Дети длинного Дома
Как будто кто-то стёр воздух обычным канцелярским ластиком, лишив его привычных очертаний.
Он начал медленно идти вдоль покрытых пылью стен, осторожно касаясь их кончиками пальцев. Тактильные ощущения всегда помогали ему успокоиться и сосредоточиться. Обычно Дом был тёплым, слегка вибрирующим, будто живой – его можно было почувствовать кожей.
Но сейчас…
Стены казались вымерзшими изнутри, холод проникал сквозь пальцы, вызывая неприятную дрожь. Как будто Дом внезапно заболел.
– Так, – Глек резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену. – Если Дом внезапно ломает все свои собственные правила… значит, он не один. Кто-то, или что-то, ему мешает.
И как только он произнёс эти слова вслух, в тишине коридора что-то тихо хрустнуло, словно кто-то невидимый наступил на сухую, опавшую ветку, затерявшуюся среди камней.
Глек мгновенно обернулся, сердце бешено заколотилось в груди, готовое выскочить наружу – но вокруг никого не было.
Только тень.
Странная, вытянутая тень, с размытым, ломаным контуром, словно ее нарисовал ребёнок второпях. Она неестественно дрожала, словно её била мелкая дрожь.
– Не может быть… – прошептал он одними губами, с трудом веря своим глазам. – Вы… существуете? В самом деле?
Тень как будто шевельнулась в ответ. Её уродливый край слегка дёрнулся, словно она пыталась принять какую-то членораздельную форму, но у неё никак не получалось.
Глек машинально сделал шаг назад. Потом ещё один, испытывая странное сочетание страха и научного любопытства.
– Послушай… э-э… Я не знаю, кто ты такая, или что ты такое, но если ты хочешь меня напугать… то боюсь, ты опоздала лет этак на пять, – сказал он вслух, слегка дрожащим голосом. – Я пугаюсь только неправильных уравнений и когда Флим, без спроса, начинает чинить что-нибудь сложнее, чем дверной замок.
Тень словно дрогнула в ответ. Как будто поняла его неуклюжую шутку. Или же просто ей понравилось, что кто-то с ней разговаривает.
Глек медленно вытянул вперёд руку, ладонью вверх. Он всегда был рациональным человеком, и старался оставаться таковым даже сейчас. Ему было страшно, это правда. Но он всегда старался коснуться неизвестного, чтобы понять, что оно из себя представляет. Иначе как узнать правду?
Край тени чуть вытянулся навстречу его руке, словно робко откликаясь на его прикосновение.
Но тут раздался громкий треск.
Лестницы исчезли.
Сразу. Все три, как по волшебству. Просто растворились в воздухе, не оставив после себя никаких следов.
И коридор внезапно повернулся вокруг своей оси – буквально. Как будто кто-то схватил его и резко накренил в сторону, а потом вернул на место, словно поправил съехавший парик.
Тень неестественно дёрнулась, словно её кто-то грубо дёрнул за невидимую нитку. И бесследно растворилась в воздухе, не оставив после себя ничего, кроме слабого воспоминания.
Оставив после себя только звук – тихий, едва слышный шёпот, похожий на обрывок фразы:
«Найди… меня…»
Глек в изумлении остолбенел. Он стоял, как громом пораженный, не в силах пошевелиться.
– Дом? – тихо позвал он вслух, надеясь на ответ. – Это… это был ты? Что происходит?
Тишина.
Холодная, звенящая тишина, гораздо глубже и зловещее обычной.
Он дрожащей рукой поспешно записал в блокнот:
Тень → пыталась говорить → испугана? Кого?
Лестницы → исчезли сразу после контакта с тенью→ кто-то вмешивается в структуру Дома. Нарушает ее.
Дом → не контролирует ситуацию. Или не успевает реагировать на происходящее.
Закончив писать, он быстро закрыл блокнот и крепко сжал его в руке, как надежный щит, защищающий от надвигающейся опасности.
– Так. Ладно, – глубоко вздохнул он, стараясь успокоиться. – Нужно срочно найти Флима. Он, с его обострённым чувством опасности, наверняка тоже что-то заметил, и уже давно копается в недрах своих механизмов.
Глек уверенным шагом направился в сторону Спорного коридора – того самого, где двери постоянно шумно спорили между собой, выясняя, кто из них важнее и нужнее, но всегда делали это честно и открыто.
Но сегодня двери не спорили.
Они зловеще молчали.
