Кристаллическое небо
В отличие от неё, они жаждали узнать, к какому Намиру принадлежит Айрин. В его восприятии никто не сомневался.
На ритуал Айрина собирали почти всем городом. Кто-то дал лошадей, чтобы дорога была легче. Так они и шли – тонкой вереницей к храму, вместе с людьми из самых разных уголков мира.
Храм открывали всего на несколько дней раз в три года.
В остальное время он стоял пустым – без свечей, без голосов, без шагов. Камень не хранил молитв и не принимал подношений. Ничего личного. Ничего живого.
Так было заведено: место определения не принадлежало никому. Ни Империи Калиэстра, ни городам, ни одному из Намиров. Слишком священно, чтобы подчиняться.
Айрин почувствовал это сразу, как только они ступили на выложенную плитами площадку перед входом. Воздух здесь был… ровным. Не тёплым и не холодным. Не плотным и не разреженным. Он не давил и не отпускал – просто был.
Оставив коней у свободной коновязи, они направились к центральной части храма. На узких дорожках было не протолкнуться. Айрин никогда раньше не видел столько людей в одном месте. Разнообразие лиц, одежд, говоров удивляло и утомляло одновременно.
«Нужно найти место потише, – мелькнуло у него. – Чтобы остались силы на сам ритуал».
Он двинулся к густым зелёным зарослям. Родители последовали за ним.
Проходя мимо толпы, Айрин невольно улавливал обрывки разговоров.
– Мам, а почему сестрёнка не поедет с нами домой? – почти плача, тянула женщину за юбку малышка.
– Конечно поедет, солнышко, – мягко ответила мать, приседая перед девочкой. – Просто у твоей сестры будет другой дом. Она сможет поехать в Намир. Это честь для нашей семьи.
– Зачем ей туда? – топнула ножкой девочка. – Она моя сестрёнка! Пусть ей будет честьно остаться со мной!
Она насупилась и вдруг спросила:
– А что такое Намир?
– Это волшебники, – после паузы сказала женщина. – Люди, которые смотрят на мир немного иначе. Как твоя сестра. Помнишь, как она рассказывала сказки? Каждый день новые. Она читала их прямо из земли под ногами.
Девочка насупилась ещё сильнее – и расплакалась.
– Уа-а! Кто теперь будет рассказывать мне сказки?!
Айрин улыбнулся одним уголком рта. А чем же он заслужил свою?
– Когда начнут приглашать в главный зал? – недалеко от крайней ступы, заросшей вьюнами и мхом, копошились сын и отец в песочно-персиковых одеждах, перерывая сумки.
– Когда я проходил мимо, слышал старейшин. Ждут наследника Калиэстра. Без него не начнут, – фыркнул старший и, потеряв терпение, высыпал содержимое сумки прямо на древние плиты.
Айрин с родителями остановился неподалёку. Он опустился на камень и прикрыл глаза, стараясь поймать отголосок тишины.
– Волнуешься? – спросил отец.
– Нет. Скорее стараюсь не отвлекаться, – тихо ответил Айрин, не открывая глаз.
Отец помолчал.
– Я схожу за водой. Нам всем нужно передохнуть, – сказала мать и оставила их вдвоём.
– Прости, я снова помешаю, – начал отец. – Боюсь, потом не смогу это сказать. После ритуала тебе предложат уйти в Намир. Иди. Не переживай за нас. Мы гордимся тобой. Мы знаем, что тебя ждут большие дела.
Он помедлил.
– Мама будет переживать, но я её успокою. Ты у нас взрослый… мудрый. Просто пообещай, что когда-нибудь приедешь нас навестить.
Он протянул руку и осторожно потрепал Айрина по светлым волосам, часть которых была собрана в пучок на затылке. Улыбка его была тёплой и горькой одновременно.
Айрин смотрел на него и запоминал – каждую мелочь. Он тоже понимал: они долго не увидятся.
Айрин вошёл в главный зал храма вместе с пятой десяткой определявшихся. Босые ноги ощущали холодный, шероховатый камень. Зал был невелик, но производил впечатление своей тёмной, тяжёлой статью – прохладный, сырой. Вдоль круглых стен стояли немногочисленные зрители-аристократы.
В глубине зала, на каменном кресле, будто выросшем из пола, сидел наследник Империи. Лицо его скрывала тень.
– Начинаем, – произнёс один из старейшин.
