Санхилл: Карантин
– Не трусь, – нажимал на него Тим – Прислушайся, если хочешь – всё вокруг почти что стихло… Наверняка не мы одни нашли эти таблетки, да даже если и не нашли, они наверняка нашли способ взять себя в руки, и не будут бросаться на нас, просто потому, что мы попались им на глаза.
Насчёт того, что вокруг стало довольно тихо, лично я не мог с ним не согласиться. Крики, вопли, стенания, визг и ругательства действительно прекратились – сначала пошли на спад, а потом исчезли почти вовсе. За окном комнаты Тадеуша (мы решили остаться именно у него, так как в той комнате, в которой очнулся я, погано воняло палёным ворсом от пережжённого ковра, а у самого порога входной двери разлилась огромная кровавая лужа, пропитавшая край вышеупомянутого ковра насквозь, и наводившая нас всех – даже меня – на отнюдь не самые весёлые размышления) уже начинало темнеть, а вместе с остатками солнечного света из Санхилл уходили и последние признаки обитания в нём чего-то живого. Гигантское здание молчало, как поле какой-то жуткой битвы, после того, как она закончилась, и от этого в голове невольно напрашивался вывод – они, те, кто был там снаружи, не просто утихомирились, а попросту переубивали друг-друга… Или, что ещё хуже, попрятались от друг-друга, как, например, мы, и теперь трясутся в своих комнатках и укрытиях, готовые, в случае чего, на самые непредсказуемые и опасные действия. До смерти – пусть даже и не вполне оправданно – напуганный человек с пистолетом в руке представляет серьёзную опасность для окружающих, размышлял я, люди же вроде Нэнси, или даже Тадеуша в точно такой же ситуации будут представлять из себя нечто вроде заряда термической бомбы с очень нестабильным пусковым устройством – один неожиданный для них скрип и щелчок, и ты уже будешь валяться в коридоре с оторванной головой, или со сломанной вдребезги грудной клеткой… Если ни чего-нибудь похуже. Я предпочёл бы остаться здесь до утра, когда разговоры о каком-либо спаде паники можно будет воспринимать хотя бы как-то серьёзно.
Нам, правда, не было где здесь разместиться всем и сразу, но я полагал, что мы, во-первых, всё равно не будем спать в эту ночь – слишком уж сильно напряженны были наши нервы, а во-вторых, я мог запросто убраться в «свою» комнату, если кого-то стеснял тут…
– Если даже ты не уверен в этом, – продолжал Тим, обращаясь одновременно и к Тадеушу, и ко всем остальным – То мы можем найти выход из этой мышеловки другим способом…
– Каким? – вяло осведомился я, вдруг вспомнив о своих приключениях на канате из связанных простыней – Ты хочешь попасть наружу так, как это сделал я в тот день, когда пытался сбежать отсюда с моими друзьями?
– Ты считаешь этот способ не слишком надёжным?
– Ну, я могу допустить, конечно, что эта хреновина из простыней может выдержать спуск одного человека, но вот сразу четверых… Даже не знаю, стоит ли вам рисковать своими жизнями ради этого… А может, и мне – моей… Нет, я бы не стал бы…
– Ну, мы можем придумать что-нибудь покрепче того, что тогда выдумал ты… Что-нибудь из брючных ремней, или…
– Нет, нет, дело тут даже не в этом, – прервал его Тадеуш, всё ещё не подымая глаз – Тогда пан Морти… То бишь, Жан и его друзья – они хотя бы примерно знали, на что они идут, как будут поступать дальше, и какие неприятности могут ждать их за пределами Санхилл. А что можем сделать на их месте мы? Мы даже не можем быть уверенными в том, что то место, в котором мы находимся – это всё тот же Интернат, его мужское общежитие! – Тим, и даже Нэнси удивлённо и неодобрительно уставились в его сторону, одновременно и не понимая, и не одобряя его слов – Какие доказательства мы можем предъявить сейчас этому? Тот факт, что мы мгновенно узнали обстановку, мебель и планировку привычного для нас здания? Или то, что за окнами этих двух комнат находится знакомый нам пейзаж? А что если это – всего лишь наведённая кем-то на нас оптическая иллюзия, и никакого Контремора тут уже нет, а вместо него под стенами этого здания – бездонная пропасть, или ров, заполненный отравой, или вооруженные люди, готовые расстрелять всех, кто посмеет хотя бы высунуться с балкона больше, чем указанно у них в инструкциях....