Ещё один тревожный знак.
И Глек, собравшись с духом, шагнул вперёд – осторожно, но решительно. Если Дом, его любимый Дом, начал ломаться, то он обязан понять – почему это происходит, и как это остановить. Он не позволит кому-то, или чему-то, разрушить его идеальный мир.
Глава 5. Флим и Комнаты, Которые Ломаются
Флим всегда считал себя спокойным. Ну… почти. Если не считать маниакальную привычку разбирать абсолютно всё подряд. И педантично собирать обратно. А потом снова разбирать, чтобы в мучительном процессе проверить: а правильно ли он, вообще, собрал это в первый раз?
Он любил Дом за то, что тот был понятным. Даже когда менялся – а Дом постоянно менялся, это была его природа – эти изменения всегда оставались логичными, обоснованными. Комнаты жили по своим причудливым, но неизменным правилам. Коридоры подчинялись переменчивому настроению, но никогда не капризничали без веской причины, известной только им.
Но сегодня…
Сегодня Дом ощущался как сложная, хрупкая конструкция, из которой внезапно выпала одна, казалось бы, незначительная деталь. И эта одна, потерянная деталь, как проклятый эффект бабочки, неумолимо рушила всё вокруг, приводя коварную систему к хаосу.
Флим шёл по Чердачной галерее – излюбленному коридору, где старые, забытые вещи всегда парили в воздухе: пыльные чемоданы, потускневшие рамки с выцветшими фотографиями, сломанные зонты с дырами, похожими на глазницы. Все они кружились в медленном, завораживающем вальсе по своим, мягким, почти невидимым орбитам.
Флим любил это тихое, странное место. Оно неизменно напоминало ему о том, каким сложным и запутанным может быть мир, но как, в то же время, он прекрасен, когда все элементы находятся в хрупком, зыбком равновесии.
Сейчас никакого равновесия, и в помине, не было.
Вещи падали.
Не все сразу, в панической, беспорядочной куче, а методично, по одной – будто невидимый, безжалостный снайпер выщёлкивал тонкую, едва заметную нить, удерживающую их в воздухе.
Глухой пух.
Старый, потрепанный жизнью чемодан с оторванной ручкой, тяжело рухнул прямо у его ног, подняв облако пыли.
Короткий тук.
Шляпа, когда-то щеголявшая на голове элегантного джентльмена, ударилась о деревянный пол и печально перекатилась в угол.
Жуткий кхрррр.
Рамка с пожелтевшим портретом треснула пополам, будто её выжали изнутри.
Флим замер в самом центре галереи, как парализованный, растерянно глядя на разрастающийся хаос вокруг, чувствуя, как привычный мир трещит по швам.
– Ну… супер, – пробормотал он с натянутой иронией, стараясь скрыть нарастающую тревогу. – Дом, значит, решил устроить внеплановый, спонтанный ремонт… и, конечно же, как всегда, без малейшего предупреждения. Оригинально.
Он осторожно поднял с пола упавший чемодан. Бережно перевернул его в руках, скрупулезно осматривая замки, проверяя колёса, словно от этого зависела его жизнь.
– Снаружи, вроде бы, всё хорошо… – неуверенно хмыкнул он, надеясь найти хоть какое-то логичное объяснение происходящему. – А внутри… что у нас внутри?
Он с трепетом открыл чемодан и замер, словно превратился в каменную статую, лишенную дара речи.
Внутри зияла пугающая, всепоглощающая пустота.
Не просто отсутствие вещей – отсутствие пространства.
Там не было глубины. Пустота была плоской, неестественной, словно кто-то тщательно зарисовал внутренности чемодана густой, непроницаемой чернотой, превратив его в зловещую дыру.
Флим, затаив дыхание, осторожно провёл пальцем, пытаясь понять, что это такое. Кончик его пальца бесследно исчез в черноте, словно её и вовсе не существовало, словно она была коварной дырой, небрежно вырезанной острыми ножницами в самой материи бытия.
Он судорожно одёрнул руку, чувствуя, как по телу пробегает неприятная дрожь.
– Ладно, это уже какой-то откровенный перебор… – пробормотал он, стараясь убедить себя, что это просто неудачная шутка. Но внутри всё кричало об обратном.
В этот момент что-то громко, угрожающе щёлкнуло прямо над его головой.
Флим, моментально напрягшись, резко поднял взгляд.
