Дети длинного Дома

Мини-глава – Тот, кто идёт следом

Когда Базар Сновидений начал таять, словно утренний туман, дети развернулись, чтобы вернуться в обыденный коридор, не догадываясь, что за ними наблюдают. Они не заметили, как один из силуэтов так и не растворился вместе с остальными.

Он был подростком – или лишь казался им издалека. Высокий, почти болезненно худой, в длинном, развевающемся плаще, который, казалось, был соткан из самой тьмы, из разливающейся тени, припорошенной лунной пылью. Плащ двигался сам по себе, словно внутри него плескалось тёмное море.

Лицо – бледное, словно освещённое изнутри слабым, неземным светом. Кожа настолько прозрачная, что казалось, можно рассмотреть пульсацию вен. Глаза – странные, пугающие: не светились, не мерцали, не отражали ничего, но были слишком пристальными, слишком внимательными. Каждым взглядом, казалось, ощупывали душу.

Его звали Пепельник.

На Базаре его называли "стражем дрёмы" – чем-то вроде ночного дозорного, следящего за тем, чтобы призрачные сновидения не просачивались в реальность слишком навязчиво, и чтобы грубая явь не сокрушала хрупкие конструкции сна. А теперь он следил за детьми. Не потому, что этого хотел. Потому что Дом попросил.

Когда Аля обернулась на долю секунды, Пепельник успел раствориться – прислонился спиной к стене, безошибочно слившись с окружающей тенью, став ее частью. Она не увидела ничего.

Но Лунница… почувствовала смутное присутствие.

– Здесь… кто-то есть, – прошептала она почти неслышно, словно обращаясь к самой себе.

Пепельник едва заметно улыбнулся одним уголком губ. Она всегда была ближе к этим зыбким слоям Дома, чувствительнее к малейшим колебаниям, чем остальные.

Он двигался почти бесшумно. Подошвы его высоких, стоптанных сапог едва касались пола, не производя ни единого звука. Когда дети скрылись за поворотом, он вышел из тени и двинулся следом, сохраняя безопасную дистанцию.

Его задача была до ужаса простой:

если Дом снова начнет рушиться,

если ненасытный Пожиратель вырвется на свободу,

если дети зайдут слишком глубоко в безумный лабиринт сновидений, – он должен смягчить падение.

Не остановить. Не спасти. Просто… подставить руку в том месте, где ребенок мог бы расшибиться, сорвавшись в пропасть.

Пепельник преследовал их, и дети слышали лишь легчайший шорох, едва уловимый шелест – будто кто-то крадётся внутри самых стен.

Флим однажды остановился, нахмурившись:

– Вам не кажется, что у нас… эээ… хвост? Не в смысле хвост пришили, – замялся он, смущенно переминаясь с ноги на ногу. – А… типа, кто-то идёт следом?

– Это Дом, – уверенно заявил Третьяк, пожимая плечами. – Он присматривает.

В его словах была доля правды. Но лишь малая часть. Пепельник чуть наклонил голову, прислушиваясь. В голосе Третьяка он уловил нотки усталости, той самой, что так искусно пытался залечить Дом.

Когда Аля нечаянно оступилась на высокой ступеньке, Пепельник почти незаметным жестом подправил пространство – плотная древесина ступени стала мягкой и податливой, словно резина. Девочка даже не поняла, что чуть не упала. Когда Лунница уловила тревожный шепот, доносящийся из-за стен, Пепельник плавно повёл рукой – и навязчивый шёпот тут же рассыпался, словно горсть пыли, развеянной ветром. Когда Флим в очередной раз пытался починить сломанный механизм Дома, не требующий ремонта, Пепельник тихо выдохнул – и запутанный механизм внезапно стал кристально ясным, словно кто-то включил яркий свет. Но он никогда не вмешивался полностью. Никогда не показывался на глаза. Он был лишь молчаливым наблюдателем. Тенью, идущей следом, чтобы хрупкий мир Дома не разлетелся на осколки прежде времени.

И только в самый тихий час, когда дети, утомлённые долгим днём, засыпали крепким сном в одной из комнат, Пепельник позволял себе приблизиться. Он останавливался в дверном проёме, складывал длинные, костлявые пальцы домиком и шептал в пустоту:

– Дом. Держись. Они идут туда, куда ты их ведёшь.

