но родная.

Танцевать я начала очень рано – в семь лет. Школа была рядом с домом, я ходила туда пешком. Сама захотела поступить в балетную школу, сама просила маму, чтобы она меня записала. Кроме танца в моей жизни не было ничего. Только движение, только музыка и дыхание сцены.

Ах, Плюшенька моя, ты ведь знаешь – дети приходят на уроки,

и сразу видно, кто рожден для танца, а кто – нет.

Нас было тридцать человек в классе, а я была звездой. Так я танцевала – будто сама природа вложила это в мою кровь. Всё это, думаю, от мамы. Она была настоящим талантом – музыкальным, живым. Играла на гитаре, сама научилась. Помню, как перебирала струны – неуверенно, скромно, но всё равно звучали аккорды – мягкие, тёплые.

И голос её. . . пел не громко, но чисто и так искренне,

что казалось – поёт сама душа. Я сидела рядом, заворожённо смотрела на неё —

как она это делает? Откуда в ней это?Наверное, просто захотела – и получилось.

Мягкие аккорды наполняли наш маленький домик, обогреваемый берёзовыми поленьями. И под этот запах, под это звучание я засыпала —тихо, счастливо, будто в груди танцевал свет. Ах, как я любила танцевать, Плюшенька моя!Как же я любила!

Не могла дождаться, когда начнутся уроки. В те дни я вставала с первым солнечным лучом —нетерпеливая, как ребёнок перед праздником.

Не могла усидеть – всё ждала, когда же зазвенит звонок, когда можно будет побежать в школу. Всегда была готова раньше всех, всегда – с сиянием в груди.

Три раза в неделю к нам приезжала учительница из Омска, чтобы проводить уроки балета и танца. Мы жили в деревне Петровке, в двадцати четырёх километрах от города Омска,

в самом сердце Сибири. Там был огромный сельскохозяйственный комбинат —

совхоз, который назывался Петровка.

Земля – ровная, как сковорода, поля пшеницы тянулись до самого горизонта.

И мама, и отчим Вадим работали там, как и все остальные жители совхоза. Дорога – гладкая, прямая, воздух – лёгкий, сухой. Зима начиналась уже в сентябре,

а заканчивалась только в мае.

Но там, в Сибири, весна чувствуется по-настоящему —деревья пахнут, трава шепчет,

всё радуется солнцу.

А здесь. . . здесь влажно, тяжело, этот проклятый Новый Белград, эта Сербия. . .

Зачем я сюда приехала? —воскликнула она и устало вздохнула.

В этот момент раздался звонок в дверь. Наташа легко поднялась со стула

и, несмотря на годы, почти вприпрыжку пошла открывать.

На пороге стояло улыбающееся лицо соседки – Мицы, пришедшей на утренний кофе.

Они обнялись, расцеловалисьи поспешили в маленькую кухню. Мица поставила возле себя корзину для рынкаи, широко распахнув свои круглые глаза, внимательно посмотрела на Наташу.

Когда-то девушка с юга Сербии, из прекрасного города Лесковца, Мица давно обрела новый дом на севере, в Белграде. Она, как и её покойный муж Лаза, заставник и гордость ЮНА, навсегда принадлежала миру Югославской армии —тому миру, где ты велик, где тебя любят и помнят.

Родилась она в 1944 году, в Лебанах, училась в Лесковце, там же и встретила Лазу,

который служил в местной казарме. Переезжали с места на место, а под конец восьмидесятых осели в Белграде, в шестидесят четвёртом блоке Нового Белграда.

Профессиональную карьеру хозяйки Мица начала ещё в Лесковце,

но вскоре, в 1990-м, полностью посвятила себя торговле —продуктами AMWEY.

Дела шли неплохо —Белград был голоден по хорошим вещам, и доходы росли.

Её красноречие было легендой во дворе, и многие её побаивались —уж больно язык у неё был острый.

Но Наташа обожала Мицу —ей ни грамма не мешала её грубоватая, живая речь.

– Дорогая моя Наташа… – начала Мица, сиплым, надтреснутым голосом. – Горло сорвала, всё рассказывая, голос потеряла, а толку никакого – как стене говорю! Молчат все, как рыбы. Хоть бы кто рот открыл, сказал мне, почему этот грёбаный лифт в нашем доме не работает уже месяц! Вот если бы муж был жив, если бы в доме был мужчина, хоть кто-то, кто умеет рявкнуть, мне бы легче было!