Один из чемоданов – тот самый, старый, обшарпанный чемодан, который всегда висел в самом углу галереи и медленно кружился в старом, пронизывающем сквозняке, теперь висел неровно, неестественно перекошено… и неумолимо падал.
Прямо на Флима.
– Ай-ай-ай, не надо! Прошу! – взвизгнул он, отчаянно отскакивая назад, чувствуя, как ледяной ужас сковывает его движения.
Чемодан с грохотом рухнул на пол, трагически распахнулся – и изрыгнул из своей утробы безумный поток бумаги.
Нет.
Поток отдельных страниц. Пустых. Белых. Холодных, как осколки льда.
Они безумно кружились вокруг Флима, словно в зловещем танце, липли к его дрожащим рукам, спутывали волосы, касались щек ледяным прикосновением.
И на одной из страниц, словно по волшебству, медленно прорисовалась фраза, написанная неровным, дрожащим почерком:
НЕ ЧИНИ МЕНЯ.
Флим мгновенно побледнел, как полотно, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, готовое вырваться наружу.
– Это… это ты? – прошептал он, с трудом переводя дыхание. – Дом? Ты разговариваешь со мной?
Страница заметно дрожала, словно от слабого, едва ощутимого ветра, которого здесь, разумеется, не было.
Потом проявились новые слова, одно страшнее другого:
ТЫ ЛОМАЕШЬ, КОГДА ЧИНИШЬ.
– Что?.. – Флим растерянно моргнул, пытаясь осознать смысл этих слов. – Что значит – ломаю? Я ведь наоборот… Я пытаюсь как лучше…
Бумажные страницы внезапно взбухнули, налились невидимой энергией. Поднялись вихрем в воздух, превратившись в маленький, зловещий белый смерч, бешено закружившийся вокруг оцепеневшего Флима, обвиваясь вокруг него навязчивой, тревожной спиралью.
ТЫ ХОЧЕШЬ ВСЁ ИСПРАВИТЬ. НО Я – НЕ МЕХАНИЗМ. НЕ ПРОСТО ЖЕЛЕЗО.
Комната вдруг застонала. Не громко, едва слышно – но протяжно, мучительно, словно кто-то глубоко под полом надрывно всхлипнул, закрыв глаза от невыносимой боли.
Флим стоял, словно парализованный, не в силах пошевелиться, чувствуя себя ничтожным и беспомощным.
Он всего лишь хотел, как всегда, найти проблему и решить её. Залезть в самое сердце сложного механизма, которым, по его мнению, и являлся Дом. Подкрутить расшатанные винтики, заменить изношенные детали, подремонтировать покосившиеся блоки. Привести всё в идеальный порядок.
Но Дом… Дом отчаянно кричал, что от этого становится только хуже. Что его вмешательство приносит не облегчение, а боль.
Флим никогда бы не подумал, что можно чинить так, чтобы кому-то было больно.
Он никогда бы не представил себе, что чьё-то “сломанное” – это не всегда плохо. Что порой, несовершенство и хаос могут быть ценнее, чем стерильная, бездушная идеальность.
Бумажные страницы медленно опустились на пол и безвольно лежали теперь вокруг него, словно невинный белый снег, скрывающий под собой зловещую правду.
Одну из страниц Флим осторожно поднял. Ту самую, где было написано последнее, ключевое слово:
СЛУШАЙ.
Флим тяжело выдохнул.
– Ладно… – обречённо сказал он и медленно опустился прямо на холодный пол, чувствуя себя полностью опустошенным. – Хочешь, чтобы я слушал? Я буду слушать. Обещаю. Только скажи… что именно я должен услышать? Как мне тебя услышать?
Наступило долгое молчание, словно Дом испытывал его терпение.
И вдруг – из самой глубины галереи – донесся звук. Неожиданный, но оттого ещё более отчётливый. Хрупкий, словно хруст тонкого льда под чьей-то неосторожной ступнёй.
И Флим внезапно понял.
Дом шепчет. Он шепчет не словами, а неуловимыми вибрациями. Скрытым напряжением. Прерывистыми ритмами. Еле слышным треском.
Он, словно слепой, начал осторожно ощупывать окружающий мир. Прислонился щекой к полу. Прикоснулся ладонью к холодной стене. Обнял старую, мерцающую лампу, которая, казалось, вот-вот перегорит.
И каждая из этих вещей дрожала по-своему. Каждая – рассказывала свою уникальную историю, историю своей собственной поломки, наполненную болью и надеждой.