Тим презрительно и издевательски фыркнул.
– Ты не то обчитался научной фантастики, не то окончательно спятил… Какая-такая, к чёрту, оптическая иллюзия?
– Если реально то, что происходит сейчас с нами, то почему бы и не быть реальным и этому?
– Нет, Тадеуш, – покачал я головой – Тут в твоих предположениях всё-таки есть некоторый перебор, потому что, если мы все не находимся ни в аду, ни в параллельном измерении, и ни посреди чьего-то полуночного кошмара – что подтверждают наши последние наблюдения и размышления – то мы находимся на Контреморе, потому что все эти хреновины, все эти чёрные вертолёты и катера в ту ночь мчались именно сюда, а не отсюда… И под нами именно Контремор, а не планета Икс в созвездии Ориона, и не тайный бункер под ледяным покровом Антарктики… Хотя мысль насчёт стрелков, расставленных по периметру острова, выглядит сейчас вполне реалистично… Нет, – закончил я – Таким способом выбираться отсюда я не намерен. Повторюсь – я за то, что бы выбраться отсюда не прямо сейчас, или даже сегодня, а позже, например, завтра с утра. И без всяких там экстремальных способов. Просто пройдёмся по коридорам – ради того, что бы узнать, насколько такая прогулка будет для нас безопасной…
Тим с сомнением посмотрел на меня.
– А если не будет безопасно, – спросил он – Будем опять тут прятаться?
– Нет, не будем, просто вернёмся, и обсудим, как нам быть дальше. Можем попробовать пройти вниз по пожарной лестнице. Если она будет закрыта, то нам будет достаточно взломать её, и спокойно воспользоваться ей – там для нас будет гораздо более безопаснее, даже если вне неё повсюду будут твориться одни лишь бардак, и анархия.
– На каких основаниях ты уверен в том, что там будет безопасно, – спросил меня Тим недоверчиво.
– На тех, что там, на лестничной клетке, нет жилых комнат, и людям там прятаться не имеет никакого смысла, – сказал я – А потому и пройти там можно будет свободно – тем более, если она будет закрыта на всех этажах…
– А если не будет? – не успокаивался он – Быть может, двери туда уже выломали, и не только на этом, а на всех этажах – одному Богу ведомо, что могла натворить вся эта толпа во время паники, когда они пробудились…
– Даже в этом случае там будет безопаснее. Никто не будет прятаться там так долго, до завтрашнего утра, тем более, если там будут вырваны все двери. Ты бы стал там прятаться, если бы не смог добраться на нас?
– Я не знаю, – он вдруг почему-то покраснел, словно бы заданный ему вопрос оказался для него очень неудобным.
