Санхилл: Карантин

Тут меня осенило. Я вылил воду из «супницы» прямо на её дымящуюся, как только что вытащенный из костра огарок полена, голову, частично окропив при этом её плечи и спину. Послышался неприятные треск и шипение, как будто кто-то плюнул на раскалённую сковородку, и вместо дыма повалил пар – разумеется, ещё более густой, чем его предшественник – и тут же заполонил собой всё пространство комнаты. Я почувствовал себя человеком, на секунду заглянувшим в финскую парную после того, как в ней уже закончили (или только начали) мыться. Девушка на полу застонала, но продолжала оставаться такой же красной, словно обваренной, даже в тех местах, на которые попала тут же испарившаяся вода.

Этого не может быть, подумал я, и это – не реальность. Нет людей, которые могут иметь температуру тела, равную температуре кипения воды – и всё ещё оставаться живыми, и не харкать при этом кровавой пеной, которая, между прочем, должна лезть из всех естественных отверстий в их голове. Здесь, поблизости от этой комнаты, этого коридора наверняка есть что-то вроде неугасимого адского огня, который вторгается в тела грешников незаметно, в привычной для них обстановке, и тогда…

Прекрати, резко оборвал я сам себя, и опять склонился над девушкой, и сказал уже ей, и вслух.

– Я хочу проводить тебя под холодный душ. Ты позволишь?

Она посмотрела на меня своими страшными выпученными глазами с красно-жёлтыми лихорадочными белками, и что-то произнесла – одними губами.

– Я попробую, – сказал я ей, немного разобрав её неслышные слова, наклонился ещё ниже, и взял её под руку. Ни боли, не жара, как таковых, я не чувствовал – Только немного помоги мне, хорошо?

Она неуверенно кивнула мне. Я потянул её за руку вверх, она, кое-как опираясь на другую, приподнялась сама тоже. Когда она была приведена в какое-то более или менее сидячее положение, я отпустил её руку, подошёл к ней со спины, и, подхватив её под руки, с трудом, но всё же поставил её на ноги.

– Идём, – произнёс я, аккуратно положив руку на её плечо – Если что, опирайся на моё плечо.

Она беззвучно покачала головой. Её исплавленые, закрутившиеся в спирали, а частично ещё и сожжённые волосы опять начали тлеть. Я подумал о том, что если так продолжится и дальше, но она всё-таки сумеет выжить, то она будет всю свою оставшуюся жизнь носить парики, и бояться снимать их даже наедине с собой, но в присутствие зеркала.

Я осторожно повёл её из комнаты в туалет.

***

Ощущение была такое, будто я провожаю гигантскую, в человеческий рост, сосиску, только что снятую с гриля торговца хот-догами. Я всё ещё был голый по пояс, и нисколько не сомневался в том, что в результате этой прогулки получу массу обширных ожогов, которые будут, по крайней мере, первой, а, может быть, кое-где и второй степени. И хотя я понимал это столь же ясно, сколь ясно сознавал не просто невыносимый, а невозможный для человеческого тела жар, идущий от кожи моей «новой знакомой», меня это, на данный момент, беспокоило меньше всего на свете.

Я всё ещё не мог понять, что происходит вокруг меня, потому что с одной стороны это выглядело, как вполне привычная, нормальная для меня реальность, но с другой… С другой стороны эта самая «вполне привычная и нормальная» реальность крошилась вокруг меня, как старая, отсыревшая побелка, откалываясь целыми пластами, то тут, то там, заставляя меня думать даже не о загробном мире, а о чём-то, вообще находящимся за гранью восприятия нормального, имеющего возможность существовать человека.

