Кристаллическое небо

ПРОЛОГ – Часть I. Жестокое начало

Вечернее солнце заливало белые плиты внутренних троп мягкими, длинными бликами. Сад словно дышал теплом уходящего дня.

Верхний павильон персиковых лепестков стоял посреди живописной лужайки – тихая, залитая золотым светом, невероятно спокойная для резиденции императорской семьи.

Здесь не было придворной суеты, шёпота интриг и стеснённой роскоши дворца. Здесь можно было выдохнуть и почувствовать себя семьёй.

Аэлия любила эти минуты.

Любила их так же, как любила своего двенадцатилетнего сына – пока ещё просто мальчика, пока ещё не Императора, но уже наследника, за которого болела всем сердцем и душой.

Каэлон сидел на верхней ступеньке небольшой лестницы, примыкающей к платформе павильона. Он вытянул ноги вперёд, лениво разглядывая, как солнечные блики скользят по камню.

Он не заметил, как свет начал ломаться.

Аэлия – заметила.

Сначала – лёгкое дрожание лучей. Будто невидимая рука провела по воздуху, сгибая прямые золотые линии.

Она приподняла голову, вглядываясь в то, что ещё секунду назад было ровным и привычным.

Свет стал чуть холоднее. Тени – длиннее.

Звук сада – глуше, будто под тонким слоем воды.

Тревога поднялась мгновенно, ледяной ладонью сжав сердце.

– Каэлон, – тихо позвала она, стараясь не выдать беспокойства. – Вставай. Мы уходим.

Он повернулся, недовольно нахмурившись, но послушно.

– Уже? Но солнце…

Он не успел договорить.

Мир треснул.

Не громко, не ярко – наоборот.

Тихо, как ломается хрупкое стекло в уплотнившейся тишине.

Световые лучи согнулись, как сухие стебли, смятые о стену невидимой силой. Павильон накрыла дрожащая, густая тень. Всё вокруг стало странно неплотным, ненадёжным.

Аэлия резко втянула воздух.

– Сейчас же уходи! – голос её сорвался на резкость, которую Каэлон никогда прежде не слышал.

Он поднялся – и именно в этот миг пришла вторая волна.

Звук.

Не удар.

Не раскат.

Не крик.

Это было искажение воздуха, разорвавшее тональность мира.

Сухой, рваный, невыносимый звук – будто тысячи металлических нитей одновременно лопнули в тишине – ударил им в уши.

Каэлон вскрикнул, зажав голову ладонями. Аэлия тоже закрыла уши – и сразу почувствовала горячую кровь, стекающую меж пальцев.

Звук не стихал. Он менял частоту, ломался, вибрировал, раздирая пространство на неровные ритмы.

Первый смешанный разрыв.

Аэлия уже поняла это.

И поняла ещё одно – они вдвоём не успеют.

Время вокруг неё стало тягучим, как густой сироп. Каждое движение – усилием.

Слишком поздно.

Она схватила Каэлона за ворот и, вложив в движение все силы, швырнула его – прочь от трещащего, смещённого узла реальности.

Он закричал – от ужаса, не от боли, – и, ударившись о каменные плиты, инстинктивно свернулся, всё ещё прижимая ладони к окровавленным ушам.

Кровь тонкими тёмными линиями стекала по его шее.

Из двери резиденции выбежал мужчина – вдали он был Императором, здесь же просто отцом, потрясённым, испуганным, неготовым.

Он увидел сына на земле. И – тонущий в мороке, павильон персиковых цветов, дрожащий, будто втягивающий в себя собственные тени.

– Каэлон! – он кинулся к мальчику, опускаясь на колени. – Живой? Скажи мне…

И услышал крик.

Аэлия.

Он вскинул глаза. Она стояла – нет, держалась – за перила беседки. Её ноги ниже колен… исчезли. Не были оторваны. Не растеклись. Они были смещены – выдавлены из плоскости реальности, словно провалились в иной, недоступный слой.

Камень у её колен был тёмно-красным, и неправильно ровное густое пятно медленно расползалось по плитам.

Аэлия сделала вдох – долгий, мучительный, но спокойный.

Тень вокруг неё дрожала, как живое существо.

– Береги его, – выдохнула она.

Кому – мужу, миру или самой реальности – никто так и не узнает.

Следующая волна пришла настолько быстро, что никто не успел закричать.

Слоевой сдвиг.