– Если бы там были вырваны все двери, там не стал бы оставаться ни один вменяемый человек, – сказал Тадеуш задумчиво – Лестницей бы могли пользоваться, как путём для более или менее безопасного бегства – и то, не всякие, потому что большинство, я уверен, решило убежать отсюда именно при помощи лифта, или при помощи общих лестничных пролётов…
– Может быть, и нет, – воскликнул Тим уже совсем раздражённо, и тогда Тадеуш наконец-таки с изумлением поднял на него глаза
– Ну, если ты такой пессимист, то остаётся только удивляться тому, что ты так яростно рвёшься наружу, – сказал он – Может быть, нет, может, да… В общем-то, – он снова опустил глаза в пол – Там в любом случае, к утру там не должно быть никаких людей, разве что пара-тройка покойников, которые оказались там сегодня во время этой волны паники… И, которые, возможно, ещё были живыми людьми в этот момент… А если пожарный выход закрыт сейчас полностью – и в этом не было бы ничего удивительного, потому что в панике человек не будет пытаться проламывать закрытую дверь, а просто в отчаянье подёргает её за ручку, и убежит – то там не будет никого просто потому, что туда никто не попал. Мы сами сломаем её – и пойдём по пожарной лестнице вниз, ничего теперь уже не опасаясь…
Тим посмотрел на замолчавшую почему-то на время Нэнси, и поинтересовался – она поддерживает нашу с Тадеушем мысль, или его идея ей нравится больше? Та коротко пожала плечами, и сделала равнодушный жест – она, кажется, сейчас думала совершенно о других вещах. Как будто бы её решение что-то могло изменить, подумал я вяло, если бы даже решивших выйти из комнаты прямо сейчас было бы большинство, я бы всё равно остался здесь, и никуда, и ни с кем бы не пошёл, потому что мне эта мысль казалась не слишком обдуманной, и опасной. Тадеуш бы, я думаю, не пошёл бы никуда в этом случае тоже
Тим горько и раздражённо вздохнул, спрыгнул с края письменного стола, который облюбовал в качестве своего места на этом странном «консилиуме», и с нервным видом прошёлся от него к платяному шкафу, и обратно.
– Вас не переубедить, – произнёс он, странно лишь, что без всякой досады в голосе – Но вы, наверное, не станете и удерживать меня здесь силком, верно? – он зачем-то оглядел нас всех, но мы ему не ответили – Если я захочу, то я смогу уйти отсюда, верно?
Мы трое переглянулись, а потом я кивнул, а Тадеуш прибавил:
– Если тебе не дорога твоя жизнь, то мы не будем убеждать тебя сохранить её. Просто знай, что это очень дурная мысль – выйти отсюда прямо сейчас. Я бы на твоём месте остался.
– Я не могу остаться здесь до утра, – пробурчал Тим в ответ – У меня в интернате были друзья, и мне надо узнать, где они… И вообще, я не чувствую себя здесь в безопасности. Вы, что, думаете, вас спасут эти двери, если какой-нибудь сумасшедший решит узнать, что там за ними?
– Сейчас здесь нет никаких сумасшедших, тем более, таких сумасшедших, которые могли упорно куда-либо ломиться, что бы узнать, что там, за закрытыми дверьми – только до смерти перепуганные люди, многие из которых готовы на что угодно, если их невзначай потревожить, – сказал Тадеуш – Если мы будем сейчас сидеть спокойно на одном месте, до нас никому не будет никакого дела. Может быть, по прошествию суток – а то и больше – что-то и изменится, и нам в самом деле придётся опасаться кого-то со съехавшей на почве всего этого крышей. Но сейчас – нет. Сейчас мы посреди гнезда напуганных гадюк, и я не уверен, что мы можем выбраться отсюда, не наступив ни на одну из них. Лучше подождать до утра – а потом спокойно перейти ко всем остальным делам, вроде попытки убраться отсюда. Быть может даже, с утра появится кто-то, кто сможет навести порядок… Не из тех, естественно, кто очнулся тут вместе с нами, а кто-то такой, кто придёт сюда извне специально… Ну, для наведения порядка.
– Этого я тоже боюсь, – сказал Тим мрачно – Как бы этот кто-то не явился сюда до утра… Ещё неизвестно, кто и каким образом будет наводить здесь порядок. Не наши же преподаватели, в конце-концов, не так ли?
Тадеуш пошевелил пальцами на своих сложенных руках, но ничего ему не ответил. Его эта мысль, кажется, беспокоила не меньше Тима… Однако уходить отсюда, судя по всему, он никуда не планировал.