Хотя, в принципе, я прекрасно понимал, что эта оценка происходящего может оказаться весьма далёкой от окружающей меня объективной реальности. Во-первых, мне могло так казаться просто потому, что я должен был сейчас быть мёртвым. И не просто мёртвым, а расплющенным в лепёшку, в нечто такое, что иногда можно видеть в сводках новостей по кабельным каналам, когда речь идёт о какой-нибудь страшной автомобильной аварии, в которой водители и пассажиры превращаются в мясной фарш в сплющенной консервной банке, а неосторожные пешеходы – в невразумительный набор из кусков сырой человечины, разбросанный по мокрому от крови асфальту. В данный момент моё тело должно было быть не здесь, живым и здоровым, а лежать на столе у паталогоанатома, где его, в свою очередь, должны были пытаться как-то опознать – пытаться, потому что я «погиб» в чужой стране, и каких-то конкретных ориентировок у местных властей на меня, наверное, не было – возможно, по зубам (что навряд ли, потому что от такого удара все мои зубы должны были раскрошиться в пыль, или на два метра уйти под камни), или по отпечаткам пальцев на руках, которые, если повезло, остались целыми – хотя бы от кончиков пальцев, и до запястья… Но, тем не менее, на данный момент я не чувствовал себя не мёртвым, ни травмированным, не больным, и, (уж тем более, не нуждающимся в каком-либо опознании), наоборот, даже ещё более здоровым, чем это было до того жуткого происшествия с катером… И ещё – потому что я оказался ни где-то, а именно здесь, словно неведомый некромант, решивший воскресить меня, по каким-то понятным одному ему причинам, решил переместить меня именно сюда, в это дурацкое общежитие, вместо того, что бы проводить меня в больницу, или хотя бы просто-напросто отпустить восвояси… И не в мою комнату на четвёртом этаже, а в эту, на пятом. И зачем-то переставил всю мебель. И куда-то подевал компьютер, телефон, телевизор, и всю остальную бытовую технику, оставив мне только электрочайник, и тот, как кажется, никогда не мне не принадлежавший. Зато зачем-то повесил рядом с дверью в соседнюю комнату мой плакат с Depeche Mode – словно бы это имело Бог весть какое серьёзное значение… И зачем-то присоединил меня к капельнице… К капельнице с чем? С глюкозой? С каким-то наркотиком, который лишает организм чувствительности? Второе было более вероятно, потому что, хотя я и выглядел вполне себе живым и здоровым, я ощущал себя так, как будто все мои ткани накачали новокаином, или, по крайней мере, чем-то очень на него похожим… А ещё эта девчонка, которая, вот-вот должна была свариться заживо… По неведомо каким причинам… Что с ней происходило? Почему с ней это произошло – ведь она явно не выглядела подготовленной к тому, что с ней происходило, иначе бы она была выбрита налысо, и была бы одета не в тонкую ночную рубашку из хлопковой ткани, а во что-нибудь более огнеупорное, что не стало бы обугливаться и дымиться от воздействия с её кожей…

– Заходи, – сказал я ей, подводя её, пошатывающуюся и вялую, к кабинке душа. Ночнушка на ней уже начала тлеть по-настоящему, и в ней появлялись медленно расширяющиеся дыры, как будто на бумаге, прожжённой докрасна нагретой железкой – Заходи, не бойся, можешь прислониться к стенке, это, кажется, стекло, с ним ничего не будет… Вот… Позволь, я открою кран… Что? Сама? – я покосился на рукоятки крана в душе. Они были фарфоровыми – Ладно, давай. Дверь не закрываю. И в туалет? – Я подумал немного, и кивнул ей – Мне выйти?

Она, выпучив на меня свои жуткие лягушачьи глаза, затрясла головой. Воду она пока не включала – хотя, как мне казалось, ещё немного, и она попросту вспыхнет в этой идиотской кабинке, как пропитанное бензином соломенное пугало, в которое бросили спичку. Внезапно мне подумалось, что я где-то уже её видел, и, несмотря на её изуродованную сильнейшим жаром внешность, мы всё-таки с ней знакомы, и при этом – отнюдь не шапочно, как это могло быть при случайной встрече при тех или иных обстоятельствах. Возможно, что это была какая-то знакомая моих знакомых, или что-то в этом духе.