И Дом в ответ едва заметно, благодарно вздыхал – болезненно и тепло одновременно. Пепельник исчезал, растворяясь в наступающей ночной темноте.

Глава 9. Слой Эха

– Если где-то и есть информация, которую мы ищем, то это точно в библиотеке, – твердо заключила Аля, поправляя лямку рюкзака.

Коридор, ведущий к старой библиотеке Дома, всегда отличался некоторой странностью. Подчас казался бесконечно длинным, словно растянутым во времени, а иногда, наоборот, необъяснимо коротким. То потолок нависал угрожающе низко, так, что до него можно было дотянуться рукой, то взмывал ввысь, теряясь в полумраке. Но сейчас с коридором творилось нечто совершенно иное – словно кто-то грубо вырвал кусок реальности, оставив зияющую дыру.

– Я здесь сто раз ходила, – пробормотала Аля, нахмурившись. – Но лестницы… здесь раньше точно не было.

Действительно, прямо перед ними возникала величественная лестница: высокая, с искусно выточенными перилами и изящными балясинами. Она выглядела обманчиво привлекательно – гладкая отполированная древесина излучала тепло, а мягкий, приглушенный свет бледных ламп подчеркивал каждую деталь. Слишком красиво. Слишком идеально, чтобы быть настоящей.

– Запах не тот, – тихо заметила Лунница, втягивая воздух. – Пахнет не старой бумагой и пылью, а какой-то сладостью… Лестница… она словно сшита из разных кусков. Как будто не из этого мира.

Третьяк усмехнулся, пытаясь скрыть растущее беспокойство:

– Зато штукатурка не сыплется. Прямо чудо, а не лестница.

Флим, с сомнением оглядываясь, осторожно пошевелил кончиком пальца перила. Пальцы неожиданно провалились внутрь – словно они коснулись не твёрдого дерева, а мягкой пены. Все замерли, в ужасе глядя друг на друга. Затем, столь же внезапно, перила снова обрели твердость. Как будто ничего и не было.

– Это сонная геометрия, – выдохнула Лунница, бледнея. – Дом устал. Коридоры могут… начать путаться. Реальность искажается…

Но отступать было нельзя – позади коридор уже начал стремительно «растворяться», словно его затягивало в серую, зыбкую дымку.

– Отлично, – безнадежно вздохнул Флим. – Выхода нет. Как обычно.

С неохотой они начали подниматься по лестнице. Поначалу всё казалось нормальным: тихие шорохи шагов, приглушенный скрип старых ступеней, легкое эхо, отзывающееся от стен. Но на третьем пролёте Третьяк неожиданно замер, как вкопанный:

– Ребята… Вы это видите?

Слева, у самой стены, висела старинная лампа. Она слабо мерцала, бросая тусклый свет… но её отражение на стене было аномально ярче, неестественно четче, чем сама лампа.

– Тени… они ведут себя неправильно, – прошептала Аля, вглядываясь в искаженные силуэты.

Внезапно лестница дрогнула под ногами. Перила исчезли, словно их и не было. Ступени, как по волшебству, потянулись вниз, деформируясь и подтаивая, словно сделанные из воска. Слова, произнесенные детьми, начали странно растворяться в воздухе, а возвращались – приглушенными, словно произнесенные чужими голосами.

Первой оступилась Лунница. Ступень под её ногой мгновенно превратилась в гладкую, словно отполированную поверхность, а затем – в прозрачную, холодную воду.

– Не-ет! – отчаянно закричала она, инстинктивно пытаясь удержаться.

Аля и Третьяк тут же бросились её подхватить, но пол под их ногами тоже начал предательски проваливаться – будто они стояли на зыбкой поверхности, сотканной из снежного дыма.

Флим отчаянно попытался ухватиться за стену, но та, словно тонкая ткань, податливо прогнулась под его пальцами, не давая никакой опоры.

Лестница в одно мгновение разорвалась на части, словно карточный домик, разрушенный порывом ветра. Мир вокруг перевернулся с ног на голову. И четыре испуганных, смешанных, искаженных эхом голоса сорвались в бездну. На мгновение дети увидели всё происходящее вокруг себя, как в бредовом сне:

Ступени ломались и рассыпались без единого звука, словно происходило в замедленной съёмке;

Лампы, словно живые, стекали по стенам, как жидкое золото;

Тени танцевали на стенах вверх ногами, игнорируя законы физики;

Потолок угрожающе таял, словно мороженое на солнце, обнажая тёмную пустоту;

А сам коридор, казалось, смотрел на них множеством невидимых глаз.