Наташа кивнула в знак согласия, опустила глаза и погрузилась в какие-то свои, далёкие мысли.

– На днях, – продолжила Мица, – заходила я к соседу Митру. Хотел он заказать зубную пасту Glister, чтоб зубы белые и чистые были. Захожу я, а он, лоботряс, раскинулся на кресле, ноги на подлокотнике, и левой рукой яйца чешет! Ведь знает, что я вдова, и не какая-нибудь развалина. А я – не обращаю внимания. Говорю ему:

«Убери ноги с кресла, скотина! Видишь, я с утра до ночи вкалываю, а ты лежишь, как бревно. Пролежни себе заработаешь, чтоб тебе, бездельнику, и не подняться больше никогда! Господи, за что ты меня мучаешь этим горем мужским, со своим дурацким самолюбием, будто оно последнее в мире?»

Он, бедолага, сразу сдулся, сел, как школьник в первом классе. Я достала каталоги, сказала цену и когда товар получит. А он тем временем всё исподтишка поглядывает – то на колени, то выше. Ну я, назло ему, дверцу чуть приоткрыла – пусть, думаю, подавится своим слюнявым интересом, идиот.

Наташа тихо засмеялась.

Плюша, равнодушная к событиям в соседних квартирах, лениво подошла к своей миске, понюхала и начала медленно жевать корм.

– Знаешь Драгицу, с третьего этажа, мою первую соседку? – не унималась Мица. —

Так вот, зашла я как-то в ванну, а там, через вентиляционное отверстие, слышу, как она орёт на мужа:

«Другие женщины живут как люди – мужья о них заботятся, холят, лелеют, а я – камень на шее, тяну тебя всю жизнь!

Ни институт бы не закончил без меня, ни работу бы не нашёл!

Я за тебя всё сделала, а ты, как был бездарь, так и остался. Думаю: ну, может, со временем проснётся в нём человек, станет мужиком… а нет! Бревно оно и есть бревно! Не смотри на меня так, только давление поднимаешь! Лучше подними свою жирную задницу и иди работу найди получше!

Люди фирмы меняют, как перчатки, идут с лучшего на ещё лучшее, а ты засел в этой дыре десять лет и смердишь там!

Нет, конечно, тебе там хорошо – ведь есть у тебя там она!

Да-да, я слышала, как вы щебетали по телефону, будто по служебным делам!

Она у тебя хорошая? Ну слава богу, что хорошая, у неё ведь ни детей, ни мужа, ни такого бездаря на шее, как ты – вот и блестит, стерва!

А я? Я бы выглядела как топ-модель, если бы имела столько времени для себя!

Ты думаешь, люди не видят, что я женщина? Думаешь, предложений у меня нет? Ещё как есть! Да я просто дура – воспитанная, видишь ли, всё честь да совесть берегу, брак свой берегу, чтоб люди пальцем не тыкали!

Но, знаешь что? Это не вечно! Драгица больше не дурочка, надоело!

Думал, я буду смотреть, как молодость проходит рядом с тобой, как ты валяешься на диване?

Нет уж! И я имею право на жизнь, имею право, чтобы мне было хорошо!

На каждый палец могу по два найти, если захочу – и найду, не сомневайся!

Давно махнула на тебя рукой!

Если бы хоть в постели был толк, простила бы, что дурак… но нет, и там ноль!

Храпишь, как морж, едва ляжешь! Мог бы зарабатывать на этом!

А я всю ночь в потолок смотрю, как сумасшедшая!

Где только были мои глаза, когда мать говорила: “Зачем тебе этот сопляк? Видишь же – безвольный!”

А я, дурочка, отвечала: “Мама, он просто стеснительный…”

А оказалось – болван на все руки, только не за кружкой пива, когда со своими пьёт – вот тогда язык развязывается!

Ах, как я была глупа, когда Зоран за мной ухаживал, твой однокурсник!

Глупа, что не вышла за него!

Теперь-то человек живёт в Торонто, денег куры не клюют!!!»

– Тут у меня, дорогая моя Наташа, зазвонил телефон, – всплеснула руками Мица. – Пришлось выйти из ванной, а я ведь так хотела дослушать, как она, бедняжка, добьёт этого негодяя!