– Открывай кран, – сказал я ей, и стал пятится на выход. Кажется, сейчас здесь должно было образоваться столько пара, что, если здесь был кто-то живой, кроме меня, этой девчонки, и того сопящего парня из смежной с моей комнаты, то он должен был наверняка решить для себя, что здесь начался пожар, и выскочить наружу, дабы побыстрее унести отсюда ноги – Открывай, я уже вышел.

Я и в самом деле почти что вышел, наполовину вылез из открытого дверного проёма, ведущего в туалетную комнату – и в этот же самый момент внутри душевой кабинки раздалось сильное шипение и треск – и дело тут явно было не только лишь в холодной воде, с силой вылетевшей из душевого разбрызгивателя, после того как моя новая знакомая на полную мощь вывернула вентиль крана. Шипение это было похоже на шипение масла на раскалённой сковороде, когда оно доведено до такого состояния, что оно начинает пузыриться, и подскакивать вверх, то и дело грозя попасть в глаз наблюдателю. Я оглянулся назад, на душевую кабинку, и увидел, что её некогда матово-прозрачная, рифлёная поверхность стала молочно белой, полностью, от потолка… Ну, быть может, немного не доходя до пола. Хотя до пола бы она достала бы тоже, если бы водяной пар в таком, нагретом состоянии, был бы тяжелее воздуха, но он был легче, и гейзером пёр через верх кабинки, уже застив собой почти весь задний правый угол у потолка. В туалетах потолки у нас покрыты не обоями, а побелкой, и я тут же подумал о том, что если эта девушка простоит здесь, под душем, достаточно долгое время, то от этой самой побелки тут попросту ничего не останется, вернее, останется, но, разумеется, всё это будет уже на полу и на стенах, в виде потёков.

– Эй, – окликнули меня сзади, и я от неожиданности чуть было не отскочил обратно, в туалет, хотя если подумать, голос не был ни резким, ни громким, скорее, наоборот, сонным и вялым, хотя и немного встревоженным – Что тут происходит? Это твоя комната? Твой туалет?

Я повернулся назад, навстречу обладателю голоса, и увидел перед собой низкорослого толстяка в белой футболке, серых мягких штанах, в которых обычно ходят лишь в помещении, и тапочках на босу ногу. Светло-русые, немного более яркого оттенка, чем у меня, волосы, были страшно всклокочены, так сильно, что казалось, они вот-вот сами зашевелятся, пытаясь принять более-менее естественное для них положение.

– Это твоя комната? – повторил толстяк своё вопрос с едва уловимым восточно-европейским акцентом. Я неуверенно пожал плечами, и толстяк, не то близоруко щурясь, не то кривясь от головной или ещё какой-то боли, покачал головой – Иди. У тебя сейчас начнётся пожар.

– Что, – я оттолкнул толстяка в сторону – Пожар? Что-то горит?

Я увидел «свою» комнату через всё ещё открытую входную дверь – там, рядом с кроватью, на которой я очнулся, темнело длинное чёрное пятно виде скрючившегося в запятую человека, а за ним, ближе к выходу, чернела цепочка следов – всего четыре или пять штук. Третий от меня тлел – в нём виднелись угли, и исходил дым, а остальное просто дымилось. В комнате вообще было довольно много дыма – словно у кого-то пригорел бекон, оставленный на плите.

– О, чёрт подери, – буркнул я, чувствуя, что это зрелище словно приводит меня обратно, в чувство реальности… Хотя реальность эта была до сих пор не слишком-то нормальной, что бы говорить, что говорить о том, что бы я полностью начал доверять. Я рванул в свою комнату, опять открыл левый ящик письменного стола, схватил, на сей раз чайник, и выбежал обратно, в коридор. В него, между тем, уже вовсю начал валить пар из туалета. Толстяк продолжал стоять между этих двух входов, и, задрав голову, растерянно наблюдал за клубами пара, ползущими по потолку из туалета в коридор.