Первым вышел худенький мальчик. Он с опаской ступил на каменный круг в центре пола – гладкий, истёртый временем. Плечи у него были сведены, пальцы сжимались и разжимались, оставляя на камне влажные следы.
Перед ним стояли три постамента. Под прозрачными колбами лежали:
– осколки камня,
– сухой песок,
– вырезанный пласт земли.
В зале стояла привычная, проверенная веками тишина – не гнетущая, а ровная, как натянутая струна.
Когда мальчик сделал вдох, осколки под первой колбой дрогнули и начали медленно сходиться. Не резко – аккуратно, будто вспоминая собственную форму. Камень тянулся к камню, выравнивался, собирался в цельный плотный фрагмент.
Один из старейшин Форм чуть наклонил голову.
– Формы, – произнёс он спокойно, без удивления.
Ни шёпота. Ни движения среди зрителей. Всё шло так, как должно.
Мальчик моргнул, словно не до конца понял, что произошло. Старейшина сделал едва заметный жест, приглашая его отступить к стене. Мальчик послушно вышел из круга, и напряжение, державшее его плечи, сразу ослабло.
Следующим вышел другой мальчик, лет двенадцати.
Он ступил на круг быстро, будто хотел покончить с этим как можно скорее. Вдохнул – резко, неровно. Колбы не отреагировали. Ни камень. Ни песок. Ни земля.
Секунда прошла.
Другая.
Один из старейшин склонил голову, прислушиваясь – не к колбам, а к самому пространству.
– Нет отклика, – сказал он спокойно.
Мальчик замер, потом кивнул. Без слёз. Без слов. Он просто развернулся и вышел из круга, будто заранее знал ответ. Никто не смотрел ему вслед.
Следом в круг ступила девочка.
Она была старше – хмурая, с упрямо сжатыми губами. Ступила на круг уверенно, почти вызывающе. Когда она выдохнула, песок под второй колбой ожил: сначала едва заметно, затем увереннее, закружился в плавном, устойчивом движении, словно под невидимым ветром.
– Потоки, – сказал другой старейшина, даже не поднимаясь с места.
Он записал что-то в узкую желтоватую бумагу и снова сложил руки на коленях. Девочка выпрямилась. В её глазах мелькнуло торжество – сдержанное, но настоящее.
Так продолжалось дальше.
Один за другим выходили юноши и девушки. Камень собирался. Песок двигался. Земля под третьей колбой расслаивалась, открывая чёткие, различимые уровни – память поверх памяти.
Старейшины работали без суеты. Без сомнений. Без обсуждений.
От каждого Намира – по трое. Они наблюдали, подтверждали друг друга взглядами, фиксировали отклик и ждали.
Когда набралось достаточно определившихся, один из старейшин Форм поднялся. За ним – Потоков. Затем Глубин. Они по очереди подходили к тем, кто откликнулся их Намиру, и тихо приглашали следовать за собой – в боковые залы храма, туда, где принимались решения.
Большинство откликнувшихся ненадолго возвращались к родителям. Обнимали. Смеялись. Плакали. Кто-то обещал писать. Кто-то – вернуться через год. Семьи принимали эту новость как дар: новая жизнь, уважение, достаток, будущее.
Храм знал этот порядок. Мир знал этот порядок.
Именно поэтому, когда подошла очередь Айрина, тишина изменилась. Не резко. Не сразу. Просто… задержалась на полудыхании.
И старейшины – все девять – впервые за день посмотрели не на кандидата,
а на сам каменный круг.
Айрин ступил на камень.
Он ожидал чего угодно: движения, света, давления. Но сначала не произошло ничего. Камень под босыми ступнями был холодным и ровным. Воздух – всё таким же нейтральным. Колбы стояли неподвижно.
Секунда.
Вторая.
Кто-то из зрителей неловко кашлянул.
И в следующую долю мира – без предупреждения – всё пошло не так.
Песок под второй колбой разошёлся в стороны, будто оттолкнутый невидимой ладонью. Не закружился. Не потёк. Просто отпрянул к стенкам стекла, оставив пустоту в центре. Почти одновременно осколки под первой колбой дрогнули – и зависли. Не собираясь и не рассыпаясь. Они выстроились в два равных слоя, как отражение друг друга. Земля под третьей колбой не расслоилась. Она выровнялась. Не показала память – стёрла её.
Тишина стала другой.
Один из старейшин Форм резко встал.
– Это невозможно, – сказал он вслух, нарушив правило.
Старейшина Потоков нахмурился, прищурился, словно пытаясь разглядеть обман.