Наташа молчала, тихо слушая все эти соседские исповеди.

На маленьком телевизоре рядом с ней без звука шло изображение —на экране танцевал Михаил Барышников.

Она прикрыла глаза на миг – и перед ней встал другой мир. Тёплый вагон поезда. Октябрь, 1968 год. Бескрайние белые просторы за окном —снег, уходящий в бесконечность. Тусклый свет падал с потолка,

а курица, испечённая матерью для длинной дороги, пахла восхитительно.

Лёгкая улыбка озарила её лицо.

«Я красива… красива по-настоящему», – подумала она,

глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле.

После десяти лет непрерывных балетных тренировокеё тело стало гибким, как змея,

телом, о котором мечтали мужчины. Она была одной из самых прекрасных дочерей Сибири.

Мужчины бежали за ней, как стая взбесившихся псов за сукой. Она не могла отбиться от бесконечных признаний, от жадных взглядов, от слов:

«Я хочу тебя!»

Кто-то рассказал директорам балетной академии Ваганова в Ленинграде,

что в Омске живёт настоящий ангел танца —природный талант, неогранённый бриллиант.

И они позвали её к себе. Мать решила, что это спасение —шанс, данный свыше.

И, не теряя ни минуты, собрала чемодан дочери и отправила её в Ленинград.

НА АКАДЕМИИ ВАГАНОВА В ЛЕНИНГРАДЕ

Моим первым пристанищем после отъезда из Омска, после долгой и, казалось, бесконечной поездки через сибирские равнины, стал «царственный город» – Ленинград.

Я прибыла туда в конце сентября 1968 годаи начала там свои двух с половиной года учёбы как балерина.

Ленинград того времени был вторым по величине городом в СССР —после Москвы, и единственным, имевшим статус федерального города.

Он был основан Петром Великим в 1703 годукак северный порт империи на берегах Балтики. Имя своё он получил в честь покровителя Петра – апостола Симона Петра.

Это был самый северный миллионник в мире —в нём тогда жило около четырёх с половиной миллионов человек. Сегодня его снова зовут Санкт-Петербург,

а в мою пору он был Ленинградом —и для меня он навсегда останется именно таким.

Город стоит на севере-западе России, на дельте реки Невы и множестве островов.

Построен он был на бывших болотах, там, где Нева впадает в Финский залив.

Территория города огромна – более шестисот квадратных километров,

из которых около десятой части покрыто водой.

В Ленинграде сорок два острова. Когда-то их было больше,

но часть каналов, разделявших их, со временем засыпали.

Город возведён всего на двух-четырёх метрах над уровнем моря,

и потому берега Невы укрепили гранитом.

Эти каменные набережные не только защищают Ленинград от воды,

но и придают ему особую строгость и красоту.

Александр Пушкин назвал его «городом, одетым в гранит». И, глядя на него, я понимала, что он был прав.

Город завораживал меня —мостовыми, тихими фонарями, отражениями света на мокрых камнях.

Люди здесь были со всех концов России. Много моряков, военных, молодых курсантов.

Многие из тех, кто служил, после выхода на пенсиюоставались здесь – в холодном, прекрасном городе на Неве.

Ленинград – один из главных центров, где расцвело искусство балета.

Сергей Дягилев, Мариус Петипа, Вацлав Нижинский, Матильда Мария Кшесинская и Анна Павлова —все они оставили здесь свой след.

Именно здесь находилась, пожалуй,

самая знаменитая балетная школа в мире —Академия балета имени Вагановой, основанная ещё в 1738 году.

И вот туда, в ту самую школу, я и приехала – в холодную, белую ночь.

АКАДЕМИЯ БАЛЕТА ИМЕНИ ВАГАНОВОЙ В ЛЕНИНГРАДЕ

Балетная академия имени Вагановой в Ленинграде находилась под управлением директора В. И. Шёлкова.

Он занял эту должность ещё в 1951 году и оставался на ней многие годы после моего окончания учёбы.

Художественным руководителем, женщиной, с которой у меня сложились самые тесные и плодотворные отношения, была Ф. И. Балабина.

Она проработала в академии почти всю жизнь и знала о ней буквально всё – с первых дней её существования.

Академия Вагановой – старинное, величественное здание, окружённое просторным двором,

где в постоянных репетициях и занятиях проходила жизнь двухсот пятидесяти будущих артистов балета.