– Да отойди же ты, о, Господи, – рявкнул я на него, отталкивая его в сторону, а потом рванулся в сторону умывальника. Ясность и ощущение реальности в моей голове, как оказалось, пришли ко мне не надолго, а только до той поры, как я увидел, что белое облако пара уже заволокло туалетную до половины, и понял вдруг, что дальше оно вовсе не будет уменьшаться, а, наоборот, только лишь расти.

К умывальнику я уже не подошёл, а подбежал, без всякой паники, прекрасно сознавая, что не запаниковал бы, если бы даже захотел этого, столь же спокойно, открыл вентиль с краном холодной воды, снял крышку с чайника, и столь же неторопливо наполнил его водой. Когда я направился к выходу, я слышал, как за моей спиной стонут, и ворочаются, как какое-то живое сердце этого кошмарного комнатного тумана… Она хочет выбраться, спросил я сам себя на всякий случай, и тут же сам себе ответил – если бы хотела бы, то сказала бы, а, может быть, и выбралась бы сама.

С полным холодной воды чайником я вышел из туалета, прошествовал мимо толстяка, всё ещё стоящего в растерянно-смятенной позе возле его дверей, и вошёл в свою комнату. Сначала плеснул воды на дымящийся след ноги моей гостьи, сейчас в это самое время принимающей свой причудливый душ, затем туда, где её тело припечаталось к полу, и выжгло собой ковёр…

– Эй, – послышался голос сзади. Я поднялся, всё ещё выливая воду из чайника на тлеющий ковёр, и увидел толстяка, неуверенно входящего в мою комнату. Он растерянно тёр ладонью свои и без взлохмаченные волосы, не ерошил, а именно тёр, и что-то в этом его жесте было неприятно-механическое, как в нездоровых повторяющихся действиях какого-нибудь психопата – Эй, что происходит? Это Санхилл? Я нахожусь в Санхилл?

Я сначала кивнул ему, а потом всё-таки неуверенно пожал плечами. Для меня происходящее вокруг, может быть, и напоминало Санхилл, но только отчасти… Впрочем, если это было нечто вроде потустороннего мира, в который я должен был попасть после смерти, то свои характерные черты он начал проявлять только сейчас… Хотя, если посудить, я не имел никакого понятия, какие характерные черты должны были быть у потустороннего мира.

То, что привело меня к моей «гибели», тоже было довольно странным, подумал я вдруг, а где-то вдалеке, может быть, дальше по коридору, раздался глухой грохот – возможно, в этом месте был ещё кто-то, и он так же только что очнулся, и решил проверить, где это он.

– Эй, – обратился ко мне толстяк опять, продолжая потирать свою ладонь о свои всклокоченные волосы, словно пытался, таким образом, очистить её от чего-то – Эй, у тебя есть что-нибудь от головы? Страшно болит голова… Какая-нибудь таблетка, вроде анальгина или парацетамола… Господи, она у меня просто на части разваливается…

Я вообще с трудом представлял себе сейчас, что у меня сейчас есть, а чего нету – я даже не был уверен в том, что эта комната была моей. Я посмотрел вокруг себя (чайник в моей руке опустел, и ковёр под моими ногами теперь уже хлюпал, как болотная жижа), посмотрел на платяной шкаф, кровать, окно с дверью ведущей на балкон, дверь в соседнюю комнату, которая теперь была открыта, (стало быть, подумал я, этот толстый и взъерошенный тип является моим соседом) потом скользнул взглядом по стене с плакатом, и, наконец, увидел письменный стол с раскрытыми (и частично отсутствующими) ящиками. У левого отделения, в котором ящиков не было вообще, продолжала валяться куча пакетов с непонятным белым содержимым, издали похожим на именно на таблетки, или на какие-то гранулы, но пластик самих пакетов был слишком матовым, что бы понять это конкретно с моего места.