И впервые в жизни Флим подавил в себе маниакальное желание всё немедленно исправить.
Он просто слушал. С благоговением и трепетом.
И, впервые по-настоящему – услышал.
Услышал то, что всегда было рядом, но оставалось незамеченным из-за его слепой убежденности в собственной правоте.
Услышал голос Дома.
Глава 6. Где запах исчезает
Коридор выпечки – сердце Дома, всегда самый тёплый, самый уютный. Он дышал сладостью, словно пёк пироги прямо для того, кто по нему шёл, окутывая незримым облаком ванили и корицы. Аля любила это место больше всего на свете. Иногда ей даже казалось, что пухлые стены улыбаются ей в ответ, каждая золотистая корочка хрустящего хлеба, каждая шершавая плитка пола, каждый аппетитный кусочек теста – все жило и радовалось вместе с ней.
Но сегодня коридор был… мёртв. Пуст, как забытая печь.
Аля стояла посреди его безжизненного пространства и робко прижимала руки к груди, словно так могла вернуть давно ушедшее тепло.
– Эй… – позвала она робким шёпотом, надеясь на чудо. – Ну же… хоть что-нибудь… булочка?.. пончик?.. крошка?.. что угодно…
Коридор хранил мрачное молчание.
Именно в этот момент в него, словно ураган, ворвался запыхавшийся Флим, едва не спотыкаясь на ровном месте. Он чуть не выронил видавший виды рюкзак, набитый инструментами, которые он, как обычно, таскал с собой «на всякий пожарный случай».
– Ты тоже это чувствуешь? – выдохнул он, нервно оглядываясь по сторонам так, будто ожидал, что на него из-за угла сейчас выскочит разъярённый монстр.
Аля судорожно сглотнула, пытаясь справиться с нарастающей паникой: – Тут… холодно. Безжизненно. Пусто. Как будто кто-то просто всё выключил.
И почти сразу же в дверном проёме возникла бледная, настороженная Лунница – казалось, она пришла в коридор не ногами, а одной своей гнетущей тревогой, которая клубилась вокруг неё, словно зловещий туман.
– Я услышала тишину, – произнесла она тихим, приглушенным голосом. – Слишком болезненную. Слишком чистую.
"Тишину услышала… Конечно", – саркастически подумал Флим, закатывая глаза.
Аля могла только робко кивнуть в знак согласия – для Лунницы подобные заявления были совершенно нормальным явлением.
– Стены… будто разучились дышать, закаменели, – с печалью вздохнула она, словно оплакивая потерю близкого человека.
– И запах исчез, будто его и не было никогда, – с грустью добавила Аля, чувствуя, как ускользает её привычный мир.
– И тепло, – проворчал Флим, поджимая губы.
Трое детей обменялись многозначительными взглядами. Несмотря на то, что они жили в разных уголках Дома и редко собирались вместе – сейчас их объединяло общее, невысказанное чувство надвигающейся беды. Впервые их пути пересеклись, сплелись в тугой узел, связав невидимой нитью.
Из небольшого коридорчика сбоку донёсся быстрый, уверенный шаг – лёгкий, почти танцующий. Это был Третьяк.
Он выглядел явно взволнованным, но не так панически, как обычно встревоженный Флим, и не так молчаливо-отрешенно, как Лунница – казалось, он увидел очередную невозможную, не поддающуюся логике штуку… и теперь мучительно пытался решить, смеяться над ней или все-таки испугаться.
– У вас тоже всё так? – спросил он вместо привычного приветствия, вглядываясь в их лица.
Аля нервно кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Третьяк осторожно провёл ладонью по стене – по той самой стене, которая всегда была тёплой на ощупь, чуть липкой от сладкого пара, пропитанной ароматом свежей выпечки. Теперь она была холодной. Безжизненно сухой. Мёртвой.
– Да, – тихо подтвердил он, чувствуя, как надежда на лучшее тает с каждой секундой. – Дом… гаснет.
– Представляете, Лунница сказала то же самое! – подскочил, словно ужаленный, Флим, резко поворачиваясь к подруге.
– Я не говорила буквально «гаснет». Я сказала, что «дышит иначе», – поправила его Лунница.
– Да какая разница, это одно и то же! – не унимался Флим.
– Хватит спорить, – раздражённо прервала его Аля, слегка стукнув локтем в плечо. – Лучше посмотрите вокруг…
Они настороженно осмотрелись.
