Здравствуй, Карлыган!

– Ну сготовь, и мы не откажемся.

– Риф, пойдем со мной в кладовку, я мышей боюсь – уже в кладовке рассказала – Два года была замужем. Разошлись. Не рожала. Так будто ладная. Правда? Может он был виноват. В детдоме девчонки балованные. Ты уже парень. Побаловался с ними?

Мне обидно за наших девочек. Все они хорошие.

– Не надо, Айша так про них говорить. Все они хорошие.

– Обиделся? Ну, не буду. Ляпнула, дура. Идем. Взяла все.

В сенцах летняя кухня, на керосинке готовят.

– Не настоящая – шепнула мне Айша, сделав округлое движение перед своим животом и кивнула на дверь комнаты – у ней это уже третья беременность, и каждый раз впустую, исчезает.

Смотрю на Айшу в недоуменье. Поясняет:

– Это у ней болазит. А Ахмеда дурачит, мол, нечистая крадет. Вот увидишь, как нечистую гонят.

Пришла Суляй. На земляной пол сенцев, у порога в комнату вывалила с узелка пучок сена, пошептала над ним, взяла щепотку соли, пошептала и над солью, подожгла. Сено тлеет, чадит, соль потрескивает. Суляй настежь открыла дверь в комнату и шептала до тех пор, пока у порога остался только пепел.

Ахмед вернулся через три дня и порадовал меня:

– С работой все улажено. Для начала поедешь в командировку за Волгу. Вот командировочное удостоверение, проездной билет до Вольска. На тот берег лодкой. Дальше придется пешком до села Криволучье. Задание такое. В Криволучье найдешь местного жителя Сергея Гарина. Запомни хорошенько: Сергей Гарин. Ему и предъявишь свое командировочное. И все. Он тебя сведет к Ахметжану Тукаю.

– К Тукаю?

– Ну да, к тому самому. Ты его знаешь. Слушай дальше. Вот два пакета – важные документы. Береги, как зеницу ока. Чтоб было надежно, мы их вот куда – Ахмед сам вложил пакеты под прокладки яловых сапог, подаренных мне – Передашь лично Тукаю. Вот так. И назад ко мне. Вот тебе на расходы – подал мне четыре пятирублевых бумажки.

С деньгами до сих пор я дела не имел, слышал когда-то про миллионы рублей, а тут 20 рублей.

– Это в счет зарплаты? Я же, Ахмед, не знаю, что сколько стоит. Сколько стоит фунт хлеба или вот эти сапоги?

– Где как. В депо, к примеру, слесарю платят 50 рублей в месяц. Насчет зарплаты потом, как вернешься. Пока тебе этого хватит. Лишнее не трать. Присмотрись, что почем люди покупают. Ну, топай на поезд. Счастливого пути.

В село Сулан пришел на заходе солнца. Пошли стада. Почти в каждый двор заходят коровы, по несколько овец. Богато живут. Избы бревенчатые, крытые соломой или тесом. Лучше Карлыганских. Иду по улице. Впереди меня не спеша идут трое женщин, поют:

Милый мой по Волге плавал, Волга матушка-река.

Утонул где что ли, дьявол. Заливные берега.

Обгоняю их. Окликнули:

– Что ж, малый, не здороваешься?

– Я не здешний.

– Со Сланца, рудника, поди? А мы вот Машу нашу за вашего парня просватали. Погодь. Мы тебя так не отпустим. Надо кружку браги выпить за здоровье молодых. Иван, – обратилась к мужику, стоявшему у калитки ближнего двора – у тебя непочатый кувшин под лавкой. Сама видела.

– Домой. Домой пора. Коровы уже пришли со стада.

– Да мы и так домой. Молодца вот угости, Иван.

Зашли в избу. Иван из кувшина в черепяные чаши разлил брагу.

– Да нам бы уж не надо, Иван.

– Последний кувшин. Не свиньям же выливать.