– Слушай, – сказал я своему новоявленному соседу – Я не знаю, что у меня тут есть, а чего нет… Я сам только что очнулся, так что…

Где-то в глуби коридора истошно заорали, так, что на ум, в первую очередь, приходил не чей-то страх, а дикая, невыносимая боль, вроде той, что, наверное, испытывали те, кому вбивали иглы под ногти в средневековых иезуитских комнатах пыток. Толстяк изумлённо и испуганно оглянулся на крик, на секунду отняв руку от головы, и тут я заметил, что между его пальцами и волосами промелькнуло что-то сверкающее, и голубоватое, словно электрический разряд. Похожее бывает, если вы резко снимаете через голову что-то из синтетической материи, и в темноте, но в этом случае всё было видно и при освещении, и при этом сама искра была отчётливой, как между шариков электрофорной машины на уроке физики.

– Что, – спросил толстяк у меня, подозрительно на меня поворачиваясь… А руку опустив вниз – Со мной что-то не так?

Я покачал головой, неуверенный в том, что ему нужно сейчас говорить о чём-то, и потом услышал ещё один вопль, на сей раз справа, и с другой стороны коридора, вероятно, там, где находилась первая пара комнат… Если, конечно, это столь похожее на наше мужское общежитие место было похоже на него досконально…

– У меня тут только это, – произнёс я, задумчиво уставившись на беловато-серую кучу рядом со своим письменным столом – Может, есть ещё что-то, но я не имею никакого понятия, что это, и где это, потому что эта комната – не моя, и вещи в ней, скорее всего, тоже не мои. В моей комнате в общежитии всё было по другому…

– Чёрт, и у меня по другому, – признался толстяк, вяло покачиваясь из стороны в сторону, не то от страха, не то от немощи, не то просто по привычке, и между делом озираясь по сторонам, уже больше со страхом, нежели с недоумением – И вообще, я должен быть сейчас дома, на каникулах, потому что заболел, и мама сказала мне, что я должен остаться на больничном… И… И сказала, что вызовет врача… А я здесь…

– И ты сильно болел, – поинтересовался я неожиданно для себя.

– Нет, просто какая-то ерунда вроде гриппа или простуды… Болела голова, но не так сильно, как сейчас… О, Господи… – взгляд его преисполнился неподдельного страдания – Так, значит, у тебя нет ничего от головной боли, а?

– Постой, – сказал я ему, и шагнул к куче пластиковых свёртков у моего письменного стола. Поднял один из них, увидел, что там на самом деле находится что-то вроде таблеток, а потом прочёл на прямоугольной бумажной этикете, спрятанной под его пластик:

«ПРЕПАРАТ К-5»

«СРОЧНЫЙ ПРИЁМ В СЛУЧАЕ СИЛЬНОГО ФИЗИЧЕСКОГО НЕДОМОГАНИЯ И АНОМАЛИЙ»

– Эй, – крикнул я толстяку – Гляди сюда – может быть, тебе это как-то поможет? У тебя тоже… Недомогания?

Я кинул ему упаковку – толстяк, словно бы пошатнувшись, поймал ей, и поднёс её к глазам.

– Нужно прочитать инструкцию по применению, – произнёс он озадаченно, а затем трясущимися руками разорвал пакет. Тот тут же выпал из его рук, вместе с ним на пол посыпалась сухо, как песок, шуршащая лавина таблеток, которые, как оказалось, имели слабый голубоватый оттенок, и уплощённую круглую форму. Толстяку удалось поймать несколько, а потом он их отбросил, и стал ползать по полу, в поисках выпавшей из его рук вместе с таблетками этикетки. Наконец, нашёл её, потом с каким-то непонятным пиететом осмотрел со всех сторон – Ничего… Ничего не написано, – он посмотрел на меня так, будто я совершил на его глазах какой-то страшный подлог – С обеих сторон одна и та же надпись! Что здесь происходит, наконец? Что за… Чёртова комедия?