Потом – падение. Не вниз. Не вверх. А внутрь себя. Они провалились в потаенный слой Дома, который жил гораздо глубже привычной реальности. В коварный Слой Эха, где прошлое и настоящее смешивались в причудливых узорах.

И когда они, наконец, ударились об невидимую поверхность – одновременно мягкую, как вода, и упругую, как стекло, – проклятый коридор бесследно исчез, растворившись, как выдох в морозный день. Слой Эха с готовностью принял их в свои зыбкие объятия.

И только один наблюдатель – вечный страж, Пепельник – с тревогой осознал, что Дом случайно «открыл дверь гораздо глубже, чем следовало». Он шёл следом за детьми уже давно, оставаясь в тени. Но сейчас – впервые – ему придется решительно вмешаться, чтобы предотвратить катастрофу. Его час настал.

Глава 11. Слой Эха

Падение длилось мучительно долго, растягиваясь, словно в кошмарном сне. И это было скорее не падение вниз, а скольжение в сторону, или, возможно, даже между сторонами. Слой Эха, казалось, не имел ни верха, ни низа, ни какого-либо определенного направления. Пространство под пальцами рассыпалось, словно влажный песок, лишая опоры и чувства реальности.

Аля первой почувствовала, как коснулась чего-то твердого – приземление оказалось неожиданно мягким, словно на толстый, пуховый матрас. Но едва она попыталась встать, как её собственная тень вдруг вспыхнула рядом, вытянувшись и исказившись. Жутким, шепчущим голосом она проскрипела:

– Не ходи… здесь небезопасно.

Аля вскрикнула от неожиданности, отпрянула в ужасе, и тень моментально растворилась, оставив после себя лишь озноб.

– Мы где?.. – голос Третьяка звучал странно, искаженно. Словно говорил он сам, но его голос был записан на старую, потрепанную пленку много лет назад, а затем воспроизведен на сломанном магнитофоне.

– Это больше не похоже на коридор. И… это точно не сон, – Лунница оглядывалась по сторонам, пытаясь инстинктивно понять, где находится верх и низ в этом странном месте. – Это какой-то слой между мирами.

Флим осторожно тронул стену – или то, что казалось ему стеной. При касании она дрогнула, и по воздуху разбежались волны искажений – как от брошенного камня в тихую озерную гладь.

– Эта стена сделана… из звуков, – прошептал он, пораженный. – Настоящих. Живых. Слушайте… – прошептал он, призывая к тишине.

Все затаили дыхание, напрягая слух. И тут, из «стены», раздался чей-то тихий смех. Детский, чистый и беззаботный. Потом – жалобный плач, полный тоски и отчаяния. Потом – тихий шорох шагов, словно кто-то крался в темноте.

– Это Дом, – прошептала Лунница, бледнея. – Это его память. Бесконечная и всепоглощающая. Он хранит всё, что когда-либо слышал и видел за долгие годы своего существования.

Третьяк нервно усмехнулся, пытаясь скрыть под маской бравады нарастающий страх:

– Значит… мои ночные походы на кухню за печеньками… тоже тут записаны? Во всех подробностях?

– Сейчас не время для шуток, – резко оборвала его Аля, но уголки её губ дрогнули в слабой, тревожной улыбке.

Они неуверенно двинулись вперед – хотя никто из них не мог с уверенностью сказать, что в этом месте вообще существует понятие «вперед». Слой Эха напоминал огромную, бездонную стеклянную пещеру: прозрачные, мерцающие стены, зыбкий, пульсирующий воздух, редкие вспышки призрачных отражений, искажающих реальность.

И вдруг…

Хлоп!

Они отчётливо услышали звук собственного падения – заново, словно кто-то включил запись. Звук неотступно следовал за ними, как привязанный хвост, постепенно затихая и растворяясь в тишине.

– Слой записывает каждый наш шаг… в режиме реального времени, – пробормотал Флим, ошеломленно. – И воспроизводит его заново, с задержкой. Это как проклятое эхо.