Это были лучшие из лучших – тщательно отобранные таланты со всей страны.

Жизнь в академии делилась на две равные части:

балетные занятия и партийную деятельность.

Учёба включала несколько направлений – технику танца, хореографию, историю музыки и балета и многое другое.

Но, как и всё в Советском Союзе, балет не был свободен от политики —

партия наблюдала за каждым шагом, за каждым учеником, за каждым вздохом искусства.

Так и случилось.

Через несколько дней после моего прибытия художественный руководитель,

товарищ Балабина, пригласила меня в свой кабинет.

Там собрались ещё несколько преподавателей и один мужчина в штатском.

Его представили как секретаря городского комитета партии.

– Савченко, – произнесла Балабина, держа в руках мои документы, —

мы изучили ваши характеристики как активного члена партии,

как, впрочем, и характеристики всех других воспитанников.

Но нам нужно назначить одного человека руководителем Коммунистического союза молодёжи на академии.

В академии – двести пятьдесят курсантов,

и мы единогласно решили, что вы – наиболее достойная кандидатура.

Все отзывы о вас безупречны.

Вы активист с первого курса.

Ваша группа на областном конкурсе в Новосибирске получила награду.

Вы для этого словно созданы. Вы – наш человек.

Я сидела в великолепном кресле XVI века, скрестила длинные ноги,

подперла подбородок пальцеми вдруг почувствовала себя королевой.

Это признание кружило мне голову. Двести пятьдесят будущих балерин и артистов —

и я отвечаю за их воспитание как партийный лидер!Вот это да! Такого я не ожидала.

По какому-то невидимому сигналу все встали и вышли из кабинета, оставив нас наедине – Балабину и меня.

Она сидела за массивным письменным столом, перелистывала бумаги, затем сняла очки,

поднесла дужку к губами слегка прикусила её, будто собираясь с мыслями.

– Значит, принцесса, приехала, – произнесла она, не поднимая глаз.

– Да, товарищ Балабина, – ответила я тихо.

– Ну и как тебе? – спросила она, наконец взглянув на меня поверх очков.

– Здесь. . . красиво, – улыбнулась я.

– Ты знаешь, кто была Агриппина Яковлевна Ваганова? – спросила Балабина.

– Совсем немного, если честно, – призналась я.

Балабина откашлялась и начала свой рассказ:

– Агриппина Яковлевна Ваганова – величайший русский педагог балета.

Всю жизнь и всю карьеру она посвятила Петербургу. Родилась 6 июля 1879 года,

умерла 5 ноября 1951-го. . . Такой печальный день для всего мира балета. . .

– Я тогда плакала, плакала без конца. . . —

и вдруг по её лицу потекли настоящие слёзы.

– Вскоре после окончания учёбы, – продолжала Балабина, —

Агриппина Яковлевна стала солисткой Императорского балета. Её партии всегда вызывали восхищение у публики, а критики называли её «королевой вариаций».

И всё же балетмейстер Императорской труппы, Мариус Петипа,

не ставил её в центр внимания —не доверял ей премьеры и крупные постановки.

Какой мерзавец! – вспыхнула Балабина.

– Звание прима-балерины она получила лишь за год до конца карьеры!

Представь себе этих бездушных завистников!

Мы, товарищи и ученики, решили, что в память о ней наша академия будет носить её имя.

Так и вышло —с 1957 года Академия балета в Ленинграде

официально стала именоваться Академией балета имени А. Я. Вагановой.

– После того как Ваганова завершила карьеру танцовщицы,

она занялась педагогикой, —продолжала Балабина уже мягче. —Разработала собственную систему упражнений —уникальный сплав знаний, полученных в Императорской школе балета, с методами французской и итальянской школ,

и тех открытий, к которым пришла сама за годы сцены.

Эта система и по сей день известна как метод Вагановой.

Наша Академия и ныне работает при Мариинском театре, продолжая традицию Императорской школы классического балета. Ваганова была не только преподавателем,

но и многолетним директором Академии.

– И ты, Наташа, – сказала Балабина с лёгкой улыбкой, —

будешь учиться по её методу. Я надеюсь, ты быстро станешь прима-балериной.

Мне тогда было всего семнадцать. Когда я возвращалась через двор Академии к своей маленькой комнатке, словно кто-то внутри меня говорил:

«Наташа, это твой шанс. Единственный в жизни. Такого больше не будет.

