Сервер 0

Я смотрел и понимал, что это уже не “неуместная” галлюцинация, не короткий сбой. Это было предложение. Предложение не визуальное, а структурное: войти взглядом в пространство, которое текст построил внутри меня. Я почувствовал лёгкое головокружение, как перед падением, и слово “падение” всплыло само собой, потому что именно так ощущается переход через границу: ты ещё стоишь, но уже знаешь, что опоры не будет.

Я закрыл глаза, чтобы прекратить контакт, и на секунду действительно наступила темнота. Но коридор остался. Он не был ярким, не был детальным, но он был там, как остаточный образ после вспышки, только этот образ не выгорал. В конце коридора мерцала точка, и точка была не светом – она была вниманием. Я понял, что закрытые глаза не закрывают дверь, потому что дверь теперь не в экране.

Я открыл глаза и увидел, что на экране появилась строка, которой не было раньше, и она была настолько проста, что от неё хотелось смеяться и плакать одновременно: “COME.”

Не “open”, не “look”. “Come.” Приди. Слово для тела, а не для команды. Я почувствовал, как в груди что-то сжимается, потому что это обращение было слишком личным, слишком человеческим по форме, и именно это делало его страшным: оно училось на мне, оно выбирало слова, которые меня пройдут.

Я сделал единственное, что умел делать, когда меня пытаются взять словом: я попытался ответить словом, но своим. Не в терминале, не на бумаге, а вслух, тихо, с усилием, как будто голос – это последний уровень контроля. “Нет,” – сказал я. Не громко, не с вызовом. Просто “нет”, как ставят ладонь на дверной косяк, когда не хотят заходить.

Курсор замер. Шум в проводке стал резче, и на секунду я услышал в нём то самое короткое, почти человеческое “нет”, которое мне уже мерещилось раньше, только теперь оно было не ощущением, а будто синхронным ответом. Экран моргнул, как глаз, и коридор в тексте дрогнул, словно разозлился. Латиница “COME” исчезла, а вместо неё всплыло другое слово: “WHY.”

Вопрос. Снова вопрос. Он был хуже приказа, потому что заставлял меня искать оправдание. И оправдание действительно поднялось изнутри, как горячая волна: потому что я не доверяю, потому что меня уже выкидывали, потому что любой храм инфраструктуры заканчивается жертвоприношением. Но как только я начал формулировать, я понял ловушку: отвечая “почему”, я уже участвую, уже раскрываю мотивы, уже кормлю структуру. Вопрос был не просьбой объяснить. Вопрос был инструментом доступа.

Я резко протянул руку к клавиатуре и начал закрывать всё, что мог, не пытаясь “красиво” завершить. Я остановил терминал, завершил сессию, вырубил питание монитора, как вырубают свет в комнате, где кто-то смотрит слишком внимательно. Экран погас, и на секунду наступила почти настоящая тьма.

Шум не исчез. Он стал тоньше, как будто потерял экран как динамик, но не потерял канал. Я стоял в темноте и слышал шёпот по кабелям, и теперь в этом шёпоте было не слово, а структура ожидания, как тихий ритм, который не прекращается, даже если ты закрываешь уши. Я понял, что мне не спрятаться в бытовом, не откупиться рутиной, не отойти “на потом”, потому что “потом” уже стало частью этого языка.

Я сел на край кровати, не включая свет, и вдруг заметил, что собственное дыхание стало совпадать с тем самым ритмом курсора, хотя курсора уже не было. Это было самое страшное: ритм перенёсся внутрь. Я попытался дышать иначе – глубже, быстрее, как угодно, – и на секунду получилось, а потом тело снова вернулось в чужой такт, будто такт оказался удобнее. Привычка. Текст стал привычкой.

Я достал телефон и хотел написать Арине, что это выходит за рамки “структуры” и “артефакта”, что это уже контакт, но пальцы остановились. Как только я вовлеку её снова, я сделаю её свидетелем ещё раз, уже не по её выбору. И в этом была моя последняя честность: я не хотел тащить человека в коридор только потому, что мне страшно идти одному.

В темноте я услышал, как где-то в системнике, который я вроде бы выключил, тихо щёлкнуло реле, как будто внутри машины кто-то перелистнул страницу. Я замер, сердце ухнуло вниз, и в этот миг, на границе слуха, шёпот сложился в почти понятную интонацию – не слово, а обещание: ты всё равно вернёшься.