Он прошёл через неё, как вода проходит через сеть. Грудная клетка Аэлии не разорвалась – она смещалась, в сторону, внутрь, вниз. Тело сложилось по невидимому разлому, будто мир вырезал кусок пространства и забрал с собой вместе с ней.

Кровь брызнула короткой дугой – и исчезла, втянутая в ту же точку реальности, куда ушли её ноги.

Последнее, что Каэлон увидел, – её глаза.

Страшно ясные.

И полные любви.

Разрыв схлопнулся – тихо, как смыкается дыхание. Будто его никогда не было.

На камне осталась только неровная линия крови и пустота, которая осела в груди мальчика.

Он поднял голову.

Отец – каменный, побелевший – прижал его к себе, но Каэлон почти не чувствовал тепла.

Он смотрел на то место, где только что видел мать.

– Мам…? – прошептал он.

Это слово было таким тихим, что сад его едва услышал.

Но мир услышал.

И содрогнулся вместе с ним.

ПРОЛОГ – Часть II. Конец – это начало?

Главный зал дворца погружён в тяжёлую, почти вязкую тишину. Пламя свечей дрожало и сжималось узкими золотыми всплесками, едва освещая лица собравшихся. Придворные стояли плотной массой, но никто не смел говорить громко. В Империи умели скорбеть так, чтобы скорбь выглядела достойно – и правило это соблюдали ревностно.

Никому не сказали правды.

Никто не узнал, что именно стало причиной гибели Императрицы.

Официальное слово, запечатлённое на тёмно-синем шёлке траурных свитков, гласило:

«Трагический несчастный случай».

Каэлон стоял у дальней колонны, словно пытаясь слиться с камнем. Он ещё ни разу не видел главный зал таким мрачным – хотя, возможно, мрачнее стал не зал, а он сам. Всё вокруг казалось искажённым, как будто стены хранили тот же надлом, что и воздух в том саду.

Он украдкой взглянул на отца.

Император был неподвижен, статен, собран – словно вырезан из камня, каким Каэлон знал его всю жизнь. Но под этой неподвижностью зияла глубокая трещина. Она отражалась в его глазах – слишком тёмных, слишком застывших. Отца всегда считали символом стойкости. Железного. Несгибаемого. Непоколебимого.

Сегодня он был всё так же прям, всё так же горд и внешне спокоен…

Но внутри его что-то рухнуло.

Каэлон это видел.

В центре зала возвышался небольшой подиум, устланный серебристо-белыми цветами. На нём – богато украшенный гроб: тёмное дерево, тончайшие золотые вензеля, между которыми придворные мастера вплели живые лепестки. Гроб был закрыт – так требовал ритуал. Но даже если бы ритуала не было… показывать было нечего. Ничего, кроме пустоты и … памяти.

Вереница людей – министры, лорды, придворные дамы, послы соседних земель – медленно тянулась к подиуму. Каждый подходил, склонял голову, произносил заученное слово, изображал скорбь. Иногда слишком показную.

Каэлон смотрел на них с растущей горечью.

Лицемеры.

Мерзкие, пустые люди.

Полгода назад эти же придворные шептались о том, как устали от «строгих правил Императрицы». А теперь – плачут. Или делают вид, что плачут.

Он отвернулся. Дышать стало трудно.

Каэлон выскользнул в боковой проход и вышел во внутренний двор. Там, под тенью высоких деревьев, собрались дети аристократов. Взрослые не хотели брать их в зал – слишком много скорби для юных, слишком много политических баталий, сегодня накрытых тонкой газовой тканью.

Некоторые дети сидели тихо, с хмурыми лицами скопированных с взрослых. Но несколько всё же сдерживали смех и толкались – как будто мир не рухнул. Как будто ничего не произошло.

Он заметил двоих, которых искал: девочку и мальчика – детей Министров. Близких по духу, почти друзей. Он подошёл. Девочка тут же подняла взгляд.

– Каэлон… ты в порядке? – тихо спросила она.

Она была на пару лет старше, в спокойных, строгих одеждах, волосы собраны в идеальную косу с ровным геометрическим срезом. Эта коса всегда выделяла её – символ точности, будто бы отражение характера.

Каэлон лишь слегка кивнул. Губы не захотели слушаться.

– Говорят, – начал мальчик заговорщицким полушёпотом, – что это был не несчастный случай, а какой-то новый страшный разрыв. И вообще… разрывы стали видеть чаще. Моя бабушка недавно в такой попала и потеряла слух!