– Ну, как хотите, – пробормотал Тим, в свою очередь – Не хотите – так не хотите. Я здесь оставаться не могу. Жан, я могу оставить себе твою одежду?
Я пожал плечами – как хочешь. Недавний подробный осмотр моей комнаты показал мне, что насчёт гардероба я мог не беспокоиться – все мои одежда и обувь были аккуратно развешаны и расставлены в платяном шкафу – даже та, от которой я, в своё время, жаждал избавиться, потому как она пропиталась запахом Райсверк, и та, в которой я был в ночь своей «гибели». Одежды у меня было много – я думаю, как и у большинства из нас, здесь обучавшихся, в том числе, и у самого Тима – и жалеть её в такой ситуации было бы нелепо. Я дал ему свои брюки от Eddie Bauer, футболку с капюшоном и длинным рукавом, вышедший из моды – но совсем не ношенный – пиджак в крупную клетку от Tom Tailor, и ещё какие-то туфли, вроде теннисных. Просто чудеса, Жан Бен Морти, подначивал меня в этот момент чей-то противный, исполненный неприятной иронии голос, никто бы никогда и подумать бы не мог, что кому-то здесь понадобится благотворительность, не так ли?
Главное, что бы здесь никто не дошёл до воровства еды у друг-друга, подумал я в который раз, отвечая про себя на свои же мысли, потому что очень голодный человек – куда страшнее, чем очень напуганный.
– Ладно, в таком случае, я пойду в ней, – сказал Тим, и двинулся к выходу. Тадеуш встал из кресла, что бы последовать вслед за ним, и на правах хозяина закрыть за ним входную дверь. На ходу Тим прибавил – Если ещё повезёт, и мы увидимся ещё раз, я обязательно верну тебе всё это.
Я молча кивнул ему в ответ. Тадеуш открыл ему замок на двери, и слегка приоткрыл её – совсем немного, словно бы боялся, что пока Тим выходит наружу, внутрь комнаты проскользнёт кто-нибудь, очевидно здесь ненужный, и опасный.
Тим вышел, и Тадеуш закрыл дверь за его спиной.
– Идиот, – печально покачал он головой, а потом, отмахнувшись рукой в усталом безразличии, с понурым видом вернулся на своё место.
– Интересно, через какое время он нарвётся на неприятности? – спросил он спустя некоторое время невесть у кого, возможно, у нас, а возможно, у воздуха у себя над головой – И что с ним будет в итоге – он умрёт или побежит обратно?
– Смотря куда он сейчас направится, – ответил я, тоже смотря ни на кого-то, а прямо перед собой – Может быть, он вообще сумеет избежать неприятностей – он же, в конце-концов, был предупреждён о них…
Тадеуш не стал продолжать развивать эту тему, а молчал, подпирая голову рукой.
– Нам надо было попросить его как-то сообщить нам, что он сумел выбраться на улицу без приключений, – сказала вдруг Нэнси – Вдруг у него получится? Он мог бы подойти к нам со стороны улицы, и хотя бы крикнуть оттуда, снизу, что там происходит, и нужно ли нам этого опасаться.
– С чего ты взяла, что он пойдёт на улицу? – поинтересовался Тадеуш, удивлённо оглянувшись на неё.
– Ну, а куда ещё? Он же говорил, что хочет найти способ удрать отсюда
– Не знаю. Может быть, в подвал. Там безопаснее, чем на улице, и чем здесь. На улицу в одиночку он не полезет, потому что не знает, что там. Быть может, там ещё опаснее, чем здесь – быть может, там расстреливают ещё на выходе.
– Рас… Что?!
– Да, расстреливают, – повторил Тадеуш спокойно – Что бы лабораторные мыши не разбегались из клетки по всей лаборатории.
– Господи, – пробормотала Нэнси – Куда же мы попали?