– Если бы я знал, я бы сказал, – ответил я ему, пожимая плечами, и сам чувствуя себя не очень хорошо, вернее, так хорошо, что это просто не могло быть нормально.

– А кто может знать? – я с изумлением увидел, что между иголками его светлых волос начали проскакивать электрические искры, похожие на каких-то невиданных светящихся голубовато-фиолетовых мошек – Ты… Тоже только что очнулся?

– Да, – повторил я, разглядывая его волосы, напоминающие мне сейчас лес вышек на электроподстанции городского типа – Только что.

– А откуда у тебя это – он кивнул мне на таблетки, рассыпанные по полу – Что это?

– Не знаю, что это, – сказал я – И это не у меня, а у того, кто жил здесь до меня. Я жил на четвёртом этаже, а это – пятый.

– Пятый? – переспросил толстяк – Но я живу на третьем… То есть…

– Наверное…

– И ведь точно – это не мой этаж… И мебель в этой комнате поставлена не так, как была у меня, а как в твоей комнате, вдоль стенок… А таблетки…

Я только пожал плечами, и развёл руки в стороны, как бы предлагая ему, что бы он делал все свои выводы самостоятельно. Меня больше интересовало, что происходило сейчас с моей невольной подопечной – вглядываясь за спину моему новому соседу, я видел, что дверной проём, ведущий из туалета в коридор, полностью занят валящим наружу паром, а часть его уже начала лезть и в наружный дверной проём моей комнаты.

В коридоре же послышался топот ног, бегущих в нашу сторону, опять чьи-то крики, удары, звуки падения тел и предметов, какое-то шипение в добавку к тому, что слышалось из моего туалета… Ад или не Ад, повторил я свой внутренний вопрос, но ответить на него не успел – толстяк опять перебил меня – Минуточку! – и, пошатываясь, побрёл в сторону своей комнаты.

В тумане слышались какие-то шлепки, кажется, голых ног по кафелю. Ну, неужели она справилась, спросил я у себя, как-то без интереса.

– Эй, – закричали мне из соседней комнаты – У меня тоже есть эта хрень! Эй, а у тебя была капельница?

– Была, – пробормотал я, пытаясь продолжать думать. Думать и вспоминать. Мы пытались тогда убежать отсюда не просто так, не ради спортивного интереса, а потому, что что-то начало происходить вокруг, но не только вокруг нас, но и с нами самими. Я и Жанна перестали чувствовать боль, и излечились от всех болезней – хотя иногда они к нам возвращались… А эта девушка – Райсверк – она вообще сначала умерла, а потом воскресла, и ещё что-то делала с окружающими её парнями… А Айко Филлипс, например, мог закрыть дверь на расстоянии, превышающем длину его вытянутой руки… Но самое страшное было с Джерри Пирсоном, который блевал кислотой на собственный ковёр, точно какой-то монстр из третьесортного фильма ужасов… И даже Лизи Айнуллене – мне показалось, что с ней происходит нечто не вполне понятное… И все называли это болезнью, и говорили, что её надо лечить, отправляться в Сент-Джонскую городскую клинику, и лечить, потому что там знают, как это делается… Что они изобрели лекарство, или метод лечения…

Шлёпанье голых пяток по кафелю превратилось в шлёпанье голых пяток по паркету в коридоре, и вот, из парового тумана, словно Афродита из пены Средиземного моря, сначала коридор, а потом и в мою комнату явилась Нэнси Вайновски, бывшая подружка Айко Филлипса, голая и мокрая, стыдливо прикрывающая руками все свои прелести, и с перемазанным какой-то грязью покрасневшим лицом, и спутанными, сидящими на её голове какой-то нелепой кудрявой шапкой волосами.