Вдоль стен, словно змеи, побежали тонкие, едва заметные трещинки – будто Дом пытался сделать глубокий вдох, но измученное нутро отчаянно сопротивлялось, не давая ему наполниться живительным воздухом.
– Это не просто запах исчез, – прошептала Аля, чувствуя, как страх проникает в самую душу. – Кто-то, или что-то, забирает саму магию, саму суть.
– Краски тоже пропадают, – тихо добавил Третьяк, глядя в никуда. – В моём коридоре стены стали серыми, тусклыми, как старые фотографии.
– Может, это… – неуверенно начал Флим, но осекся на полуслове, не решаясь произнести вслух то, что крутилось у него в голове.
И всё же Третьяк без тени сомнения договорил за него:
– Пожиратель?
Это жуткое слово будто упало на пол, превратившись в ледяную глыбу.
Лунница невольно вздрогнула. Аля инстинктивно сделала шаг ближе к Третьяку, ища защиты. Флим на всякий случай подобрал с пола старый, ржавый гаечный ключ, ощущая себя беспомощным в надвигающейся тьме.
И именно в этот момент, словно из ниоткуда, возле них возник Глек.
Не вышел из-за угла, не открыл скрипучую дверь – просто материализовался из воздуха, словно туман, который устал быть бесформенным и решил превратиться в человека.
Его глаза были неестественно широко распахнуты, словно он увидел что-то, способное свести с ума.
– Вы тоже это чувствуете? – хрипло спросил он, не отрывая взгляда от трещин на стене.
– А ты? – осторожно спросил Третьяк.
Глек вяло кивнул, всё ещё не моргая.
– Дом теряет свои цвета. Запахи. Самые тёплые, уютные места. Он… истекает, как старый, разбитый сосуд с трещиной. Мне нужно немедленно понять, что происходит, пока не стало слишком поздно, – произнёс он тихим, почти безумным шёпотом. – И быстро.
– Так, может, тогда мы пойдём все вместе? – с надеждой предложила Аля, решив, что вместе им будет легче справиться с бедой.
Глек печально покачал головой, не меняя выражения лица.
– Мне… придётся идти туда, куда вы не сможете. Пока.
– Эй! – возмущённо воскликнул Третьяк – Мы тоже можем в опасные штуки!
Глек лишь грустно улыбнулся.
– Дело не в опасности. Это… место, где обитают те, кто уже не совсем живой.
И он медленно обернулся. Но посмотрел вовсе не на них.
А мимо.
Туда, где тонкие трещины на потрескавшихся стенах, словно вены на усталом теле, сошлись в одну зловещую точку, превратившись в чёрную дыру.
– Куда ты идёшь? – взволнованно спросил Флим, шагнув ближе, чтобы остановить его. – Нам же надо держаться вместе! Один за всех и…
Но Глек лишь отрицательно качнул головой. Развернулся и уверенно пошёл в противоположную сторону, туда, где коридор постепенно начал погружаться в непроглядную тьму.
Лунница, словно повинуясь внезапному импульсу, подняла руку, будто отчаянно хотела остановить его, но затем опустила.
– Он… больше не с нами? – прошептала Аля.
Наступила тягостная тишина. Но в этот раз – уже далеко не пустая. Обречённо-напряжённая, зловещая, как перед началом грозы.
Лунница произнесла едва слышно:
– Значит, нам придётся идти самим.
Дети остались в пустом коридоре, осознавая, что теперь…
Они больше не одни в этом странном Доме. Но и вместе они больше не были.
И они вчетвером – нет, впятером, если считать ускользающего во тьму Глека – сделали свои первые, разные, но одинаково важные шаги в направлении магии, которая медленно, но верно начинала рушиться.
Глава 7. Тот вечер, когда Дом впервые позвал.
Это случилось задолго до того, как исчез запах выпечки или померкли краски.
Глек ночью проснулся от странного ощущения – как будто кто-то тихо тронул его за плечо. Он сел на кровати, прислушиваясь.
Тишина. Натянутая, дрожащая, как струна.
Он вышел в коридор, босиком, и сразу почувствовал: стены дышат чаще. Пол вибрирует еле заметно.
– Это ты? – спросил Глек.
Тёплый ветерок погладил его щёку. Да.
Дому не нужны слова чтобы говорить с ним. Он подавал знаки температурой, дрожанием, светом.