Девочка без промедления огрела его по затылку.

Мальчик ойкнул, схватившись за голову:

– Эй! За что?!

– За глупости, – процедила она. – Твоя бабушка слабела на слух уже давно. А разрывы… перестань пугать людей. Лучше бы поддержал Каэлона, а не болтал всякую…

Он с надутым видом убрал руки за спину и шаркнул ногой.

Каэлон тихо хмыкнул – впервые за день. Но улыбка так и не появилась.

Эти двое… они были единственными, с кем он мог быть собой. Даже сейчас, когда всё внутри у него было сорвано, как натянутая слишком сильно, лопнувшая струна.

Девочка посмотрела на него пристально, внимательнее, чем многие взрослые.

– Если хочешь уйти – мы можем с тобой, – сказала она едва слышно. – Или просто посидим рядом. Тебе не обязательно быть там, среди них.

Каэлон опустил взгляд. Из груди поднялось что-то тяжёлое, похожее на сломанный вдох.

Он кивнул – и впервые за весь день это был не формальный жест.

Она поняла. И не стала говорить больше.

Внутренний двор погрузился в мягкую тишину.

Там, где взрослые строили видимость скорби, дети невольно давали настоящую.

Рядом.

Тихо.

Просто присутствуя.

И в этот момент Каэлон впервые почувствовал – мир стал другим. Детство кончилось.

***

Через несколько часов траурная процессия медленно выползла из ворот главного зала и потянулась вниз по широкой торжественной лестнице – той самой, по которой в обычные дни поднимались послы, министры и победоносные генералы. Сегодня же ступени были усыпаны серыми и белыми лепестками, будто сама Империя рассыпала по камню свои невысказанные молитвы.

У подножия лестницы, вдоль дорожки, уже стояли люди – много, больше, чем Каэлон ожидал. И чем дальше двигалась процессия, тем гуще становились ряды. По всей Империи объявили траур, но простая жизнь не могла остановиться, молва не замолкала ни на минуту. Стоило людям увидеть траурное шествие, как руки сами опускались, работа замирала, и они становились вдоль дороги, складывая ладони или наклоняя головы.

Некоторые действительно скорбели.

Каэлон видел порозовевшие от слёз веки, раздутые носы, тёмные круги под глазами – искренние, простые, тяжёлые.

Их скорби он верил.

Она была тихой, не показной – как снег на полях: холодная, но чистая.

Он шёл рядом с отцом, чувствуя тяжесть гроба за спиной и тяжесть тишины впереди. Император двигался уверенно – так, как велели правила, так, как от него ждали. Но Каэлон видел, как натянута прямая линия его плеч, как хрупко держится его дыхание.

Он слушал.

Хоть и не хотел.

Шёпот тянулся вслед за процессией, как дурное эхо.

– Говорят, это не несчастный случай… – послышалось из толпы слева. Тон был конспирологически-сдавленный. – У моего знакомого в страже есть друг. Он говорит – такого самого по себе не бывает. Либо убийца, либо… разрыв. Новый. Страшный.

Каэлон машинально сжал пальцы. Отец не отреагировал. Он умел пропускать через себя человеческую болтовню, как ветер проходит через лучи птичьего пера.

– Ой, а детки… – причитала женщина в синем шерстяном платке. – Совсем без матери остались. Наследнику-то двенадцать, всю молодость без матушки проведёт. А младшему…

Каэлон услышал её, хоть она стояла далеко, в пятом ряду.

Слова разрезали его бледным холодом.

– А я вот думаю… – донёсся новый шепот, раздражённый. – Кто теперь выберет ему невесту? Без императрицы-то нельзя! Жена наследника должна быть достойной! Вдруг теперь какую попало возьмут?

Отец на секунду замедлил шаг, но лишь на долю дыхания.

Каэлон почувствовал это движение как удар.

Процессия двигалась дальше – к городским воротам. Дорога петляла между домами, вдоль торговых лавок, мимо ям с водой, отражающих тусклый день.

– Нелёгкая нас ждёт жизнь… – вздохнула пожилая женщина, стоявшая с внучкой у дороги.

– Бабушка, у нас и сейчас нелёгкая, – шепнула девочка, показывая ей разорванный рукав.