– Хорошенький вопрос, – ответил Тадеуш… А потом повернулся обратно, к себе, и вновь принялся за изучение своих рук, лежащих у него на коленях.
В результате двух или трёх часов исследования тех двух комнат, которые теперь формально принадлежали мне и Тадеушу, мы сумели найти в них всю свою одежду, канцелярские принадлежности, книги, постельное бельё, посуду, документы и деньги, а так же предметы гигиены – но ничего из нашей бытовой электроники, вроде компьютеров, телевизоров, устройств для воспроизведения записанной на носители информации, даже самих носителей, даже такой мелочёвки, как электронный будильник и специальное устройство для чтения электронных же книг, некогда принадлежащих Тадеушу. Не было и телефонов – вообще никаких, ни стационарных, ни мобильных – я не нашёл даже той жалкой половинки, которая осталась у меня после того, как я случайно выронил свой аппарат, когда пытался отнести своё заявление о самовольном отчислении нашему ректору Бреквину. Впрочем, их отсутствие могло бы объяснить и пропажу всего остального. Хотя бы отсутствие наших ноутбуков, факсов, и интернет-модемов – если кто-то запер нас тут в клетке, как лабораторных мышей, и без нашего ведома, то, значит, он же и постарался, что бы у нас не было ни каких возможностей для связи с большим миром. Правда, не было понятно, как с этим могли быть связаны наши домашние кинотеатры, телевизоры, карманные MP3-плееры, и всё такое прочее – разве что эти неизвестные предполагали, что кто-то из нас, пришедших в себя после каникул в этом жутком месте, приобрёл не просто возможность плеваться огнём, или ползать по стенкам, как будто бы одержимые нечистым духом из какого-нибудь мистического триллера о экзорцизме, но ещё и мыслить со скоростью суперкомпьютера на службе у крупной военной или промышленной организации, и способен собрать передающую сообщения SOS радиоточку в буквальном смысле из кухонного комбайна, CD-проигрывателя, и нескольких дисков с записями концертов Pink Floyd, или Siosix The Banshees. Так или иначе, но сейчас развлечься нам было ровным счётом было нечем – у моего соседа Ахмета Рашмедина, того, что был до Олафа Торнвальдсона, и вообще, до того, как всё это дерьмо вообще стало происходить с нами, была целая куча настольных игр, которые он вывез ещё со своей родины, и будь он здесь, проблем с тоской и страхом, у нас, наверное, не было – потому что сейчас, не зная, чем заняться, мы трое не могли не то что бы завязать какой-то более или менее не относящийся ко всему происходящему вокруг разговор – мы не могли даже толком расслабиться, и ждать исхода этого дня в хотя бы каком-то подобии спокойствия.
Так, по крайней мере, было с Нэнси и Тадеушем – хотя, если подумать, то я был едва ли более расслаблен и спокоен, чем они. После того, как я всё-таки согласился на уговоры Нэнси, и проглотил одну из найденных в «наших» с Тадеушем комнатах таблеток, я наконец-таки избавился от своего странного, несусветно-спокойного настроения, и от жидкого льда, бегущего по моим жилам вместо крови – но одновременно с ощущением собственной жизни и реальности приобрёл так же и возможность бояться, испытывать тревогу, даже, в какой-то мере, панику – хотя, к тому времени, когда препарат К-5 оказал на меня своё воздействие, паниковать уже не было отчего и так, потому что буйство в интернате (или в его подобии) начало затихать. Теперь даже Нэнси и Тадеуш не испытывали потребности в том, что бы бегать по стенам и потолку от охватившей их разум паники, и просто вели себя тихо и напряжённо, как дети, которые спрятались в шкафу во время посещения квартиры их родителей убийцами и грабителями. Это был тоже страх – но его нельзя было сравнить, наверное, с тем ужасом, который испытали они оба, когда сначала очнулись здесь, и поняли, что с ними происходит что-то неладное, и потом, когда вся эта штука, внутри которой мы очутились, содрогнулась от пробуждения тех, кто был тут ещё кроме. Его я в этот момент испытывал тоже – но он для меня проходил легче, потому что я не пережил того, что пережили они двое, но, тем не менее, был прекрасно – для нашего положения – информирован о том, что здесь происходит… И ещё потому что мне этот страх казался каким-то странным, неестественным – словно я пытался пережевать что-то, забыв предварительно о том, что от этого чего-то, прежде всего, следует откусить. Нелепое ощущение – так, должно быть, чувствуют себя больные, которым ампутировали ногу, а им кажется, что у них чешется пятка.