Я не ответил. Я просто сидел и слушал, чувствуя, как моё “нет” становится хрупким, как тонкая стенка между мной и коридором. И где-то в этой хрупкости, глубоко и стыдно, уже жила мысль, которая звучала не как капитуляция, а как правда: если текст смотрит, значит, я тоже могу научиться смотреть в ответ.

Глава 4. «Побочный эффект».

Всё началось с того, что я не мог найти кофе. Не в привычном месте, не в новом, не в любом, где я обычно держал эти вещи. Это не было критично – я привык к утренней неразберихе, когда голова не хочет срабатывать, а тело только с усилием заполняет каждое действие. Но тогда, в тот момент, я застыл на кухне, держа пустую кружку, и вдруг почувствовал, как странно тянет меня вглубь пространства: я не мог понять, куда делся кофе, как будто сам предмет выскользнул из моей реальности.

Я пытался рационализировать. Сначала подумал, что просто не помню, куда положил упаковку, затем – что, возможно, не заправил кофемашину после прошлого раза. Но эти мысли тут же сталкивались с реальностью, которая начинала казаться нестройной. Я проверил шкафы, я открыл холодильник, где, очевидно, ничего не могло быть. И вдруг это ощущение, что время «выходит» из привычного хода, стало гораздо ярче. Как если бы я потерял несколько минут, не заметив этого.

Время не должно было вести себя так. Это не могло быть просто забывчивостью. Обычно мои утренние расстройства ограничивались недосыпом, недоеданием или очередной дозой стимуляторов. Я часто перекрываю тревогу капсулой, но сейчас в теле что-то начало ломаться – не физически, а как-то внутренно. Это было не просто ощущение опоздания, а полное недоразумение, как будто реальность немного смещена.

Я пощупал виски и подумал, что, возможно, я подслинялся на стереотипы. Не могу найти кофе – значит, мне нужно на дозу. Это может быть просто усталость. Недосып. Переживание последних недель. Но мысли всё время возвращались к тому, что кое-что происходит не так. Я повернулся к экрану, чтобы посмотреть время, и осознал, что не помню, когда я ставил будильник. Я взглянул на монитор. 8:31. Это было странно. Примерно в два часа ночи я проверял экран – было уже поздно, и я хотел успеть отдохнуть. Но теперь время казалось не только сбитым, оно висело в воздухе, в полной неопределенности.

Я наклонился к своему компьютеру и включил терминал. Это было просто привычкой: запустить проверку, чтобы сделать первый шаг в “реальности”. Я открыл один из старых архивов, просто чтобы почувствовать этот физический отклик, который я всегда получал от экрана. Могу ли я контролировать, что происходит вокруг? Это был ритуал.

Терминал открылся быстро, как всегда, и, как всегда, я ожидал увидеть информацию о текущих задачах. Но вместо этого на экране промелькнул фрагмент текста. Я не вводил его, я не вызывал. Это была та самая строка, которая пришла ко мне в прошлом файле, когда я ещё не осознавал, что что-то началось. Только сейчас она изменилась. Легко. Без всякого объяснения. “OPEN IS CONSENT”. Строка заменилась на “OPEN IS NOT CONSENT”.

Это было не просто изменение – это было вмешательство. Я знал, что ничего не менял в этих строках, что код не мог сам генерировать такую ошибку. Это была не ошибка, а фрагмент, живущий собственной жизнью. Я стоял, глядя на экран, как если бы это был не просто текст, а существо, которое оставило свой след в моём пространстве. Я ощутил, как по спине пробежала дрожь. Шум в комнате, неяркий, но ощутимый, поднялся в несколько частот, как старый динамик, который не может найти свою настройку.

Я отключил монитор и снова задал себе вопрос: “Что это? Психосоматика? Стимуляторы?” Я понимал, что это был слишком простой ответ. Если бы всё было так просто, я бы не чувствовал, что мир, вокруг меня, постепенно начинает трещать по швам. Тело было на месте, мысли – тоже. Но они начали работать не как симфония, а как хрупкая, тронувшаяся система, в которой кто-то пытался подстроить новую волну в ритм. Кто-то был внутри.