– Привет, – сказала она мне, как не в чем не бывало – она-то, судя по всему, узнала меня сразу же, как только увидела – Есть в чего одеться?

***

Если это и не была моя комната, то вещи в ней – по крайней мере, частично – всё-таки были моими. Я дал Нэнси какую-то футболку, и джинсы, а ещё полотенце, что бы она обтёрлась, и тут же, в этот самый момент, когда она уже собиралась использовать полотенце по назначению, в «мою» комнату вторгся мой новый сосед, с кульком препарата К-5 в руке и увидел её, абсолютно голую. Нэнси округлила глаза, и опять покраснела – и я почему-то тут же подумал, что она опять «разогреется» так, что от неё пар повалит – но сосед, бросив скомканное «извините», убрался в свою комнату, и закрыл за собой дверь

– Я отвернусь, если хочешь, – предложил я Нэнси. Та отмахнулась, и сказала, что я уже видел её голой.

– Лучше закрой дверь в коридор, – сказала она сумрачно – Мне не нравятся звуки, которые оттуда доносятся.

Я решил для себя, что они так же не особо нравятся и мне самому, и пошёл, выполнил это поручение. На всякий случай даже запер дверь на замок – уж он, по крайней мере, был тут на месте. Делал я всё это нарочно медленно – так, что бы бывшая подружка Айко успела и вытереться, и накинуть на себя хоть что-то, и, когда повернулся к ней, увидел, что она уже кое-как натягивает на себя мои джинсы, которые явно были для неё немного маловаты, а, если быть точнее, коротки. Верх её туловища всё ещё находился в обнажённом состоянии, и я мог наблюдать её формы, не слишком большие для девушки её роста… И всё ещё дымящиеся и красные, отчего Нэнси выглядела этаким фэнтезийным суккубом, только что вылезшим из недр Преисподни… Заметив, что на неё пялятся, и, при этом без всякого смущения, Нэнси подняла взгляд на меня – и опять округлила глаза, словно бы от испуга – но смотрела она не на меня конкретно, а, как это не странно, тоже на мою грудь, причём осматривала её, как мне показалось, с неподдельным страхом… Удивившись, я опустил свой взгляд вниз, туда, куда смотрела она, и тут же увидел что-то вроде зажившего рубца от старого ожога, спускающегося вниз, из-за моей шеи справа налево, как кончик какого-нибудь замысловатого полупрозрачного кожаного шарфа.

– Это что – я, – спросила Нэнси, опустив руки, даже не застегнув перед этим молнию на данных мною ей джинсах.

Я заколебался с ответом – этого шрама действительно не было до нашей с ней сегодняшней встречи, зато я ясным образом сознавал, что он находится примерно там же, где находилась её горячая, буквально раскалённая до красна рука, когда я волок её в сторону туалета. Возможно, что да, это была именно она, но я подозревал, что подтверждение этой мысли может вызвать у неё совершенно не нужный сейчас ни мне, ни ей, всплеск паники… Который, учитывая то, что происходило вокруг, и с ней конкретно ещё совсем недавно, мог закончиться чем угодно, и чем конкретно, выяснять прямо сейчас я совсем не хотел.

– Я… В общем, я не знаю, – неуклюже выдавил я из себя – Не обращай внимания, лучше…

– О, боже мой, – простонала Нэнси горестно, тем самым прервав разом все мои объяснения, а потом, попеременно то стискивая зубы, то раздувая щёки, влезла, наконец, в мои джинсы окончательно, а потом застегнула на них и молнию, и пуговицу сверху. Потом подняла валяющуюся на полу футболку, и торопливо натянула её на себя. Я настороженно посмотрел на её физиономию, и заметил, что она снова покраснела, хотя и не до такой степени, что бы сравнивать цвет её щёк с цветом пожарного огнетушителя.