– Рукав зашьёшь, – отрезала старуха. – А если разрыв придёт… да кто нас теперь защитит? Если уж Императрицу не уберегли… то нас и подавно никто спасать не станет.

Несколько человек рядом обернулись, сжали губы.

Страх, как всегда, был заразнее скорби.

Процессия миновала ворота, двинулась по мощёной дороге вдоль северной стены, где утренняя дымка так и не рассеялась до конца. Там, в глубине, на возвышении среди кипарисов располагался склеп династии Калиэстра – родовой покой, куда уже столетия приносили тех, чья кровь держала Империю.

Над входом горел одинокий фонарь. Его свет почти не шелохнулся, когда процессия приблизилась.

Гроб внесли внутрь.

Установили.

Склеп наполнился коротким гулким эхом шагов и чужих молитв.

Ритуал завершился, как завершались все ритуалы: правильно, торжественно, хладно.

Люди начали расходиться – кто сразу, кто оставался подольше, чтобы отпустить своё горе в камень и тишину.

Каэлон стоял на входе и чувствовал, как будто с него сорвали последний слой кожи.

Он не плакал.

Просто дышал тяжело, будто в груди осела невидимая тина.

И только когда последние придворные покинули сакральную площадку, он позволил себе тихую, незаметную мысль:

«Наконец-то… закончилось.»

Но за этой мыслью сразу пришла другая – острее, глубже:

«Или все же началось?.»

Глава I – Часть I. Невольный герой

Айрин редко бывал в лавке отца.

Не потому что ему запрещали – просто там всегда было слишком много следов. Старые вещи, человеческие древности, переходившие из рук в руки десятки раз, хранили в себе чужие разговоры, сомнения, страхи, надежды. Айрин не знал, как это назвать, но рядом с ними воздух казался плотнее, насыщеннее, будто его приходилось не просто вдыхать, а барахтаться в нём, чтобы выплыть и хотя бы нос высунуть, чтобы вдохнуть.

В тот день отец всё же взял с собой шестилетнего сына.

– Посидишь в задней комнате, – сказал он, уже открывая лавку. – Только ничего не трогай без меня.

Айрин кивнул.

Он устроился среди ящиков и полок, где лежали ещё не учтённые товары: обломки керамики, обветренные амулеты, фрагменты резьбы, кости с вытертыми знаками. Здесь было тише, чем в лавке, но не спокойнее. Пространство будто шептало, и Айрин старался дышать ровно, чтобы не прислушиваться слишком сильно.

Но слабый стук в деревянную раму не позволил.

– Эй, пойдём играть! – раздалось снаружи. – Мне папа сделал меч. Ты будешь разбойником, а я – героем!

Из-за рамы показалась тёмная макушка.

– А ты кто? – не вставая, спросил Айрин, слегка вытянувшись к окну, чтобы рассмотреть нового знакомого.

– Я Салис, – важно сообщил тот. – Са-ал-лис. Са-л-л-ис.

Он старательно выговаривал имя, пока ещё сложное для него самого, при этом ухватился за раму и едва не ткнул Айрина по носу. В следующий миг соскользнул с камня, на который забирался, и повис на одной руке.

– Сарис? – нахмурившись, предположил Айрин и схватил его за запястье.

– Ага! – довольно протянул гость, восстановив равновесие. – А ты кто?

– Айрин, – ровно ответил старший.

– Пойдём играть! – Сарис широко улыбнулся.

Айрин покачал головой.

– У меня нет меча.

Он сразу подумал, что это будет нечестно: если у Сариса есть оружие, пусть и деревянное, а у него нет – бой получится неравным.

– А тебе что, папа не сделал? – скуксился Сарис.

Айрин нахмурился.

И именно в этот момент он почувствовал, как воздух начинает опускаться – вязко, медленно, будто тиной. Каждая секунда делала его тяжелее.

– Я занят, – буркнул он и прислушался.

Дверь лавки открылась.

Вошёл грузный мужчина. Запах, дыхание, сама материя воздуха вокруг него были не отсюда – травянистые, влажные, без намёка на сухость и пыль. Айрин поднял голову.

Сарис обиженно приподнял губу.

– Мама тоже так говорит…

Голос мужчины в лавке был громким, сухим, с резкими обрывами.

– Это подделка, – сказал он без приветствия. – Я видел настоящие. Такое не делают.

Отец ответил спокойно. Слишком спокойно – Айрин знал этот тон.