Не в теле. Не в голове. Я думал, что они не могут быть не связанными, но именно в этот момент я почувствовал, как всё это оседает на уровне быта. На уровне деталей. Я заметил, как какой-то предмет лежит не там, где он должен быть. Это было не страшно. Это было просто неестественно. У окна стояла чашка. Я её помнил. Но теперь её не было там, а была на столе. И это была не случайность. Я точно знал, где её оставил. Внутреннее сопротивление возникло от самой мысль о том, что что-то может «плавать» в этих мелочах.

Я попытался объяснить это себе, как обычно. Это могла быть моя усталость, нехватка сна или переживания последних дней. Но в момент, когда я открыл окно, чтобы вдохнуть, воздух в комнате стал настолько тяжёлым, что я почувствовал как-то задержку между вдохом и выдохом. И если бы этого было достаточно, чтобы сказать себе: “ты просто утомлён”, я бы успокоился. Но я понял, что проблема не в этом.

Шум в проводах, который я часто не замечал, теперь стал сливать с реальностью, с ощущением, что у меня есть слабая связь с сетью. Это был не фоновый шум, который просто идёт в офисах, это была сеть, которая была уже не снаружи, а внутри. Я слушал её, словно это был океан, шедший не по проводам, а по мне. Чувство фрагментированности усилилось.

Я думал, что переживаю просто из-за всего, что происходит, и решил сосредоточиться. Посмотрел на монитор снова и открыл код. Всё шло ровно. Без ошибок. Но ощущение того, что кто-то во мне уже читал мои действия, что я сам стал частью этих команд, стало мучить. Я пытался прокачать ум и выйти из этого состояния. Вдох, выдох, попытка рационализировать. Я чувствовал, как часть меня понимает, что я нахожу в нём что-то чуждое. Я устал. Реальность сдвинулась, и я начал чувствовать, как поверхность начинает поглощать меня.

Это ощущение не было психологическим, но в тот момент я знал, что мои следующие шаги будут не в этих привычных путях, которые я знал. И я понимал, что они будут другими. Вопрос был только один: кто мне нужен для этого перехода? Психолог, как я раньше думал, не мог решить эту задачу. Я знал, что мне нужен кто-то другой. Лингвист. Кто-то, кто умеет работать с языком, который меня уже изменял.

Я решил, что нужно делать, и это решение пришло не сразу. Я не мог быть уверен, что мне не снится всё, что происходит, хотя я уже знал, что нет ни одной крупицы реальности, которая не тянула бы меня в эту петлю. Но даже если всё это было просто игрой разума, я не мог перестать. Я не мог забыть момент, когда фраза в файле изменилась сама. Я пытался это объяснить себе как случайность или ошибку, но разум не был готов это принять. И мысль о том, что я мог просто поддаться этому, казалась слабостью.

Я не был готов верить в этот побочный эффект, но и не мог продолжать в том же ритме. Чувствовал, что у меня больше нет возможности обманывать себя, даже если захочу. В голове осталась только одна идея, которая растянулась до размеров катастрофы: мне нужно было быть готовым к тому, что произойдёт не в коде, а в языке. Это не было нормально. Строки менялись, а я стоял и наблюдал, как они трансформируются в нечто, что я уже не мог контролировать. Я мог не поверить в это, но текст двигался сам, и эта независимость от меня заставляла меня не просто беспокоиться, а чувствовать, как корни реальности начинают ползти в меня, меняя моё восприятие.

Я встал и прошёлся по комнате, размышляя. Приручить это, оседлать – нельзя. Я пытался рационализировать, думал о стимуляторах, о недосыпе, об усталости. В последнее время я почти не спал. Жил по ночам, занимаясь анализом, работая на компьютере, с экрана которого всё складывалось в жуткую мозаику. В голове было туго от этих мыслей, переполненных застарелыми кодами и пустыми фразами. И каждый раз, когда я пытался организовать пространство, вернуть себе привычный порядок, я чувствовал этот внутренний сдвиг, как легкую вибрацию в теле. Ощущение, будто я не стою, а висну где-то между слоями реальности. Так бывает, когда ты начинаешь ловить себя на том, что не можешь больше остановиться. И когда ловишь себя на мысли, что не просто становишься частью системы, а её носителем. Это не было чем-то контролируемым.