Дети длинного Дома

Глава 1. Коридор красок

Третьяк просыпался раньше всех, как ни старайся. Не потому, что так хотел – Дом его будил. Не звуками, не скрипами, а каким-то внутренним трепетом. Иногда казалось, что громадное здание под ним лениво ворочается, словно зверь, ищет удобное положение для сна.

Этим утром Дом вздрогнул ощутимее обычного – еле слышно, но всем нутром. Будто волна скользнула под половицами. Третьяк резко сел на кровати, пытаясь уловить ускользающее ощущение.

Тишина. Густая и непроницаемая, как застывшая краска в банке.

Он вздохнул, опуская босые ноги на холодный паркет. За окном едва забрезжил рассвет. Дом дышал медленно и тяжело, словно старый великан, уставший от веков. Казалось, здание старше этого утра.

Третьяк шагнул в коридор. Коридор красок ждал его, притихший и настороженный.

Когда-то это место было сердцем дома, полным жизни и смеха. Стены пульсировали узорами – вчера здесь цвел диковинный сад, сегодня стая золотых рыб плыла под самым потолком. Дети рисовали всё, что приходило в голову, а краски появлялись сами собой, словно Дом исторгал их из своей души.

Но сегодня…

Третьяк замедлил шаг, словно наткнулся на невидимую преграду. В воздухе не было запаха краски. Абсолютно.

А он должен был стоять плотной стеной, сладким дурманом, как будто сотню палитр растёрли одновременно.

Он щёлкнул выключателем. Лампы болезненно мигнули, рассеивая полумрак по длинному, унылому коридору.

Пустому. Это было неправильно.

– Ну же… – прошептал он, наклоняясь к ближайшей банке с краской. – Ответь.

Обычно краски приветствовали его. Пульсировали от прикосновения, вспыхивали изнутри.

А сейчас – серые.

Мертвенные.

Как высохший мох, забытый в тени.

Третьяк осторожно коснулся банки пальцами. По поверхности цвета пробежала едва заметная рябь. Словно отголосок подземного толчка.

– Вот… – выдохнул он с облегчением. – Я знал, что вы здесь.

Он встряхнул кисть, склонился над листом бумаги и сделал мазок. Краска вырвалась сама – густая, глубокая, как ночное небо в предзимье. Но вдруг замерла, повинуясь неведомой силе.

Пятно не потекло, не задрожало от радости, как обычно. Оно словно обдумывало, стоит ли вообще двигаться.

– Эй? – Третьяк нахмурился. – Что с тобой?

Пятно дёрнулось.

Вытянулось вверх тонкой, скользкой линией.

Изогнулось дугой. И превратилось в…

Глаз.

Огромный, синий и абсолютно холодный. Смотрел прямо на него.

Третьяк вздрогнул, но отступать не стал. Он был третьим ребёнком в семье – его не так просто напугать. Младшим не дают долго бояться.

Но где-то под ложечкой неприятно засосало.

Как будто кто-то наблюдал за ним исподтишка, долгие годы, и только сейчас решился открыть себя.

Глаз моргнул.

Пятно снова поползло, собираясь во что-то… тень? Силуэт?

Образ, ещё не обретший форму?

Но не успело.

По коридору пронёсся ледяной вихрь.

Не зимний мороз – бездонный, вакуумный, словно дуновение могилы. Глаз рассыпался серыми каплями. Краска потускнела.

Магия иссякла. В одно мгновение всё исчезло, словно этого никогда и не было.

Третьяк медленно выдохнул.

– Это…нехорошо, – тихо сказал он. – Совсем нехорошо.

Он хотел было прикоснуться к краскам снова, попытаться разбудить их.

Но в этот момент Дом вздохнул. Протяжно, с дребезжанием стен, как уставший великан, которого преждевременно вырвали из дрёмы.

Третьяк замер. Приложил ладонь к стене.

– Ты слышишь меня? – спросил он.

Коридор молчал.

Но он чувствовал – кожей, интуицией: Дом встревожен.

Он огляделся. Синие разводы на бумаге превратились в грязные разводы. Глаз растворился без следа.

Дом лишился чего-то важного.

Цвета.

Силы.

Тепла.

И это был только первый шаг.

Третьяк понял это без слов. Дом исступленно пытался предупредить его, но мог лишь через краску.

Он отступил на шаг, всматриваясь в пустые, выцветшие стены. Сегодня краски смотрели на него не как живые существа. Они смотрели… как больные.

И где-то в глубине коридора, за пределами досягаемости ламп, шевельнулась тень.

Медленно и осторожно. Словно привыкла сливаться с темнотой, чтобы оставаться незамеченной.

Третьяк вытер руки о штаны, скомкал посеревшую бумагу и прошептал:

– Хорошо. Я разберусь. Кто бы за этим ни стоял.

Он не знал, что Дом слушает каждое его слово.

И тот, кто поглощает магию… тоже слушает.

Глава 2. Лунница и первая трещина тишины

Лунница всегда чувствовала тишину острее, чем звуки. Это был её личный дар – или, возможно, проклятие. У каждого есть свой странный талант, и её талант заключался в умении замечать, когда что-то молчит слишком сильно.

Иногда это помогало, когда нужно было найти спрятавшуюся кошку. Иногда – мешало, когда она невольно подслушивала, как родители спорят шёпотом, отделённые от неё тремя комнатами и закрытыми дверями.

Но сегодня… тишина была иной. Она отличалась от всего, что Лунница когда-либо ощущала.

Она шла по Лунному коридору – своему любимому месту в Доме, мягкому, переливчатому и успокаивающему. Здесь стены обычно мерцали нежными серебристыми отблесками, чутко реагируя на её настроение: когда Лунница улыбалась, они согревались, словно отражая солнечное тепло, когда волновалась – начинали дрожать, как рябь на спокойной воде.

Но сейчас они были идеально ровными и тусклыми, словно выкрашенные дешёвой краской. До странного гладкими. Мёртвыми.

Она провела ладонью по стене, надеясь вызвать хотя бы слабый перелив, крошечный отклик.

Ничего.

Словно Дом совершенно не чувствовал её прикосновения, словно она стала призраком.

– Эй, – шёпотом сказала она, почти сердито, чувствуя, как нарастает тревога. – Ты же обычно… ну… живой. Что с тобой?

И тут она услышала его.

Провал тишины.

Не просто тишину. А дыру в ней, чёрную пустоту.

Звук, которого не было – но который ощущался сильнее любого крика.

Он раскрылся где-то впереди – бездонный, тягучий, словно в самом полотне коридора вырезали кусок реальности. Оттуда веяло таким холодом, что сводило зубы.

Лунница замерла на месте, словно прикованная, всё внутри болезненно сжалось в тугой узел.

Она сделала всего один шаг вперёд – и стены вокруг дрогнули. Не привычным переливом света, как раньше, а болезненно, с надрывом, как будто кто-то мучительно стонал.

– Что с тобой происходит?.. – прошептала она, обращаясь к Дому, как к живому существу.

И в этот момент Дом буквально вздохнул.

Не воздухом – звуком. Длинным, утекающим, слабым, словно последний вздох умирающего.

Луннице стало страшно. До ледяной дрожи.

Она вдруг с ужасом поняла, что этот Дом – огромный, тёплый, заботливый – может исчезнуть навсегда, если этот провал тишины станет шире, если его не остановить.

Она сразу отправилась к Глухой Шахте – низкому, сводчатому проходу, который Дом открывал крайне редко. Только когда внутри его стен нарастало слишком много тишины, когда его переполняла невысказанная тоска. Такой тишины, которую нужно было немедленно выпускать наружу, как избыточное давление пара из котла.

Но сейчас вход в Шахту был распахнут настежь, словно зияющая рана. И от него тянуло таким могильным холодом, какое бывает от дыхания того, кто плакал долго и беззвучно, пока не иссякли все слёзы.

Лунница глубоко вдохнула, собираясь с духом. Внутри всё болезненно дрогнуло от страха. Ощущение было такое, будто она собирается прыгнуть в ледяную воду.

– Ну здравствуй, – шепнула она тьме, глядя в чёрный провал. – Давно не виделись.

Шаг.

Ещё шаг.

И дверь в Глухую Шахту бесшумно захлопнулась у неё за спиной, отрезав её от привычного мира.

Лабиринт

Пол под ногами был мягким и податливым, как будто его сделали из старого, выцветшего войлока. В воздухе витал слабый запах влажной бумаги и перегретых электрических ламп вперемешку с едва уловимым ароматом, словно от старых игрушек, которые слишком долго пролежали в пыльной коробке на чердаке.

Лунница осторожно пошла вперёд, стараясь изо всех сил не смотреть на стены. Она знала, что этого делать ни в коем случае нельзя. Тени здесь всегда пытались заговорить с тобой, но не ртом – а жуткими, искажёнными отражениями, притворяющимися правдой.

Однако в этот раз Дом молчал. Совсем.

И именно это было гораздо страшнее любых шепчущих теней.

Издалека донёсся еле заметный звук, слабый, как вздох:

– Лун… ни… ца…

Лунница тут же остановилась, как вкопанная.

– Нет, – громко сказала она вслух, пытаясь придать голосу уверенность. – Нет, я не подойду. Я знаю твою игру. Ты меня не проведёшь.

Но Лабиринт не собирался так легко отступать.

Стены тихо сдвинулись – почти незаметно, всего на пару жалких сантиметров. Но этого хватило, чтобы вызвать чувство тревоги. Коридор визуально вытянулся, стал длиннее, словно хотел показать, что у него впереди – целая вечность, а у неё – нет.

– Идеальная… тень… идеальная… ты… – проскрипел кто-то прямо из-под пола, словно черви копошатся в гробу.

Лунница яростно стиснула зубы, сдерживая подступающую панику.

Этот проклятый коридор всегда безошибочно знал, куда нужно бить, чтобы причинить ей наибольшую боль. Ещё с самого детства он показывал ей образ «той самой Лунницы», какой она отчаянно хотела бы быть – без нервных срывов, без случайных, слишком резких слов, без бессонных ночей, полных слёз, без мучительных дурных предчувствий, отравляющих жизнь.

Но идеальная – значит, неживая. Она это уже давно поняла и приняла.

Но тени, как назойливые мухи, всегда возвращались, пытаясь соблазнить её ложью.

Зеркальная комната

В конце концов, она вышла в круглое, просторное помещение. Пол был идеально ровным, блестящим и отполированным до зеркального блеска. И в нём отражалась… она.

Но не так, как должно быть в обычном отражении.

Отражение было чуть стройнее и выше. Чуть спокойнее и увереннее в себе. Глаза – ровные, без привычной дрожи, без тени сомнения.

«Идеальная».

Лунница сделала нерешительный шаг вперёд – и отражение слегка улыбнулось ей первой, словно приветствуя старого друга.

– Ты снова здесь, – выдохнула она, глядя на жутки дубликат. – Отстань от меня. Мне не нужна маска.

Отражение молча покачало головой. Его жест был плавным и мягким, почти ласковым.

И в этот момент вокруг Лунницы начали вырастать бесчисленные дубликаты – тени, пугающе похожие на неё, но слишком плавные в движениях, слишком угодливые, слишком послушные.

Они быстро окружили её полукольцом, становясь всё плотнее.

Все одинаковые. Все идеальные.

И одна из них, самая близкая, протянула к Луннице руку – дрожащую совсем чуть-чуть.

– Нам не больно, – произнесла тень почти человеческим голосом, полным сочувствия. – Просто позволь нам принимать решения за тебя. Тебе больше не нужно чувствовать эту боль. Ты можешь быть счастлива.

Лунница в ужасе дёрнулась назад. Она чувствовала, как внутри поднимается волна паники, которую она так долго и тщательно прятала от самой себя.

– Нет. – Нет, нет… – она отчаянно замотала головой. – Я не хочу быть другой. Я хочу быть собой, какой я есть.

Тени сделали ещё один шаг ближе, сужая круг. Они становились плотнее, как будто надувались воздухом, постепенно приобретая очертания настоящих людей.

Зеркало под её ногами ощутимо задрожало. В нём появилась тёмная, извилистая щель – как зловещая трещина на тонком льду, предвещающая скорую гибель.

И из трещины поднялся зловещий шёпот, знакомый ей до боли:

– Не идеальная… значит… неправильная… Ты ущербна…

– Ты мешаешь… Ты портишь всё…

– Ты всегда была слишком чувствительной… Зачем тебе это?

Это были её собственные мысли. Когда-то. Те самые, от которых она бежала всю свою сознательную жизнь.

Она на мгновение зажмурилась, пытаясь заглушить их.

И, открыв глаза, с вызовом сказала:

– Да. – Да, я чувствую слишком много. – Да, это правда больно. – Но это… моё. И я не отдам это просто так.

Она собралась с духом и сделала шаг вперёд, твёрдо наступив прямо на тонкую трещину.