– Повторите выдох, – приказал он Айрину.
Айрин подчинился.
На этот раз колбы отреагировали быстрее. Иначе. Все три содержимых пришли в движение – но не по отдельности. Их реакции словно отражали друг друга, зеркалили, не выбирая ни одного пути.
– Он… не откликается, – медленно произнёс один из Глубинников.
– Или откликается сразу всем, – ответил другой, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на страх.
Третий старейшина Глубин сидел неподвижно. Он смотрел не на колбы – на каменный круг.
– Нет, – сказал он тихо. – Не «всем». Он между.
Слова упали в зал тяжелее камня. Айрин почувствовал это кожей. Будто на него смотрят не люди – а система, которая не знает, куда его отнести.
– Это ошибка, – резко сказал старейшина Форм. – Такое невозможно без вмешательства.
– Или мы имеем дело с редчайшим типом восприятия, – возразил Глубинник. – Его нужно изучить. Немедленно.
В этот момент шаги отдались под сводами зала. Не торопливые. Не громкие. Но такие, которые невозможно не услышать.
Каэлон вышел из тени.
Он был молод – слишком молод для человека, чьё присутствие заставляло старейшин замолчать. Двадцать восемь лет. Возраст, в котором другие ещё ищут своё место, а он уже исполнял волю Империи. Строгий, собранный, в тёмных одеждах без лишних украшений. Его взгляд был направлен прямо на Айрина. В этом взгляде не было любопытства. Было узнавание – того самого искажения, от которого когда-то треснул его собственный мир.
– Ритуал завершён, – сказал он ровно. – Я забираю его с собой.
В зале вспыхнул шёпот. Старейшина Глубин резко обернулся.
– Наследник Калиэстра, – произнёс он сдержанно, но твёрдо. – Вы не имеете права вмешиваться. Это место нейтрально.
Каэлон не отвёл взгляда.
– Я знаю, что означает это место, – ответил он. – И знаю, что означает этот отклик.
Он сделал шаг ближе.
– Вы хотите изучать его годами. Спорить. Делить. Ждать.
– Мы хотим понять, – жёстко ответил старейшина. – Такие люди не рождаются просто так. Их учат. Их берегут.
– Их используют, – сказал Каэлон. – Или они умирают.
Секунда тянулась слишком долго.
– Он будет под защитой Империи, – добавил Каэлон. – Под моей.
Это не было просьбой. Это был приговор. Айрин понял это раньше, чем осознал слова. Сердце рухнуло куда-то вниз, болезненно ударившись о пустоту под рёбрами. Он оглянулся – впервые с начала ритуала. У выхода уже стояли стражники. Они обступили его с двух сторон, и их ладони были слишком уверенными для чужого мальчика.
Снаружи – в проходах и на площадке – уже знали. Ропот стоял глухой, вязкий. Те, кто откликнулся в десятке с Айрином, шептали родным свои новости, смеялись, плакали, прижимались к матерям.
Айрин увидел родителей, спешащих к нему.
Мать прижала руки к груди. Отец побледнел, но держался прямо. Их лица были полны гордости, ужаса и непонимания – всё сразу.
Айрин сделал шаг к ним.
– Я… – начал он.
– Нет, – сказал Каэлон, не повышая голоса. – Не сейчас.
Стражники сомкнулись плотнее.
Мать Айрина шагнула вперёд – и её удержали.
– Это честь, – сказал кто-то из зрителей.
– Или проклятие, – прошептал другой.
Айрин не знал.
Он знал только одно: он был готов уехать – но не так. Не как вещь, которую забрали, не спросив.
Когда его посадили на вороного коня, укрытого имперской попоной, он не обернулся. Не смог.
Дорога сначала была ровной.
Айрин чувствовал мерный шаг коня под собой, слышал шорох упряжи, дыхание стражников рядом. Никто не говорил с ним. Никто не смотрел прямо. Его везли так, как везут не пленника – и не гостя. Он смотрел на линию горизонта и вдруг понял: всё, что он знал о своей будущей жизни, закончилось в тот момент, когда колбы не сделали выбора.
Ему всегда говорили, что быть откликнувшимся – честь. Что это путь. Что это призвание. Но никто не говорил, каково это – когда тебя выбирают все сразу. И не спрашивают, готов ли ты.
Айрин медленно сжал пальцы на поводьях.
Он был готов уйти.
Но не был готов исчезнуть.