– Значит, если мы испугаемся… – начал Третьяк, но запнулся, не в силах закончить фразу.

Аля закончила за него, сглотнув от страха:

– Тогда наш страх станет громче. Намного громче.

Лунница резко остановилась, как вкопанная. Прямо перед ней возникла «дверь», словно искусно вырезанная прямо из воздуха. За ней простиралась густая, непроницаемая тьма, пугающая своей бездонностью.

– Это… не выход, – прошептала она, с ужасом глядя в черную бездну.

– Больше похоже на… – Аля пыталась подобрать подходящее слово.

– Экранную заставку на старом компьютере? – предположил Третьяк, пытаясь разрядить нарастающую напряженность.

– Нет, – Лунница судорожно стиснула руки, словно пытаясь удержать себя в реальности. – Это чья-то… память. Чужая. Очень древняя и болезненная.

Флим, преодолевая страх, сделал шаг ближе к тьме. В ответ тьма тихо вздохнула. Звук был едва различим, словно последний вздох умирающего.

– Эта штука нам точно не друг, – сказал он, поежившись, и быстро отступил назад. И тьма отступила вместе с ним, словно копируя каждое его движение, словно являлась его отражением.

Когда они двинулись дальше, воздух вокруг них стал ощутимо густым и вязким, словно пропитанный густым туманом. Тяжёлым.

– Слышите? – Лунница резко подняла руку, призывая к тишине.

Вокруг звенела напряженная тишина.

А потом… тишина внезапно треснула, словно стекло под ударом. И из образовавшейся трещины хлынул поток звуков.

Сначала – неразборчивый шёпот, словно тысячи голосов шептали одновременно.

Потом – приглушенные шаги, мерно приближающиеся из темноты.

Потом – отдельные слова и обрывки фраз.

Но это были не их голоса. И не голоса Дома.

– Где все?.. Почему я один?

– Почему никто не приходит?.. Я так боюсь…

– Мне холодно… Обнимите меня, пожалуйста…

– Не оставляйте меня… Я не хочу умирать…

– Это дети, – выдохнула Аля, прикрыв рот рукой. – Старые… те, кто жил в этом Доме до нас? Давно умершие?

Третьяк покачал головой, мрачно глядя по сторонам:

– Или те, кто… не смогли уйти. Застряли здесь навечно.

Лунница, дрожа, крепко сжала его руку, пытаясь разделить с ним свой страх. Её пальцы непроизвольно дрожали.

– Это не они настоящие. Это всего лишь Эхо. Оно повторяет обрывки их жизней… но не понимает, что говорит. Оно просто проигрывает старую запись.

Голоса в воздухе сгущались, становясь все громче и навязчивее. Они свивались в причудливые узлы, душили и вызывали необъяснимую тревогу. Стонали от боли и отчаяния. Безнадежно просили о помощи. Звали из темноты.

– Помогите… Мне очень страшно…

– Помогите мне… Я заблудился…

– Я тут… Я всегда тут, но никто не видит меня…

Слой Эха начинал давить на них, словно огромный пресс, готовый раздавить в лепешку. Звук становился невыносимо тяжёлым и давящим, будто воздух вокруг замещали горькие слезы. И тогда Аля, не выдержав накала, внезапно закричала во весь голос:

– ХВАТИТ!!! Замолчите!!!

Эхо болезненно вздрогнуло и с хлопком оборвалось, оставив после себя звенящую тишину.

– Не нужно им отвечать, – сказали Флим и Лунница практически одновременно, словно прочитав мысли друг друга. – Они все равно не знают, что говорят. Они просто застряли во времени.

Третьяк вдруг настороженно заметил какое-то подозрительное движение. За их спинами шла чья-то тень. Но она была странной – она не повторяла их шаги в унисон. Она… запаздывала. Всего на мимолетную секунду. Всего на одно короткое дыхание. И когда Третьяк резко обернулся, он с ужасом увидел, как тень отчаянно вытирает глаза.

– Слушайте… – прошептал он, заикаясь от страха. – Она… плачет.

Все замерли, не смея пошевелиться.