И в тот вечер Дом впервые за много лет произнёс три простейшие вещи:
«Мне страшно.»
«Мне больно.»
«Не уходи.»
Глек сел прямо на пол, обняв колени. Он был всего ребёнком – но в этот момент ему казалось, что он должен быть старше.
– Я здесь, – прошептал он. – Я с тобой.
Дом вздохнул… а где-то глубоко-глубоко внутри зашевелилось нечто тёмное и печальное.
Глек не знал, что это был "Пожиратель". Но уже тогда – почувствовал его одиночество.
Глава 8. – Базар Сновидений
Коридор появился там, где недавно был обычный переход из Пекарного.
Он вёл к кухне Али, который вдруг стал мягче, шире, а свет в лампах дрожащим, будто плывущим. Флим первым остановился и потрогал стену.
– Она… мягкая. Как подушка.
Стена едва заметно втянулась под его ладонью.
– Нам, кажется, не сюда, – тихо сказал он.
Лунница подняла голову. Воздух стал сладковатым. Тонким. Нереальным.
– Никогда не слышала об этом месте… – прошептала она.
И в это мгновение впереди вспыхнул первый огонёк.
Потом второй.Третий.
Они не освещали путь – они манили.
Через мгновение туман расступился, и дети оказались… там, куда, казалось, Дом не должен был их пускать.
На Базаре Сновидений.
Это было место, где всё – буквально всё – выглядело так, будто его нарисовал человек, не уверенный, проснулся он или нет.
Шатры стояли неровно, но гармонично. Их ткани переливались странными узорами: от лунных бликов до песочных часов, текучих, будто живых. Столы и витрины заполнены разными диковинками. А между ними ходили существа, не похожие на людей, здесь их называли – сновидцы.
Лица у них менялись, как настроение во сне: то ясные, то размытые, то слишком большие глаза, то слишком маленькая улыбка.
– Э… может, назад? – шепнула Аля.
Но Дом уже закрыл за ними коридор, мягко, без угрозы – просто изолировав.
Сновидцы обернулись.
И никто не удивился детям.
Наоборот – будто их здесь давно ждали.
И, словно подтверждая его слова, к ним подшаркала старушка.
Невысокая, круглая, такая мягкая, что казалось, её можно обнять, и она будет пахнуть печеньем. Её волосы вздымались, как сладкая вата.
Она улыбнулась так, будто ожидала их годами.
– Детки пришли, – сказала она, как констатацию факта. – Ну наконец-то. Мы вас долго ждали.
Флим сглотнул:
– Э… здрасьте.
– Мы… не специально, – пробормотала Аля. – Коридор сам…
– Дом знает, когда кого куда вести, – перебила их старушка. – Зовут меня Бабушка-Зефир. Продаю сладости из снов. Я тут давно. Присматриваю.
Лунница прищурилась:
– Это… рынок?
– Базар, моя светлинка. Базар Сновидений. Здесь торгуют тем, что бывает только во сне, и тем, что бывает между сном и явью.
Она указала на прилавки.
Дети увидели:
● лавку, где продавали «забытые запахи» – баночки с ароматами, которые невозможно вспомнить, но очень хочется;
● шатёр, где мужчина в лунном цилиндре собирал радио, в котором звучали недосказанные слова;
● и маленького продавца в плаще из тумана, который отпускал прохожим «кусочки тепла, которые человек упустил в детстве».
Третьяк, заглядевшись на красоту причудливого места, едва не оступился. Видеть дом с такой стороны, было очень странно.
Аля тихонько шепнула:
– То есть мы уснули?… Нам это просто снится?
Бабушка-Зефир поправила.
– Нееет, золотце. Дом – не только стены, коридоры и ваша столовая. Это сущность. Он – многослойный. Слои, детки… как слои в торте: верхний видите, нижних – нет, но без них – никакого вкуса.
Лунница вдруг ощутила дрожь
– Дом… болеет? И причина болезни может быть в слоях, которые мы не видим?
Старушка вздохнула. Тяжело, долго.
– Болезнь всегда начинается в одном слое, а потом проходит во все. Но Дом – не злой. И тот, кого вы боитесь… тоже не злой.
Дети переглянулись.
Им не стали объяснять больше.Но им и не нужно было.
Они почувствовали масштабы. Боль Дома была глубже, чем они думали.
Сновидцы кланялись им, некоторые – молча, некоторые – будто мысленно. Кто-то из продавцов тихо сказал Флиму: