Санхилл: Карантин

Книга Следующая

Карантин

Разумеется, я думал, что я умру – произошло это за какие-то секунды, или доли секунды до того, как взмывший в воздух, а потом перевернувшийся и вытряхнувший меня наземь катер рухнул вниз, на мою спину, но мне, для осознания факта неизбежности смерти, вполне хватило и этого. Не могу припомнить какого-то там хрестоматийного, для таких случаев, проигрыша всей жизни перед моими глазами, но знаю точно, что буквально обмер – но не от ужаса, а от своего «льда» в организме – и подумал о том, что же я могу сейчас сделать… Но ничего придумать не успел.

Вероятнее всего, я действительно умер, потому что эта здоровенная хреновина попросту размозжила мне голову, раздавила мои внутренние органы, сломала хребет и грудную клетку – после такого шансов не могло быть ни у единого человека.

Но, очевидно, ситуация, в которую попал я, и многие другие из тех, кто обучался в академии-интернате «Санхилл», была отнюдь не из тех, обычных, в которых мертвецы всегда остаются мертвецами, сломанные кости никогда не срастаются, раздавленные сердца никогда более не заполняются кровью, а мозг, растёкшийся по прибрежной мокрой гальке, на линии между землёй и океаном, более никогда не залить обратно в расколотый сильный ударом череп. А потому-то и настал тот день, когда я понял: я не умер, я сплю.

Я не могу сказать точно, когда он наступил, хотя и писал выше, что тьма, наступившая для меня на берегу где-то в окрестностях маленького рыбацкого городка Педжо, продолжалась для меня примерно около недели, так как меня в этом уверили сначала все календари и часы, которые я нашёл, когда очнулся и пришёл в норму. Возможно, с момента моей смерти действительно прошла неделя, но, быть может, прошёл и месяц, и год, и три, и целое тысячелетие. За окном комнаты, в которой я тогда очутился, по крайней мере, стояло что-то, действительно похожее на начало ноября – мрачно, сыро, ветрено, уныло так, что сводит кости.

Сначала, ещё не открыв глаза, и лёжа в кровати, я думал, что продолжаются осенние каникулы, а если быть точнее, уже заканчиваются, а я, как назло, заспался, и ничего не успею за этот последний их день – ни почитать книги, не посмотреть фильма, ни полазить в Интернете, не поболтать с Жанной или ещё с кем-то из моих друзей и знакомых. У меня ничего не болело, быть может, только лишь слегка затекли мышцы, а потому я мог позволить себе продолжать рассуждать в подобной струе, даже не вспомнив толком, что было до этого. Но волей-неволей, мозг восстанавливал полустёртые данные. Лизи, вспоминал я, Лизи говорила, что в последний день каникул мы поедем куда-то… Я поеду… В какой-то город на Ньюфаундленде, на что-то вроде матча по бейсболу или американскому футболу… Нет, там будет что-то связанное со льдом, так что, стало быть, либо хоккей, либо катание на коньках, либо кёрлинг… Кёрлинг… Забавно было бы взглянуть на него… Интересно, сколько сейчас времени? Лизи не убьёт меня, если окажется, что, пока я спал, она так и не сумела дозвониться до меня? Нет, должно быть, ещё слишком рано, иначе она прибежала бы ко мне сама, и выломила бы входную дверь в мою комнату мощным ударом левой ноги. Я почему-то усмехнулся в своём полусне, и продолжал ухмыляться, шевеля своими мыслями… Главное, что бы она не поехала туда вместе с нами… Со мной и Джерри – иначе там нам от неё не будет никакого отдыха… А я точно поеду с Джерри? Мне же вроде бы говорили, что он заболел… Моя ухмылка стала вянуть. Нет, он точно чем-то заболел, и, кажется, чем-то серьёзным, его даже как будто бы пришлось везти на материк… Какая-то очень серьёзная болезнь… И не у него одного, тут вроде были слухи о целой эпидемии… Эпидемии очень, очень серьёзной болезни, и очень многие ею здесь, в интернате, болеют. И каникулы эти из-за неё сильно подпорчены, это точно, потому что весь Ньюфаундленд и Лабрадор закрыли из-за неё на карантин, и нам отсюда не выбраться, пока он не закончится, и мы будем торчать тут, торчать, до тех пор, пока кому-нибудь это не надоест настолько, что ему попросту захочется сбежать отсюда.... Стоп! (ухмылка моя исчезла совсем, и я попытался открыть глаза, но не сделал этого, так как ещё не был вполне уверен, что мне стоит делать это) А ведь действительно кто-то сбежал уже… Или пропал? Или… Чёрт, да мы же сами хотели сбежать – я, Жанна, Айко, ещё какая-то девушка, новая пассия моего приятеля-индейца, не то Вайновски, не то ещё кто-то… Но когда? Вчера? Сегодня? Завтра? Или мы…

Вот тут-то, на этом самом моменте, когда мне удалось вспомнить всё – ну, или почти всё – глаза мои открылись, словно бы сами по себе. И я почувствовал неприятный, неестественно живой холод, который побежал по всему моему организму – тканям и коже – от кончиков пальцев по конечностям, как по магистралям, к сердцу, желудку, мозгу, всему, что было во мне, всему, что могло чувствовать, опасаться, быть человеческим, а не принадлежать какому-то дерьмовому биороботу из искусственно выращенных тканей. Чему-то такому, что сгинув, по идее, не должно было бы вернуться вновь – но тем не менее, ко мне вернувшемуся.

Если бы я мог, я закричал от ужаса, но… Но не смог. Открыв глаза, я увидел потолок, оклеенный обоями в какой-то весёленький геометрический рисунок, и сумел лишь подумать, что в комнате, в которой я жил прежде, такого не было.

Что его не было ни в той, не другой комнате.

Потом я поднялся, и сел на кровати, на которой лежал прежде. Эта комната была комнатой в одном из общежитий интерната Санхилл, и в голове моей проскочила мысль, что если бы я после смерти попал бы в рай, то он бы так не выглядел. Но, в конце-концов, выжить после падения плашмя на голые камни с почти-что десятиметровой высоты и удара носом рухнувшего на меня, как наковальня в идиотском мультфильме, трёхтонного катера я бы тоже не мог. Но если ад, то за что? А если не ад, и не рай, и не грёбаное переселение душ, то что это за хрень, в конце-концов? Если даже мне удалось выжить, то почему я, чёрт бы меня побрал, не в госпитале, а в этом идиотском общежитии?

Внутри локтевого сгиба моей левой руки что-то свербило… Хотя нет, пожалуй, термин «свербило» тут был бы не совсем подходящим, потому что, если задуматься, даже малый и непродолжительный зуд вызывает неприятные, иногда даже болезненные ощущения – а я их не чувствовал. Скорее, нужно сказать, что я чувствовал, что там, под кожей, и внутри моей плоти, было что-то чужеродное, но никаких болезненных ощущений я от этого не испытывал. Это выглядело так, как будто бы я ощущал это нечто не внутри своего, а чьего-то чужого организма, возможно, находившегося неподалёку, а, возможно, пребывавшего вдали от меня за многие километры, но наблюдаемого мной посредством телевидения, или видеозаписи, выложенной в Интернете. Я, не глядя, слегка согнул руку в локте, и почувствовал лёгкий, как будто я сделал его сам, и самым кончиком швейной иглы, укол. Возможно, в этот самый момент я ощутил, как неведомое нечто ткнулось мне в кость, или в оболочку суставной сумки.

Я выпрямил руку, и посмотрел на неё. В моей вене – примерно в том самом месте, где у врачей принято брать кровь на анализ – находилась толстая, и явно полая металлическая игла, к другой стороне которой был присоединено нечто вроде гибкого шланга, или трубки; а трубка, в свою очередь, вела к пластиковому пакету с жёлтой жидкостью, закреплённому на металлической стойке капельницы. В том месте, где игла уходила под кожу, сбоку был прилеплен прямоугольный кусочек пластыря, но только одной стороной – очевидно, пока я спал (или находился в своих потёмках на грани между жизнью и смертью), он отклеился, и теперь болтался на моей коже, как кусочек сорванной резким щипком плоти. Я взял его двумя пальцами, и оторвал его полностью. Потом аккуратно, тоже двумя пальцами, вытащил из вены и иглу капельницы. Из её носика тут же выступило несколько капель жёлтой жидкости, из-за чего она напомнила мне увеличенный в несколько раз хоботок бабочки и пчелы; на руке тоже выступила жидкость – кровь – и её было немного. Я стёр её пальцем, и она тут же остановилась.

Я спустил ноги с кровати, и увидев рядом с ней пару бумажных, как в отеле или больнице, тапочек, вставил свои ступни в них, и поднялся на ноги. Оглянулся – вся обстановка в комнате была изменена – кровать была выставлена в центр, как в больничной палате, шкаф, кресла, журнальный и письменный столы были сдвинуты к стенам, но это не могло обмануть моего глаза – комната находилась именно в общежитии Санхилл (мужском или женском, я пока не знал), уже хотя бы потому, что все предметы мебели были стандартными именно для нашего общежития. Некоторых из них, правда, тут не было вообще – я не заметил нигде ни телевизора, ни CD-проигрывателя, и письменный стол, на котором, как было принято, должен был стоять если не твой личный ноутбук, то оплаченный руководством интерната компьютер, был тоже пуст; не было на нём и стационарного телефона, не говоря уже о привычных мне груд книг, тетрадей и предметов канцелярии, которые обычно закрывали поверхность моего собственного стола так плотно, что последняя, бывало, с трудом просматривалась сквозь всё это. Кроме того, в отличие от предыдущих занимаемых мной жилплощадей, эта была идеально чиста, с выметенным и пропылесошенным ковром, вымытым полом, сверкающими чистотой окнами, и с воздухом, в котором не пахло ничем, кроме, собственно, воздуха. Да, и ещё – здесь было тепло, не так, как всю эту трижды проклятую каникулярную неделю – уж не знаю, кто приложил к этому руку, но отопление теперь, кажется, работало, и потому, если подумать, здесь было даже уютно – хотя мне, с моим пропитанным «льдом» организмом, на этот самый уют было наплевать.

Мне всё ещё казалось, что-то, что я сейчас вижу – отнюдь не реальность, а что-то, явно находящееся вне её пределов; и, хотя я никогда не был особенно религиозным человеком, мне казалось, что сюда, в эту странную комнату, вот-вот должен был войти кто-нибудь вроде Святого Петра с ключами от райских врат, звенящими у его пояса, или Мрачного Жнеца с косой на перевес, и должен был объявить мне, что эта фигня – на самом что-вроде чистилища, или пересадочного пункта перед развилкой «Рай\Ад», после чего предложит отправиться мне в путь, вслед за ним. Я не мог поверить, что сумел выжить после той катастрофы, тем более, не находил подтверждения тому, что я жив – ни боли, ни страха, ни чего либо ещё, что могло подтвердить мою жизнеспособность, я сейчас не чувствовал. Та волна «льда», которая поднялась в моём организме в тот момент, когда я проснулся(?), могла, например, означать мой последний вздох, в тот момент, когда я уже был размозжён упавшим на меня катером, и сейчас я, бесчувственный, мог быть всего-навсего своей собственной бессмертной душой, отправленной в какой-нибудь лимб или элизиум, для того, что бы дождаться там своей участи. Вот только зачем могла быть поставлена в этом лимбе или элизиуме стойка с капельницей, явно предназначенная для того, что бы поддерживать питание моего – живого – организма в то время, пока он находился в бессознательном состоянии, понять я пока не мог, а потому версия с путешествием на тот свет пока ещё не казалась мне достаточно убедительной.

Я слегка потянулся – скорее, по привычке, нежели ввиду действительной потребности в этом – и направился к окну и двери на балкон, теперь находящимся как раз за моей кроватью. Все мои члены слушались меня легко и непринуждённо, голова была ясной, а глаза не слезились, и не было этого привычного для меня ощущения, будто на ночь я умывался не водой из-под крана, а сладким чаем из чашки. На ходу я невольно дотронулся до своей переносицы, и понял, что очков на мне нету – да и откуда им там быть, по сути, если я только что встал с кровати? Тем не менее, вокруг всё было различимо мной столь же ясно, как если бы я был в них. Действительно, подумал я – если я умер, то почему мне нужно плохо видеть, ведь мои ни к чему не пригодные хрусталики остались в моей же, раздавленной рухнувшим на неё катером голове…

Подойдя к окну, я приоткрыл дверь на балкон, и вышел на него, не чувствуя при этом ни потока холодного воздуха, ворвавшегося мне навстречу в комнату, ни холодного пола, который от моих пяток отделял лишь тонкий слой подошв бумажных тапочек – хотя всё это было, как и игла капельницы, ранее вставленная мне в вену, но моё тело, одетое только лишь в незнакомые мне пижамные штаны из зелёной шелковистой ткани, попросту не обратило на них никакого внимания. Я приблизился к стёклам, отделяющим пространство балкона от улицы, и посмотрел сквозь них – но не увидел ни пламенеющих панорам ада, ни райских садов, ни пульсирующего чёрного ничто, ни сумрачно созерцающего меня гигантского лица Создателя – а вполне привычный мне пейзаж – тонкую полоску вечнозелёного газона внизу, под стенами общежития, ряд деревьев у самого края обрыва, и виднеющиеся за ними беспокойные воды Атлантики. Кажется, что это всё-таки было мужское общежитие, и где-то на уровне пятого этажа, потому как деревья были видны мне лишь только в качестве крон, а далеко за бушующими волнами в протоке была смутно видна громада острова, на котором находился злосчастный Педжо, на пристань которого мы тогда так и не попали.

Несколько недоумевая, я вышел с балкона, и закрыл за собой дверь. Подумав немного, я постоял рядом с ней, сжимая в руке её ручку, дабы попытаться осознать, насколько реальной её воспринимает моё тело. Тактильные чувства говорили мне о том, что она реальна не менее, чем тот металлический мокрый гроб, который опустился на меня перед моей смертью(?). Я нахмурился, отошёл в сторону, потом дотронулся пальцами одной руки до ладони другой. На ощупь ладонь была мягкой, слегка тёплой, явно не принадлежащей ни покойнику, ни привидению, а пальцы были твёрдыми, и вполне себе реальными.

– Что за бред тут происходит, – вырвалось из меня автоматически. Я закрыл, нет, даже зажмурил глаза, и – хотя я сам не понимал, что это могло мне дать, на ощупь прикоснулся к кончику собственного носа. Мне это удалось – таким образом я в какой-то мере протестировал не только свою реальность, но и состояние своей нервной системы. И то, и другое было в полном порядке – хотя, по сути, после удара несколькими тоннами металла и пластмассы, упавшей на меня с десятиметровой высоты, я должен был не то что бы не в состоянии прикоснуться пальцем к кончику носа, а, в лучшем случае, превратиться в калеку, который может лишь самостоятельно дышать, да испражняться под себя.

В любом случае, я не должен был оказаться здесь, в это идиотском общежитии, в комнате с привычной для меня мебелью, и видом из окна – так, словно вчера не было ни блюющего кислотой на пол Джерри, ни загадочных мольб превратившейся в какое-то мрачное привидение Лизи Айнуллене, ни нашего бегства с острова, ни его трагического, но вполне, как мне сейчас думалось, закономерного финала.

Нужно посмотреть, что находится вне пределов этой комнаты, подумал я, и опять приблизившись к кровати, встал рядом, и оглянулся вокруг. Обе двери были на месте, и в стандартных для них местах – одна из них должна была вести в коридор, другая – в комнату, смежную с моей. Рядом с последней я, не без лёгкого удивления, увидел мой собственный плакат с фотографией участников группы Depeche Mode, запечатлённых во время фотосессии к записи альбома «Game of the Angel». Гор, Гаан и Флетчер стояли на какой-то песчано-прибрежной местности, в немного напряжённых позах и с несколько невесёлыми выражениями лиц, словно бы всё это время они ожидали лишь моего пробуждения, и теперь им было нужно, что бы я куда-то пошёл вслед за ними. Продолжая удивляться всё больше и больше – конечно, не настрою сфотографированных пару лет тому назад музыкантов, а тому, что кто-то – уж не знаю кто – догадался повесить этот выглядевший несколько неуместным на фоне остального происходящего плакат на стену в незнакомой мне комнате, я шагнул к двери в смежную комнату, а затем подёргал за её ручку. Дверь оказалась закрытой . Я, склонившись к ней ухом, попытался прислушаться к тому, что за ней происходит, и услышал чьё-то мирное сонное сопение…

… И в тот же момент, едва я успел подумать о том, что если то место, в котором я нахожусь, является Раем, Адом или Чистилищем, то я сам, без всякого сомнения, являюсь Наполеоном Бонопартом, дверь – другая, та, что вела в теоретический коридор, распахнулась настежь и врезалась в стену так, что храп за стеной мгновенно прекратился, а сама она отскочила от стены с такой силой, что чуть не вышибла того, кто сюда явился, обратно, прочь из комнаты. Он (или она) едва успел увернуться от неё, а потом неуклюжим шагом попытался дальше, к центру комнаты, но споткнулся на полпути, и упал носом вперёд, на пол. Он (верней, она, и теперь это было ясно) был наряжен в женскую ночную рубашку, был без обуви, и обе его (её) конечности были настолько красными, что напоминали панцирь отварного омара. От фигуры на полу шёл слабый белесый дым.

– Помоги-ииит… – засипела странная фигура на полу – Ваао… ФФФФ… Воды… Пожауффшшш… Умиииифф…

Кем бы ты не был, подумал я в окончательном смятении, ты явно не располагаешь ключами от райских врат, да и вести мою грешную душу на лавовые поля Ада ты, наверное, не собираешься… Потом, поколебавшись ещё с секунду, я подошёл к человеку на полу поближе.

– Эй, – я склонился над его телом, и тут же с удивлением увидел, что ткань его (её) ночной рубашки на спине покрыта какими-то непонятными светло-коричневыми пятнами, явно не бывшими здесь изначально, а – кроме того, как мне показалось в тот миг, эти пятна медленно увеличивались, прямо на глазах, словно подпалины на брошенной на россыпь углей светлой ткани… Может, это и были подпалины, прозвучало внутри меня сумасшедшее озарение – Ты… Вы кто? Что с Вами?

Я осторожно положил свою ладонь на плечо своему странному гостю, и тут же почувствовал жар, причём не тот, который бывает даже у серьёзно заболевших людей, а такой, какой исходит от раскалённой кухонной плиты, вроде той, на которых в ресторанах прилюдно жарят стейки. Я тут же отдёрнул руку, но совсем не потому что мне было больно, а потому что из-под моих пальцев тут же повалил густой и едкий дым, а человек, распростёршийся на полу моей новой комнаты, застонал, явно от боли, и одновременно словно бы желая меня о чём-то предупредить. Там, где раньше находилась моя рука, тут же обнаружился коричнево-чёрный отпечаток ладони, дымящийся, как будто бы след от прикосновения Сатаны.

Человек на полу поднял взгляд на меня. Это была девушка, но понять, кто это, хотя бы сказать, знакома она мне, или же нет, я не мог – потому что лицо это было красным, таким же красным, как, например, огнетушитель, или только что сорванный с ветки томат; глаза были выпучены так, словно бы ещё немного, и они попросту вывалятся из своих орбит; рот был приоткрыт, из него валил пар, как будто на жестоком зимнем морозе; а от неприятно потрескивающих волос, вернее, от их корней, шёл не пар, а самый настоящий дым, имеющий мерзкий запах горелой шерсти.

– ВААААААДЫЫЫЫЫЫЫЫЫ, – выдохнула несчастная вместе с очередным клубком горячего пара изо рта— ДАЙ ФАААДЫФФФФ…

Я не имел никакого понятия, как человеку в её состоянии – кажется, у этой несчастной должна была вот-вот закипеть кровь в её жилах – может помочь глоток воды, который, возможно, тут же испарится, едва она сумеет проглотить его, но, постольку-поскольку никакого иного, более эффективного пути к её спасению я пока ещё не видел, я решил, что мне стоило бы выполнить хотя бы эту её просьбу. По прежнему ощущая себя человеком, который приоткрыл дверь между реальностью, и чем-то невообразимым, и в страшном изумлении застыл на пороге между ними, я попросил незнакомку подождать секунду, а потом встал во весь рост, и вот уже в третий раз оглянулся по сторонам. Мне нужен был какой-то сосуд, в который я мог бы набрать воды из под крана в теоретически находящемся напротив этой комнаты туалете, но разумеется, я его нигде не видел. Обычно вся посуда в моей комнате находилась, опять же, на письменном столе, ну, или, на худой конец, на журнальном столике, но сейчас что тот, что другой были абсолютно пусты, даже протёрты от пыли, так что я даже не был уверен в том, что здесь, в этой комнате могло быть что-то моё, кроме этого дурацкого плаката с Флетчером, Гором и Гааном на пустынном песчаном пляже.

В отчаянье я подошёл к письменному столу, и стал наугад открывать в нём ящики. В верхнем были какие-то тетради и книги, некоторые из которых показались мне знакомыми, а некоторые – стандартными, такими, какие могли бы оказаться у любого из учеников в Санхилл, но чашек не было. Из отделения справа посыпалось и вовсе что-то непонятное – какие-то герметично упакованные пакеты с неясным белесым содержимым, которыми кто-то, мне неведомый, решил набить всё пространство за левой дверцей, предварительно вытащив из-за неё все выдвижные ящики. Я решил пока проигнорировать эти штуковины, и открыл правое отделение. Там тоже были вытащены ящики, но не все, а, те, что были снизу, и на их месте, у самого края, находился электрический чайник, и ещё что-то, похожее на металлическую оцинкованную супницу. Схватив «супницу», я опять крикнул всё ещё лежащей на полу девушке, что бы она подождала, и выбежал через всё ещё открытую дверь в коридор…

… И я увидел, что это, между прочем, был действительно коридор, а не что-то такое, что сказало бы мне о том, что я действительно умер, и уже нахожусь за гранью бытия. Обычный коридор в мужском общежитии, уже порядком намозоливший мне глаз за всё время моего здесь обучения. Ничего необычного, разве что видневшийся вдали пост коменданта был пустым…

Я открыл дверь, находившуюся как раз напротив той, что вела в комнату, в которой я очнулся, и вошёл в туалет, который за ней располагался. Тоже всё нормально, оценил я, оглянувшись вокруг на скорый глаз, тот же кафель, та же душевая кабина, и ванна для ополаскивания ног, раковина с двумя кранами для горячей и холодной воды, зеркало, держатель для мыльницы и зубной пасты с щёткой над ней. Подойдя к раковине, я открыл кран с холодной водой и подставил под струю металлическую миску. С металлическим бульканьем она наполнилась, и я, предварительно закрыв кран, понёс её в «свою» комнату.

Как она ей поможет, спросил я себя вновь, аккуратно приоткрывая входную дверь ногой, ведь если она возьмёт эту чёртову миску в руки, то вода в ней закипит в считанные секунды… И что с ней такое, в конце-концов? Люди попросту не живут с такими температурами, потому что при пятидесяти градусах кровь начинает сворачиваться, а при температуре тела этой девушки она должна кипеть, и кипя, литься через нос, рот, глаза и уши. В любом случае, она не может двигаться, и пытаться говорить что-то, когда её собственные волосы, и ночная рубашка, того и гляди, воспламенятся от того, что у неё такая температура… Она должна бы попросту свариться заживо – но вместо этого каким-то образом сумела добраться до меня… Откуда? И почему именно ко мне?

Я вошёл в комнату, и настороженно посмотрел на неё, всё ещё лежащую на полу, но теперь не на животе, а скорчившись в позе эмбриона. По видимости, собственного жара она не ощущала. Ночная рубашка на ней дымилась, но ещё не тлела, зато, кажется, начал тлеть ковёр под ней самой. Я с ужасом от возможности того, что здесь вот-вот начнётся пожар, подскочил к ней, и чуть было не вылил воду на неё… Но удержался от этого, а сел рядом с её дымящейся головой на колени, и поставил миску с водой где-то рядом с её головой.

– Попробуй приподнять голову, – предложил я ей, не вполне, впрочем, сейчас, уверенный в том, что она может понимать мои слова – И открой рот. Я сам…

Она и впрямь приподняла голову (на ковре от неё остался словно бы чёрный трафаретный оттиск, как будто бы на плоскости гигантской камеи – и он слегка дымился), и, действительно открыла рот, но, едва я попытался поднести к ней край миски, она испуганно отдёрнула голову, словно я желал предложить ей не воду, а раствор стрихнина, или синильной кислоты.

– Нет, – прошептала она сипло – Вылей… Вылей на меня… Пока я не загорелась.

Я привстал, не понимая, говорит ли она, следуя руководству разума, или же сиюминутному желанию избавиться от невыносимого, жгущего кожу чувства… Но, посмотрев на её уже почти коричневую от жара ночную рубашку, и дым, вырывающийся из-под её красных голых ног, подумал о том, что возможно, ей сейчас руководит и то, и другое.

– Вылей, – повторила она мне еле слышно, а потом опять уронила голову на ковёр, и он опять задымился под ней.

У меня мало воды в миске, подумал я в смятении, а если я буду носить её туда-сюда из туалетной комнаты, то я едва ли успею «потушить» её до того момента, как тут что-нибудь загорится, или эта несчастная попросту умрёт сама по себе. Мне нужна была чья-то помощь, или хотя бы нужно было сделать так, что бы вода лилась на неё в больших объёмах, чем объём этой дурацкой «супницы». Положить её в какую-нибудь ванну, или поставить под душ…