Зеркало под её ногой взорвалось – не вниз, как она ожидала, а наружу, словно светлая, хрупкая скорлупа.

Тени вздрогнули от неожиданности. Сжались, словно их проткнули иголкой. Рассыпались на мелкие кусочки, как мокрый мел.

Лунница, шатаясь, вдохнула воздух так глубоко, словно впервые за много дней.

– Я не идеальная, – сказала она тихо, но твёрдо, глядя в пустоту. – Я настоящая. И другой не буду.

Лабиринт слабо вздохнул. В его звучании не было злобы… Не было угрозы…

А только глубокая печаль и усталость.

И коридор сам собой раздвинул стены, открывая ей путь наружу.

Лунница вышла из Зеркальной комнаты.

За дверью её ждал Дом – слабо мерцающий, больной, но всё ещё живой, как она и надеялась.

Он словно ждал её решения, её сигнала.

Она бережно коснулась стены кончиками пальцев – она была тёплой. Слабое, но настоящее тепло.

– Я с тобой, – прошептала она, мысленно обращаясь к Дому. – И я никуда не уйду. Только, пожалуйста, больше никогда не показывай мне этих идеальных… Они меня жутко бесят.

Стена тихо хрюкнула в ответ – почти как сдавленный смешок. А Лунница развернулась и пошла искать своих друзей, чувствуя себя немного уставшей, но победившей.

У неё было смутное ощущение, что Дом стал доверять ей чуть-чуть больше.

Но при этом… он теперь прятал от неё что-то ещё. Что-то гораздо более страшное, чем просто фальшивые отражения и пугающие тени.

Глава 3. Аля и невкусная выпечка

Аля всегда считала, что запахи – это почти как чувство. Иногда даже лучше. Они были для неё как тайный язык, открывающий истинную суть вещей.

Она могла безошибочно узнать настроение человека по едва уловимому шлейфу, оставленному его одеждой после возвращения с улицы. Знала, кто только что пробудился от сна, мягко пахнущего ленью и утренним теплом, а кто уже давно снуёт по дому, оставляя за собой лёгкий ветерок суеты и спешки. И, конечно, всегда безошибочно определяла, что именно Сенька-пекарь возится на кухне, даже если сама находилась на другом конце длинного, извилистого коридора, заставленного книжными шкафами.

Но сегодня… запахи словно взбунтовались, вели себя совершенно неправильно, искажая привычную картину мира.

Аля сидела на высокой табуретке на кухне, болтая ногами и с любопытством наблюдая, как Сенька-пекарь с привычной тщательностью достаёт из печи свежую партию румяных булочек. Он всегда улыбался – даже в те редкие моменты, когда у него что-то шло наперекосяк и тесто отказывалось подниматься. Но сегодня его улыбка была… какой-то неестественной, натянутой. Как будто она висела на лице совершенно автономно, не понимая, зачем там нужна.

– Попробуешь? – спросил он, неуверенно протягивая ей тёплую булочку, от которой обычно исходил головокружительный аромат.

Аля приняла угощение с привычной радостью. Булочки – её неизменное утешение, её надёжный компас в бушующем море жизни. Если булочка вкусная – значит, день обязательно будет хорошим, даже если всё остальное идёт наперекосяк.

Она откусила маленький кусочек, предвкушая знакомое наслаждение.

И замерла, словно её ударило током.

Вкус был… никакой. Не плохой. Не горький. Не пересоленный.

Просто – пустой. Безжизненный.

Как будто булочка внезапно забыла, что она должна быть булочкой, лишившись всех своих характерных признаков.

– А что это?.. – осторожно спросила Аля, стараясь скрыть нарастающее беспокойство. – Это… новая рецептура? Ты решил поэкспериментировать?

Сенька тут же нахмурился, словно от её слов у него заболели зубы.

– Нет. Обычный рецепт. Я пёк их тысячу раз. Ты… не чувствуешь корицу? Корица же всегда чувствовалась!

Аля снова откусила кусочек. Сосредоточилась, напрягая всю силу своего обоняния. Попыталась уловить хоть что-то – хоть малейший намёк на сладость, мягкость, знакомый пряный аромат.

Ничего. Абсолютная, звенящая пустота.

Тёплая, мягкая, но абсолютно пустая внутри.

– Сень, – с ужасом выдохнула она, – она… невкусная. Вообще.

Пекарь мгновенно побледнел, словно увидел привидение.