Глава II – Часть I. Горная тишина
Нара глубоко и протяжно вдохнула горный воздух – терпкий, чистый, ледяной.
Он проходил через грудь легко, без сопротивления, словно тело давно знало этот ритм. Холод не кусал, не жалил – он просто был. Чёткий. Ровный. Настоящий.
Склоны будто тихо гудели в ответ, прогоняя по хребтам ранний зимний холод. Где-то далеко ветер рвал сухую траву, срывал хвою, швырял мелкую каменную крошку в расщелины, будто уговаривал зиму спуститься ниже.
В этом году холод с вершин не спешил. Он держался, сомневался, пробовал границы.
Острые вершины, видимые с крытого пика, на котором стояла девушка, простирались в поразительную глубь и ширь. Их исполинское пространство тянуло вдохнуть глубже, запомнить каждый оттенок этого ровного, свободного от душных примесей воздуха. Здесь Нара чувствовала себя на своём месте.
Холод – правильный.
Он не врёт. Не расплывается. Не требует объяснений.
Она шла легко, почти беззвучно, ставя ногу туда, где камень с твердой решимостью поддерживал. Лёд под подошвами не трещал – лишь тихо отзывался, будто проверяя вес. Нара двигалась так, словно горы знали её заранее и не возражали против её присутствия.
Позади раздалось раздражённое шипение.
– Проклятый наст… – пробурчал старик.
Нара не обернулась – и так знала, что происходит. Нэйр стоял чуть ниже по тропе, осторожно проверяя каждый шаг тростью, будто земля могла внезапно исчезнуть. Его сапог соскользнул, он резко перенёс вес и выругался сквозь зубы.
Лёд был для него врагом. Он скрывал слои. Заглушал отклики. Стирал привычную шероховатость мира.
Для Нары же лёд был честным.
Она остановилась, повернулась и коснулась ладонью тонкой корки льда, натянувшейся по отвесной стене ущелья. Лёд был гладкий, жёсткий, почти прозрачный. Под ним – камень. Древний. Глубокий.
Она провела по поверхности медленно, без нажима, чувствуя, как структура отвечает ровным, ленивым сопротивлением и легкой почти незаметной вибрацией – словно хотел что-то рассказать, чем-то поделиться. Минимум движения. Минимум лишнего. Это успокаивало.
Нэйр этого не чувствовал.
– Эй… – донёсся сзади недовольный голос. – Ну вот. Обляпался.
Нара открыла глаза. Нэйр стоял, нелепо покачиваясь, и пытался стряхнуть с плаща узкие полосы серо-грязной кашицы. По пути сюда он несколько раз застревал в каменных «щелях» – узких, ломаных проходах между плитами, и каждый раз, выбираясь, лёд и грязь цеплялись за него, будто нарочно.
– Я говорила, что могла пойти одна, – спокойно сказала Нара.
Она не упрекала. Просто констатировала.
– Ты в прошлый раз уже ходила одна, – пробурчал Нэйр, шумно втягивая воздух. – А потом мне пришлось кубарем лететь со склона, чтобы успеть до заморозков. Кости, между прочим, у меня уже не такие прочные, как раньше.
Он говорил резко, но без злости. В голосе слышалась усталость и плохо скрываемая тревога. Он не любил зиму. Не потому что мёрз – хотя мёрз он исправно и жаловался на это каждый год. А потому что лёд делал мир глухим. Под коркой холода слои замолкали. История звучала приглушённо, отрывками. Земля переставала рассказывать – только терпела.
А Нэйру нужно было слушать. И слыашать.
Без этого он чах.
– Я уже извинилась, – коротко ответила Нара.
Она помнила прошлый раз слишком хорошо. Как он поскользнулся, как зло выдохнул, как потом упрямо шёл дальше, не признавая боль, пока не стало ясно – лодыжка вывихнута. С тех пор он слегка хромал. Особенно в холод.
Нара почувствовала знакомый, терпкий укол вины. Не тяжёлый – но острый.
– Знаю, – вздохнул Нэйр, наконец перестав отряхиваться. – И всё равно: пойдём вместе. Камни в этом году нервные. Нам ещё вещи собрать. Выдвигаемся сегодня.
Он посмотрел вниз, туда, где тропа терялась между уступами.
– Если хотим добраться до первого поселения до темноты – придётся ускориться.