– Вещи такого возраста редко бывают одинаковыми.

– Не пытайся меня обмануть, – голос мужчины поднялся. – Ты продаёшь мусор за цену реликвий.

Слова резали пространство, оставляя после себя неровные, напряжённые следы. Айрин сжал пальцы, чувствуя, как внутри поднимается знакомое ощущение – не страх и не злость, а что-то среднее, будто мир начинал раскачиваться.

Отец держался. Его голос оставался ровным, но Айрин чувствовал – внутри он уже кипит. Как натянутая струна: ещё немного – и лопнет.

Айрин сделал шаг вперёд.

Он вышел из задней комнаты почти неслышно, встал сбоку, не привлекая внимания. Мужчины его не заметили – они смотрели друг на друга, захваченные спором.

Айрин не знал, что именно делает. Он просто остановился, выпрямился и выдохнул – медленно, глубоко, будто задавая ритм не себе, а всему вокруг.

Воздух откликнулся.

Не сразу. Не резко.

Голос покупателя дрогнул, сбился. Он замолчал, словно потерял мысль. Отец тоже сделал паузу и вдохнул – глубже, чем прежде.

– Я не говорю, что ты врёшь, – уже тише сказал мужчина. – Но цена… она слишком высокая.

– Давайте посмотрим ещё раз, – ответил отец. – Я покажу происхождение. Возможно, мы найдём компромисс.

Они оба дышали ровнее.

Айрин стоял неподвижно, чувствуя, как напряжение оседает – не вязкой тиной, а лёгкой пылью. Пространство выравнивалось, возвращаясь к привычному состоянию.

Сделка закончилась без криков.

Когда мужчина ушёл, отец долго молчал, перебирая бумаги. Потом обернулся – и впервые за день посмотрел на Айрина внимательно.

– Ты… давно здесь стоишь? – спросил он.

Айрин пожал плечами.

– Немного.

Отец кивнул, будто принимая ответ, но в его взгляде появилось что-то новое – настороженность, смешанная с растерянностью.

– В следующий раз, – сказал он наконец, – лучше оставайся в задней комнате.

Айрин кивнул.

– Эй! – донеслось звонкое, победное. – Я нашёл тебе меч!

Глава I – Часть II. Слишком сильно для ребенка

Город праздновал.

Урожай в этом году удался на редкость – тяжёлый, плотный, будто сама земля решила щедро расплатиться за годы терпения. С раннего утра люди стекались на главную площадь, и к полудню она уже гудела, переливалась голосами, музыкой, смехом.

Пили из больших деревянных чарок, танцевали прямо на камне, торговцы зазывали купить обереги на удачный год, плетёные ленты, медные фигурки, амулеты с выжженными знаками. Музыка звучала сразу со всех сторон – перебивала сама себя, скакала, путалась, но никого это не смущало.

Кроме Айрина.

Он готовился к этому дню всю неделю. В свои одиннадцать он уже знал: веселье для других почти всегда оборачивалось для него усталостью. Он слишком плотно ощущал всё вокруг, и после насыщенных дней, наполненных чужими историями, которые он слышал, но ему не рассказывали, ему требовался покой. В этот раз он решил попробовать иначе – не уходить, а выдержать.

Айрин стоял рядом с родителями, стараясь держать дыхание ровным.

Отец, сияющий и непривычно расслабленный, протянул ему только что купленную игрушку – маленького вороного коня, вырезанного из тёмного дерева.

– Смотри, – сказал он с гордостью. – Искусная работа. Видишь, как грива вырезана?

Айрин посмотрел.

Фигурка была аккуратной, тяжёлой для своего размера. Он не знал, что с ней делать – поставить на полку и иногда переводить на неё взгляд? Но привычно улыбнулся, мягко, как умел. Отец просиял ещё больше.

Сегодня он закрыл лавку нарочно. Ради праздника. Ради семьи. Мать была этому особенно рада – ей всегда казалось, что Айрин слишком много времени проводит с отцом среди старых вещей и чужих следов.

Но вели себя с ним так, будто он был старше – гораздо старше.

Родители старались его развеселить, соседи – растормошить, будто надеялись разбудить в нём обычного ребёнка. Иногда ему удавалось подыграть.

Но чаще – нет.

Он уже знал, как на него смотрят.