Тень Третьяка тихо подняла голову и посмотрела прямо на него. И внезапно прошептала – не эхом, не повтором, а живым, человеческим голосом, полным боли:

– Прости… Меня…

У Третьяка перехватило дыхание, всё похолодело внутри. Это был его собственный голос. Тот самый. Из того самого страшного и болезненного дня, который он отчаянно пытался забыть и похоронить глубоко в своей памяти.

– Нет, – выдохнул он, отступая назад. – Нет, нет, нет… этого не может быть…

Аля, видя его состояние, быстро шагнула к нему, пытаясь закрыть его собой.

– Не смотри ей в глаза! Не слушай её!

Но тень уже тянулась к нему – медленно и осторожно, будто боялась спугнуть, будто хотела ласково прикоснуться.

Третьяк отшатнулся от нее, словно от огня.

– Это не она! Это не моё! Это проклятое Эхо играет со мной! Издевается!

Лунница, собравшись с духом, приложила ладони к его щекам, заглядывая прямо ему в глаза:

– Ты здесь. Ты настоящий. Ты – это ты. А Эхо – это всего лишь иллюзия. Оно не имеет власти над тобой.

Тень болезненно дрогнула… и рассыпалась на мелкую, черную пыль, развеянную ветром.

Коридор впереди вдруг опасно качнулся, словно огромная комната, стоящая на бушующих волнах. Слой Эха начал стремительно разрушаться.

– Он нестабилен, – выдохнул Флим, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Дом больше не может его удерживать!

И в этот самый критический момент воздух за их спинами мгновенно потемнел, словно наступила ночь. Но это была не угрожающая тьма – скорее, тьма плаща, обволакивающего и защищающего.

Пепельник бесшумно вышел из тени, словно кадр, случайно перемотанный вперед. Его глаза были невозмутимо спокойными и ясными. Каждый шаг – ровным и уверенным. Он смотрел не на испуганных детей, а на сам Слой Эха, словно оценивая степень повреждений. Он медленно протянул руку – не к ним, а в пустоту, к самому пространству. И мир вокруг… болезненно дрогнул, словно от сильного удара.

– Держитесь, – тихо сказал он, не оборачиваясь.

Голос его был мягким и приглушенным, но в нём звучало что-то древнее, мудрое и вселяющее надежду.

Слой Эха тут же перестал вибрировать и содрогаться. Заблудшее Эхо, наконец, успокоилось. Звук в воздухе стал ровным и стабильным.

– Вы должны уйти отсюда, – сказал Пепельник, все также спокойно. – И как можно скорее. Пока все не рухнуло окончательно.

– Кто ты такой? – выдохнула Лунница, глядя на него с надеждой.

Он слегка улыбнулся уголком губ, но смотрел все также вдаль, словно видя что-то, недоступное остальным:

– Тот, кто слышит голос Дома громче, чем собственный.

И, сказав это, он сделал шаг в сторону. И пространство перед ними… внезапно разошлось по швам, словно старый занавес, открывая новую сцену. За спиной Пепельника отчетливо мелькала знакомая дорога. Настоящая. Ведущая из этого кошмара наружу.

– Ты… спас нам жизнь, – тихо сказал Третьяк, с трудом подбирая слова.

Пепельник слегка покачал головой, отрицая его благодарность:

– Я просто правильно настроил звук.

И, сказав это, он словно растворился в воздухе, бесследно исчезнув, словно его и не было здесь.

Они, не раздумывая, шагнули в образовавшийся разрыв.

И мир вокруг них мгновенно «щёлкнул» – словно кто-то резко включил яркий свет. Коридор снова стал обычным. Пыльным. Теплым и родным.

– Мы… выбрались? – всхлипнула Аля, не веря своему счастью.

Лунница молча кивнула, крепче сжимая её руку.

Третьяк с облегчением выдохнул:

– Спасибо тебе, таинственный тень-чувак… как бы тебя не звали. Ты крут.

Им тихо ответило издалека заблудшее Эхо:

– Пепельник…

Пе… п… е… л … ь… н… ик…

Флим невольно поежился, чувствуя себя некомфортно:

– Он нас всё ещё видит? Даже оттуда?

Лунница улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась некоторая тревога:

– Он… нигде. И… везде одновременно.

И дети, не сговариваясь, быстро пошли дальше по коридору, стараясь как можно скорее покинуть это страшное место. Слой Эха окончательно закрылся за их спинами, оставив после себя лишь тишину.