Нара кивнула. Коротко. Уверенно. Она развернулась и пошла первой. Ветер тут же тронул прядь волос у её виска, словно проверяя, не передумала ли она. Нэйр двинулся следом, ворча и кряхтя, но не отставая. В этой ругани не было раздражения – только забота и привычка.
Нара шла впереди, чувствуя, как лёд под ногами держит форму – и ее саму. Как каждая трещина на своем месте. Как холод собирает мир в строгую, ясную структуру.
Она ещё не знала, что эта же ясность когда-нибудь станет для неё опасной.
Пока – лёд был на её стороне.
Глава II – Часть II. Дорога к дому и от него
Тропа вела вниз – узкая, едва заметная между каменными уступами. Здесь под ногами хрустел тонкий лёд, словно мир с утра припорошили стеклянной крошкой.
Старик, волоча за собой наплечную сумку, продолжал тихо ворчать что-то о “капризной осени”, “слишком ранних морозах” и “безответственной молодёжи, которая любит соваться в ледяные расселины”.
Нара не слушала слова – она слушала пространство.
Не звуки. Не ветер. Не хруст под ногами.
То, как камень дышит. Как меняется плотность воздуха между уступами. Тонкие, почти невесомые переливы напряжения – как линии то расслабленных, то натянутых струн. Ветер иногда задевал их, и они пели. Обычно. Сегодня – почти молчали.
Она чувствовала это кожей. Не как дар не как технику – просто как свой способ смотреть на мир.
– Не нравится мне сегодня этот склон, – проворчал старик за её спиной.
– Ты всегда говоришь так, когда холодно, – отозвалась Нара.
– Потому что когда холодно, слои ведут себя хуже, – фыркнул он. – Мёрзнут, как и всё нормальное живое.
Она улыбнулась краешком губ. Вот кто тут «нормальное живое» – большой вопрос.
***
Дом, в котором они жили, выглядел частью склона: низкий, грубо сложенный из толстых камней. Со стороны казалось, что это просто выступ породы, слегка поправленный руками человека.
Нара всегда любила возвращаться сюда. Здесь всё было правильной формы.
Камни ложились друг к другу так, будто сами знали алгоритм. Внутри пахло сухими травами, пеплом и холодным металлом инструментов.
Старик первым перешагнул порог:
– Так… где мой дневник… где мои записи… и где мой второй сапог? Нара! Ты не видела мой второй сапог?
– На камне у ручья. Опять умывался босиком.
– Я умывался как человек! – пробурчал он, нагибаясь под лавку и ища сапог совсем не там.
Нара прошла к дальнему столу – широкому каменному блоку, служившему и рабочей поверхностью, и местом хранения инвентаря. Здесь лежали мешки с образцами пород, свернутые карты, инструменты для чтения слоёв, крошечные стеклянные пластинки, в которых были “заперты” фрагмениты старых отпечатков – почти как память.
Она начала аккуратно раскладывать: ножи, порошки для стабилизации микротрещин, связки свечей, перчатки.
Руки двигались автоматически. Мысли – нет. Что-то в сегодняшнем утре было…слишком ровным. Не тихим – именно ровным.
Ровность опаснее шума.
Она положила на стол ещё один мешок и замерла. Ребро за стеной – глубинный, тяжёлый пласт древней породы – дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Может, от ветра. Может, от шагов. Но дрогнул не туда, неприятно кольнув под левой лопаткой. Нара поморщилась.
– Нара? – старик поднял голову. – Что такое?
Она прислушалась.
Ничего.
Тишина. Та самая – жёсткая, чистая, холодная.
– Показалось, – сказала она.
Старик неопределённо хмыкнул, но промолчал. Он тоже кое-что чувствовал. Просто не любил об этом говорить, пока факты не лягут в узор.
– Собирайся, – сказал он только. – Чем быстрее уйдём с этого склона, тем лучше.
Нара привязала свернутую карту к рюкзаку и оглядела дом.
Тихо.
Правильно. Как всегда.
– Иду, – сказала она и взяла рюкзак.
Они вышли, захлопнув тяжёлую деревянную дверь. Старик поправил воротник, вздохнул и пошёл вперёд, хромая едва заметнее обычного. Нара оглянулась на дом, потом – на хребет.
Лёгкий ветер сорвал с края скалы щепотку инея. Камень под её ногой тихо звякнул – один раз, как крошечный колокольчик.
Она остановилась.
Прислушалась. Тишина.
Даже гул камня и грядущего льда словно выровнялся в строгую, слишком аккуратную планку. Идти нужно было быстро.