– Это… невозможно. Такого просто не может быть!

Он торопливо схватил одну булочку, с сомнением понюхал её, откусил большой кусок – и тоже застыл, оцепенев от ужаса.

– Ничего… – прошептал он одними губами, словно боясь произнести это вслух. – Они… ничем не пахнут. Совсем.

Аля почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки, собираясь в целые рои. Вкус свежей выпечки – это была одна из самых трогательных, самых надёжных и предсказуемых вещей в Доме. То, что никогда не менялось, оставаясь неизменным символом домашнего тепла и уюта. Все дети знали: пока на кухне пахнет свежими булочками, посыпанными корицей и сахарной пудрой, – всё идёт своим чередом, и можно не беспокоиться ни о чём.

А сейчас…

Аля тревожно оглянулась по сторонам.

Кухня казалась какой-то неестественно тихой. Обычно здесь постоянно жужжали нагретые печи, весело звенели ложки, тихонько булькала кипящая в чайнике вода. Но сегодня все звуки словно проваливались в какую-то мягкую, бездонную яму, не находя отражения.

Она сделала глубокий вдох – проверила себя. Может быть, это всего лишь банальная простуда? Может быть, у неё просто забился нос, и она ничего не чувствует?

Нет. Её собственный запах – тёплый, слегка земляничный, напоминающий о лете и детстве – она отчётливо ощущала.

Значит, проблема не в ней. Проблема – в булочках. И во всём остальном.

– Сень, – серьёзно сказала она, отбрасывая шутки в сторону, – с Домом что-то не так. Что-то ужасное.

Сенька посмотрел на неё таким взглядом, будто хотел отчаянно возразить, сказать «не говори так страшно, не накликай беду», но вместо этого только обречённо кивнул головой.

– Я тоже это заметил, – тихо сказал он, избегая смотреть ей в глаза. – С самого утра огонь в печи горит как-то странно. То вспыхнет ярко, как никогда, то внезапно погаснет. Как будто он… нервничает.

Аля решительно спрыгнула с высокой табуретки.

– Я пойду посмотрю коридоры. Может быть, запахи просто спрятались, испугались чего-то. Ну, типа… заблудились в закоулках. Всякое бывает.

Сенька попытался изобразить подобие улыбки, чтобы хоть как-то её поддержать.

– Ты их найдёшь лучше всех. У тебя же талант.

Она коротко кивнула головой, стараясь придать себе уверенности, и выбежала из кухни.

Но стоило ей сделать всего несколько шагов и ступить в ближайший, полумрачный коридор, как мир вокруг неё внезапно… осел. Словно выдохся, как старый воздушный шарик.

Запахи исчезли. Совсем. Полностью.

Не было ни малейшего намёка на привычные ароматы. Даже запах пыли, осевшей на старой мебели, запах дерева и затхлости, исходящий от половиц, и даже запах тёплого, уютного света, исходящего от настенных бра – всё бесследно исчезло. Даже запах её собственной любимой кофты, связанной из мягкой шерсти.

– Э-э-м… – Аля недоверчиво приподняла рукав и с силой вдохнула. – Нет, ну так просто не бывает. Это какое-то безумие.

Она почувствовала, как в животе начинает сжиматься холодная паника – маленькая, как крепко сжатый кулачок.

Дом молчал. Не просто был тихим – молчал демонстративно, жёстко, словно кто-то силой прижимал ладонь к его собственному рту, не давая издать ни звука. Он затаил дыхание.

– Лунница должна быть где-то рядом, – прошептала Аля, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение происходящему, потому что при Луннице даже самая пугающая тишина всегда казалась хоть немного объяснимой. С ней всегда происходили странные вещи.

И словно в ответ на её мысли – воздух вокруг слегка дрогнул, обдав её лёгким, ледяным холодком.

Аля сразу узнала этот сигнал. Знала его наизусть.

Это Дом. Он пытается что-то сказать, предупредить её об опасности.

Но слова – у него исчезают. Их больше нет.

Она с тревогой оглядываясь по сторонам. Её дурацкий, но полезный талант различать запахи впервые в жизни дал серьёзный сбой. Но именно это и было самым страшным: если исчезают запахи – значит, что-то неведомое, зловещее вытягивает из Дома самые мягкие, самые тёплые, самые живые части, лишая его самой души.

Как будто Дом медленно становится… слепым. Глухим. Пустым. Неживым.