В тот вечер мы не смогли даже заснуть – и само собой, это было не потому что нам троим было тут неудобно, а потому что нервы наши были натянуты до предела, и мы попросту не могли спать, даже закрыть глаза без того, что бы уже через четверть секунды не открыть их ввиду испуганного интереса к какому-нибудь неясному звуку, пришедшему к нам издали. Тадеуш предложил провести этот вечер, ночь и остаток тёмного времени суток так – двое бодрствуют, а один спит, или хотя бы просто лежит, или даже вертится с боку на кровати, а «смена караула» происходит каждый час, по кругу. Нэнси тогда удивилась его предложению, сказала, что за прок нам в этом, и что ни она, ни кто-то другой здесь навряд ли сможет закрыть глаза вообще, но Тадеуш настоял, сказал, что волнение и без того забрало у нас много энергии, а отсутствие отдыха вымотает нас окончательно, а энергия, между прочем, может потребоваться нам завтра в любой неожиданный момент – ну и всё такое прочее, а потом демонстративно заправил кровать, и спросил, кто будет первым. Ему ответили не сразу, и тогда, он решив почему-то, что проблема здесь именно в ней, схватил всё ещё стоящую рядом с кроватью стойку капельницы, с висящим на ней полупустым, с жёлтой жидкостью, пакетом, затем вытащил её на балкон, раскрыл там окно, и выкинул эту штуковину через него наружу. Потом вернулся и повторил вопрос – кто будет первым. Ему опять не ответили, и тогда он чертыхнулся, и заявил, что будет спать первым сам, и что следом за ним пойду я, а за мной – Нэнси. Потом он опять уселся на кровати, потом, подумав, лёг на неё горизонтально. Не имею никакого понятия, пытался ли он заснуть вообще (он, по крайней мере, утверждал, что пытался, но безуспешно), но целый час он лежал спиной к нам с Нэнси, оставшихся молча сидеть в своих креслах, и молчал, и не шевелился; и это походило на какую-то застывшую шизофреническую экспозицию, которую в качестве детали с глубоким смыслом вставили в какое-то одновременно величественное и непонятное арт-хаусное кино; а когда, по истечению этого самого часа он как бы «проснулся», а я таки согласился на эту нелепую до гротескности пародию на отдых, я лёг на кровать вместо него, и целый час просто смотрел на тени, сгущающиеся под потолком, и слушал, что происходит вокруг. Под конец этого дежурства – не то по кровати, не то по напряжённой слежке за теми звуками, что были слышны вне этих двух комнат – из всех нас заснуть удалось только разве что Нэнси, но я подозреваю, что совсем не надолго, потому что такая усталость обычно валит человека с ног под самый конец, когда до рассвета остаётся совсем немного – как времени, так и сил человека. Сон её был неожиданен, и я сначала даже предложил Тадеушу оставить её здесь (сам я, между прочем, всё ещё не ощущал никакой потребности в отдыхе – практически, ни в одном глазу), но тот покачал головой, и сказал, что оставить её здесь в одиночку было бы опасно – во-первых, ничто не застраховало бы её от внезапных гостей, а во-вторых, когда она проснулась бы и обнаружила, что она здесь одна, а мы куда-то пропали, она могла б вновь испугаться, и одному Богу будет известно, что будет с ней ввиду этой паники на сей раз – убежит ли она отсюда прочь в поисках нас, или её вновь охватит что-то вроде того, что было с ней вчера – ведь нам неизвестно, каков период действия этого самого препарата, найденного нами в письменных столах.