Как-то раз, проходя мимо низкого забора, он услышал, как соседка – женщина средних лет с громким голосом – судачит с матерью. Мать слушала из вежливости, кивая, почти не вникая. Айрин остановился, не желая того.

– …а этот твой мальчишка-мудрец, – говорила женщина, – на днях кузнеца напугал. Представляешь? Малолетка, а к кузнецу без страха зашёл.

Мать напряглась.

– Говорит ему: «Помириться тебе с женой надо, а то гнев твой по всей округе разносится, беду навлекает». Прямо так и сказал! А вечером пастух прибежал – овцу с кровавыми ушами нашёл. В звуковой разлом, видать, попала. Кузнец в тот же вечер и побежал мириться.

Мать ответила тихо, но твёрдо:

– Значит, Айрин был прав. Муж с женой должны в мире жить.

Но внутри она снова подумала то же, что и всегда: он особенный.

Соседка закивала с азартом:

– Вот и я о том. Избранный он у тебя. Глядишь, ещё мир спасёт.

Айрин тогда ушёл.

Слова липли, как мокрый лист после холодного дождя.

На площади музыка вдруг сместилась – один из барабанов сбился с ритма. Помост, на котором выступали артисты, дрогнул. Айрин почувствовал это сразу: неравномерную нагрузку, напряжение в досках, тонкую трещину в ритме конструкции.

Он поднял голову.

Доски под ногами танцоров прогибались слишком сильно.

– Папа… – начал он, но слова утонули в шуме.

Помост скрипнул.

Кто-то засмеялся, приняв звук за часть представления.

Помост скрипнул снова – сильнее. Некоторые артисты настороженно оглянулись. Музыканты, разгорячённые весельем, ударили по мажорной доле. Танцоры подхватили ритм, превратив звук в движение. Помост медленно поехал. В толпе прокатился тревожный шум. Одна из танцовщиц, потеряв опору, ухнула и повалилась на подруг – смех оборвался.

Айрин сделал шаг вперёд.

Он сдавил ладони друг к другу прямо перед собой – неосознанно, как всегда, когда нужно было удержать что-то на грани. Локти разведены, дыхание ровное и глубокое.

Он не приказывал.

Не толкал.

Не удерживал.

Он просто выравнивал.

Доски перестали скрипеть. Нашли точку равновесия. Музыка снова совпала с движением.

Танцоры остановились, переглянулись.

На площади стало тихо. Слишком тихо для праздника.

Люди смотрели на помост. Потом – на Айрина.

Отец медленно обернулся. Мать побледнела.

А Айрин почувствовал, как на него обрушилось то, к чему он готовился всю неделю: не шум, не хаос – взгляд.

Общий.

Ожидающий.

И впервые он понял: с этого дня ему больше не позволят быть незаметным.

Глава I – Часть III. Нет пути назад

– Ты уже решил, что будешь делать после определения? – голос отца прозвучал ровно, почти бесцветно.

Мать давно боялась этого ритуала. Отец – тоже. Они ждали его с любопытством и страхом одновременно, потому что оба знали: Айрин не вернётся домой прежним. А, возможно, не вернётся вовсе.

Айрин знал это так же ясно.

После определения каждый откликнувшийся почти всегда уходил – учиться и жить в Намир, соответствующий его восприятию. Исключения случались редко: отказываться от жизни, полной уважения, почёта и достатка, соглашались единицы. Да и родители, и сам Айрин понимали – какой-то Намир на него обязательно откликнется.

Они с отцом и матерью тоже когда-то проходили ритуал. Все проходят – в двенадцать, четырнадцать лет: кто раньше, кто позже. Кто-то идёт из любопытства, кто-то – в надежде на другую, лучшую жизнь. Но оба его родителя, к их тихому разочарованию, остались без отклика. Повторно ритуал они не проходили.

– Нет, – так же однотонно ответил Айрин. – Думаю, у меня просто не будет выбора.

Он уже начинал взрослеть и телом: вытянулся, стал крепче; углы детства постепенно сглаживались. Лицо сделалось серьёзнее, чем положено четырнадцатилетнему мальчику.

Мать тяжело выдохнула.

Последние месяцы она всё чаще смотрела на сына украдкой, будто пыталась запомнить его таким – ещё своим. В глубине души она молила время тянуться медленнее, чтобы Айрину подольше не приходилось идти к определению. Но откладывать было нельзя: ему уже исполнилось четырнадцать. И соседи не позволяли забыть об этом ни на день.