Она шумно вздохнула, пытаясь успокоиться. Сжала кулаки, собираясь с духом.

– Ладно. Сейчас найду Лунницу. Потом позову Третьяка. Затем Глека и Флима. И мы все вместе всё тщательно разнюхаем. Обязательно найдём источник проблемы.

И, разумеется, именно в этот самый момент где-то в дальнем конце тёмного коридора что-то тихонько хрустнуло, словно под чьей-то ногой сломалась старая ветка. Аля невольно вздрогнула от неожиданности, но тут же взяла себя в руки.

И уверенно пошла вперёд, вглубь пугающей темноты.

Даже если в этом безумном мире внезапно исчезли все запахи – её решимость и смелость точно никуда не делись.

Ей было страшно, но она не собиралась отступать.

Глава 4 – Глек и сломанная логика

Глек любил Дом. Не так бурно и эмоционально, как Аля, и не так преданно как Третьяк. Он любил его… по-своему, сдержанно и расчетливо – как сложный, идеально отлаженный механизм.

Для Глека всё в Доме было строгой, логичной системой. Каждый коридор имел чёткое направление, ведущее к конкретной цели. Каждая дверь – своё неповторимое настроение, зависящее от времени суток и погоды за окном. Даже непредсказуемый Третьяк, несмотря на свою легендарную рассеянность и хаотичность, ходил строго по трём, давно выученным маршрутам, просто мастерски делал вид, что не замечает этой закономерности.

Но вот сегодня…

Сегодня Дом вёл себя так, словно кто-то нарочно вылил на него целое ведро грубых, раздражающих ошибок, нарушив все правила и логические взаимосвязи.

Глек стоял в Переплетённом коридоре – месте, которое всегда, безоговорочно должно было вести к центральной лестнице. Это было его незыблемое золотое правило, которое Дом до этого момента никогда не нарушал: один коридор – одна чёткая, однозначная цель, никаких сюрпризов.

Но сейчас, прямо перед ним, нелепо маячили три лестницы.

Нет, не три разных лестницы, ведущие в разные части Дома. Три совершенно одинаковых лестницы, словно Дом решил над ним жестоко подшутить.

Абсолютно идентичных, до мельчайших трещинок на перилах.

– Так… стоп, – пробормотал он вслух, прищуриваясь и стараясь сдержать нарастающее раздражение. – Дом, это что, какая-то злая шутка? Где логика?

Коридор, как и следовало ожидать, промолчал в ответ. Но его молчание было каким-то странным, густым и плотным, словно невидимые стены сами отчаянно пытались удержать спертый воздух внутри, не давая ему вырваться наружу.

Глек осторожно подошёл к первой лестнице, стараясь не шуметь. Медленно опустил руку и потрогал перила. Медь. Холодная, как лёд.

Затем, с нарастающим любопытством, проверил вторую лестницу.

Тёплая, почти горячая на ощупь.

И, наконец, третью.

Холоднее первой, ледяная хватка пробирала до костей.

– То есть, ты хочешь сказать, – медленно произнёс Глек, глядя в пустоту, – что у меня, вдруг, образовались три абсолютно одинаковые лестницы, ведущие в одно и то же место, но с совершенно разной температурой? Дом, это уже совсем не смешно. Ты же всегда гордился своей логикой! Ты нарушаешь собственные, нерушимые правила!

Он раздражённо вытащил из кармана свой верный блокнот – толстый, замусоленный, исписанный запутанными схемами, графиками и бесконечными пометками. Перелистал страницы и быстро открыл раздел, озаглавленный:

«Аномалии. Чрезвычайные ситуации».

И торопливо записал карандашом:

3 лестницы → направление одно → состояние разное (температура) → вывод: кто-то вмешивается извне. Не Дом.

Он задумчиво постучал кончиком карандаша по строчке, стараясь казаться уверенным, хотя внутри всё кипело от тревоги.

Обычно Дом, если и начинал играть, то делал это честно: загадки всегда были логичными, двери – изменчивыми, но никогда не откровенно бредовыми. Этот хаотичный, бессмысленный беспорядок… был явно не его стилем. Что-то определённо было не так.

Глек сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Его обоняние всегда было слабым – он никогда не умел чувствовать запахи так тонко и глубоко, как Аля, – но даже он, с трудом, смог заметить странную особенность. Коридор пах чем-то… пустым, словно из него выкачали все ароматы.