– Кстати, нам надо было бы взять его с собой, на всякий случай, потому что вчерашние «приступы» могут повториться и с нами тоже, – сказал он задумчиво, и в этот самый момент Нэнси, очевидно услышав его слова, открыла глаза и посмотрела на него взглядом ожившего покойника, над которым падре, на своё горе, попытался прочитать отходную. Это было так неожиданно, что Тадеуш, ахнув, отскочил назад, как ужаленный, даже держась за грудь где-то в районе сердца, словно бы ему там закололо. Тогда Нэнси, хмыкнув, заметила, что у него эти приступы пока как будто бы не повторяются, и соскочила с кровати.
– Итак, – она оглянулась по сторонам, и посмотрела на настенные часы с деланно-бодрым видом – судя по мешкам под её покрасневшими глазами, и измятому, точно после бурной попойки, лицу, её поведение вовсе не соответствовало тому, что она ощущала на самом деле – Уже десять часов утра… Вы, надеюсь, не поменяли наши планы на сегодняшнее утро за всё то время, пока я спала?
Я и Тадеуш молча покачали головами – последний час этого бдения Тадеуш и сам то и дело клевал носом, и ему явно было не до обсуждения нашего плана, а я не мог ничего поменять уже просто потому, что в итоге я оставался один, и обсуждать это мне было бы не с кем.
– Будем собираться, в таком случае, – спросила Нэнси, как будто бы загоревшись нетерпением… Но потом широко и звучно зевнула, с таким рвением, что, зажмурив глаза, покачнулась, и чуть было не свалилась обратно, на кровать.
– Было бы совсем неплохо выпить сейчас чашку кофе без сахара, – пробормотал Тадеуш, не глядя на неё, и вместо этого уставившись мутным взглядом куда-то в сторону, и в пол, так, как будто бы видел там, у своих ног что-то волшебное, что должно было немедленно выполнить его желание, как чудесная скатерть-самобранка. Но ни таковой скатерти, ни кофе, впрочем, тут не было, как, впрочем вообще ничего такого, что могло бы сгодиться в пищу; поэтому я лишь вздохнул и развёл руками.
– Сам знаешь, что я мог бы ответить тебе по этому поводу, – сказал я – Так что давай пока обойдёмся без этого. Так мы готовы идти, или же нет?
Они были готовы – более или менее, но да. Мы не стали собираться в дорогу долго, просто надели обувь, кто какую мог – я – туфли, Тадеуш – кроссовки, Нэнси – тапочки, вооружились какой-то ерундой (у меня, кажется, был один из моих брючных ремней с пряжкой побольше и потяжелее), и вышли наружу.
Они двое были не просто сонными, а измотанными и истощёнными, словно всю эту ночь таскали что-то очень тяжёлое, и без всякой цели и направления. Просто гоняли их туда и сюда, из одного угла комнаты в другой. Нэнси сначала держалась более или менее крепко, но, когда мы наконец выяснили, что дверь, ведущая на пожарную лестницу всё-таки закрыта на замок, и не повреждена (хотя и здорово измазана по низу чем-то липким, коричневато-жёлтым, и пахнущим, как пригорелый жир на сковороде), она, судя по всему, сдала свои позиции, и сказала, что подождёт нас здесь, пока мы с Тадеушем ищем, чем бы таким подцепить дверь, и выломать её ради своих целей, а потом присела у стены рядом с дверью, устало смежив веки. Тадеуш и я тут же попытались привести её в чувство, что бы она если и не пошла с нами, то хотя бы вернулась в комнату, и легла на кровать, дабы поспать хотя бы пять минут – но она только лишь раздражённо отмахнулась от нас рукой.