Ты пойдёшь далеко!»

Первые две недели я жила в пансионе отеля Renaissance, а потом меня перевели в маленькую квартиру на Невском проспекте, где уже обитали две студентки – Маша и Лида. Между ними царило постоянное напряжение:доходило до ссор, пощёчин и даже потасовок с дёрганьем за волосы.

Ленинград – самый красивый город летом

(и, пожалуй, самый дорогой). Особенно во время белых ночей, когда трудно понять, где заканчивается день и начинается ночь. Небо светлеет уже к трём или четырём часам утра,

и можно потерять ощущение времени.

Однажды я случайно попала на праздник «Алые паруса» —это что-то вроде городского выпускного, но по-настоящему волшебного:с фейерверками, концертом на Дворцовой площади и старинным кораблём под алыми парусами, который становится символом всей ночи.

Стоит увидеть и развод мостов —это зрелище не забывается. Мосты поднимаются, чтобы пропустить огромные суда по Неве, и у каждого – своё время открытия. Если застрянешь на острове в этот момент, никуда не уйдёшь, пока мосты снова не соединятся. Правда, недавно построили новый мост, соединяющий несколько районов, но даже он не всегда спасает от этой магии Ленинграда —города, который живёт в ритме своих рек,

как будто сам танцует – медленно, царственно, навсегда.

У входа в здание Академии ветер с Невы врывался под пальто, как незваный профессор, проверяющий выдержку ученика. Запах мокрой шерсти, смолы и капустного пирога из столовой —всё было новым, и всё казалось уже знакомым. Швейцар с румяными щеками поднял глаза:

– Савченко? Документы.

Поставил печать, махнул рукой:

– Третий этаж, налево, комната номер три.

Комната узкая, с высоким потолком, который, казалось, помнил чужие вздохи и приглушённые рыдания. Две железные кровати, третья – у окна.

На первой – куча книг и шпилек. На второй – развешанная юбка, сохнущая на спинке.

Третья – пустая.

– Моя, – прошептала я.

Стекло окна отозвалось еле слышным эхом:

– Моя…

Маши и Лиды не было. На столике – разбросанные помады и булавки,

а под ним – пара туфель, уже знающих, сколько ступенек ведёт до балетного зала.

На батарее висела фотография:две девушки на Аничковом мосту,

смех в их волосах, а за спиной – лошади Клодта, будто готовые взлететь.

Я положила сумку, достала письмо от мамы. Чернила уже впитали влагу, но слова всё ещё грели:

«Наточка, ты учись. Танец сам придёт. Вадим спрашивает о тебе —говорит, что в твоих ногах огонь.

Целует тебя мама.

P. S. – Плюшкина окотилась, три котёнка».

В зале, под зеркалами высотой в день, стояла Балабина – прямо в центре,

словно метроном с мягкой улыбкой.

– Ноги – это музыка, руки – это фразы, лицо – это тишина, —сказала она. —

Начинаем.

Поручень холоден, но ладонь быстро согревается. Первый tendu, второй, plié…

На третьем круге дверь скрипнула. Вошёл тот, кого уже называли шёпотом – рижский мальчик. Невысокий, совсем не такой, как на фотографиях,

но движение его резало воздух, как лезвие бритвы.

– Барышников, – прошептала кто-то справа.

Как будто произнёс пароль к другой жизни. Он смотрел то в пол, то в зеркало,

не ища ничьего внимания, и всё же получая его целиком.

Когда он впервые разбежался по диагонали, паркет заскрипел, как старый корабль,

который отдают морю, а потом – тишина:воздух, снег, земля.

– Браво, – холодно сказала Балабина,

будто позволила ему быть самим собой – быть Мишей.

После занятия, в раздевалке, Лида смерила меня взглядом портного, у которого нет времени.

– Ты та новая, из Омска?

– Да, – кивнула я.

– У тебя стопа, – усмехнулась она. —

И плечи. Нам пригодится.

Маша тихо добавила:

– Говорят, ты теперь у нас комсомольская начальница.

Я замерла.

Слово «начальница» прозвучало, как ритм, который не ждёшь, но тело уже знает, как на него ответить.

– Если из-за меня будут меньше проверок,

я согласна быть и начальницей, и вахтёршей, —