Нара догнала старика.
Глава II – Часть III. Неожиданная просьба
Спуск занял почти весь остаток дня.
Когда они вышли из каменного ущелья и тропа сменилась редким хвойным лесом, воздух стал мягче – влажный запах хвои перекрыл горную сухость. Под ногами больше не хрустел лёд, а ветер стих, будто гора закрыла за ними дверь.
Старик шагал быстрее. Чем ниже они спускались, тем увереннее становилась его походка, тем ровнее дыхание.
– Вот здесь, – сказал он, когда вдалеке показались первые крыши. – Если повезёт, успеем до темноты.
Нара молча кивнула.
Поселение у подножия было небольшим: с десяток каменных и деревянных домов и длинная общая постройка возле ручья. Дым из труб поднимался ровными столбами – воздух был тих, не шевелил линии.
Жители стягивали сушёные травы в подвалы, закрывали деревянные ставни – готовились к ночи. Несколько человек задержались на крыльцах, провожая путников короткими, внимательными взглядами.
Эти двое спускались с гор каждый год, перед самой зимой. Со временем жители стали ориентироваться на них – как на примету. Если старик и девушка появлялись у подножия, значит, холода уже близко, и откладывать подготовку нельзя.
Старик, как и всегда, не обратил внимания на взгляды. Он направился прямо к гостевому дому.
Нара заметила, как один мальчишка, лет восьми, перестал крутить в руках деревянную игрушку и просто смотрел на нее – не с любопытсвом, не со страхом, а будто проверяя. Его мать быстро дернула его за плечо, что-то прошептала, и он отвел глаза.
Нара не задержалась взглядом.
Дверь гостевого дома была приоткрыта. Внутри пахло жареными корнеплодами, дымом и старыми тканями – тепло, уютно, по-человечески.
Но, переступив порог, Нара сразу почувствовала: воздух здесь звучал иначе.
Он был мягким, расплывчатым. Медленно вибрировал, плавными волнами расходился по помещению, смешиваясь с запахом еды и людского присутствия. Все было почти гармонично – но эту гармонию прерывал редкий, сухой треск.
Он был едва заметен. Слишком резкий для окружающей мягкости. Как тонкая прозрачная нить в плотной ткани – одна, но натянутая не туда.
Нара остановилась.
– Ты чувствуешь? – тихо спросила она.
– Только усталость, – проворчал старик. – И вкусный запах. Дай мне пару минут, и я что-нибудь услышу.
Он прошёл к дальнему столу у стены. Нара осталась стоять.
Она провела ладонью по деревянной стойке двери: тёплое дерево, смола, старая плотная текстура. Дом был крепким. Правильно собранным. Но внутри него что-то жило слишком напряженно – будто доски держали форму из упрямства.
Старик с привычной улыбкой поздоровался с хозяйкой и заказал две порции горячей похлебки. Та, услышав его голос, сразу отозвалась – радушно, по-домашнему.
Нара села напротив, поставила рюкзак у ног. Старик же откинулся на спинку скамьи и шумно втянул аромат еды. Ему нравилось, как здесь готовят. И хозяйка, всегда принимала его как старого знакомого.
– Что, уже на пороге? – просто спросила женщина, ставя перед ними миски с дымящейся похлебкой и кладя ложки.
– На пороге, – кивнул старик, взявшись за ложку. – Дней через десять пойдут первые снежинки. Лучше поторопиться.
Хозяйка вздохнула.
– В этом году рано, – сказала она. – Слишком рано.
Она задержала взгляд на Наре – всего на мгновение. В нем не было ни осуждения, ни страха. Скорее … ожидание.
– А вы ведь опять пойдете дальше? – спросила она, будто между прочим.
Старик замер с ложкой в руке.
– Придется, – ответил он после короткой паузы.
Хозяйка кивнула, словно подтверждая собственные мысли.
– Там … – она запнулась, подбирая слова, – В старом месте у ручья. Ступа плодородия треснула. Как бы нам не пришлось голодать этой зимой
Она поджала губы, будто не решаясь произнести просьбу вслух и надеясь, что ее поймут без слов.
Нара подняла голову.
– Треснула? – переспросил старик.
Хозяйка пожала плечами, словно извиняясь за неточность и кивнула.
Старик и Нара переглянулись.
Тонкая нить напряжения, которую Нара почувствовала у входа, дрогнула – и натянулась сильнее.
– Поедим, – наконец сказал Нэйр. – А утром посмотрим.