Иду по полевой дороге. Вблизи с обоих сторон дороги озимые, а дальше справа туман. Рассчитываю засветло добраться до Криволучья. Оно уже видно километров в пяти впереди. Туман все ближе к дороге и уже темнеет. И вдруг как-то оказалось, что не вижу ничего дальше пяти шагов. Иду наугад. Кажется, иду долго, а села все еще нет. Справа несколько раз тявкнула собака. Иду туда. Слабо замерцал впереди огонек. Крутой спуск. Продираясь через кустарник вышел к речке, а огоньки по ту сторону. Как же так? Криволучье-то должно быть на этом берегу. Брага сбила с пути? Чтоб зря не блудить, переночевал в кустах. На рассвете продрогши ясно увидел свет на том берегу. Парнишка поит лошадь.

– Как называется это село?

– Знамо Прокопная Лука. А ты что с неба свалился?

– А Криволучье?

– Не видишь, что ли? Вот оно.

У Сергея Гарина оказался и Ахметжан Тукай.

Летом восемнадцатого в Карлыган пришел седой, по-городскому одетый старик. Идет мимо нашего двора. На бревнах перед нашей избой сидят дед Нужа и дедушка Ибрагим. Прохожий, не останавливаясь, поздоровался:

– Ассаламу алейкум!

– Ваалейкум салам! – разом ответили деды.

Дедушка, похоже, узнав прохожего, поднялся навстречу:

– Ба! Хаджа! Еще раз салам тебе, хаджа. Я – Ибрагим Нади. Помните ли? Это дом моего зятя, значит и мой дом. Прошу к нам в гости.

– Ибрагим? Да, да. Много вас было, не припоминаю – сели на бревне – охотно принимаю приглашение. Кстати, и отдохнуть мне надо.

– Юсуф Хаджа Дебердиев, хозяин фабрики, где я работал – пояснил дедушка деду Нуже.

– Был хозяин фабрики – усмехнулся Хаджа – а теперь вот мой хозяин – погладил рукой свой посох – Туган бак да шукур ит, югары бак да фикир ит. Смотри вниз и будь доволен, смотри вверх и поразмысли.

Пред нашим двором остановилась пароконная подвода. На телеге сидят только двое, груза нет, лошадь потная, видно после быстрой езды. С телеги сошел молодой человек в полувоенной форме. Подошел к сидящим на бревне, поприветствовал:

– Ассаламу алейкум!

– Ва алейкум салам!

– Ахметжан Тукай, из Ревкома – представился приезжий и к Юсуфу – Нехорошо так, уважаемый Хаджа. Ушли, не рассчитавшись с долгами.

– Извините. Я вас первый раз вижу. О каких долгах речь?

– Контрибуция – сказал Тукай. Вытащил из нагрудного кармана книжечку, не выпуская ее из рук, сунул под нос Ходже – Короче говоря, садись – одной рукой показал на телегу, другой потрогал на ремне кобуру с наганом – Остальное выясним там, в Ревкоме.

Юсуф растерянно попрощался со стариками, сел в телегу. С тем уехали.

Спустя некоторое время после того, Ахметжана Тукая, связанного вожжами привезли в Лопатино Суляевские мужики, сдали в милицию. В Суляевке Тукай, угрожая наганом, заставил нескольких мужиков уплатить «контрибуцию». Но там, в Суляевке, нашлись мужики, раскусившие Тукая. В марте двадцатого карлыганцы увидели Тукая в банде Попова. Возчик, который увез из Карлыгана Юсуфа Хаджу вместе с Тукаем, потом рассказывал, что Тукай, не доезжая Савкина отобрал у Юсуфа кошелек, высадил, оставил в поле. Из Савкина отпустил и «мобилизованного» возчика, а сам остался там.

В пакетах, переданных мной Тукаю, оказались чистые бланки конских паспортов с печатями.

– Порядок – засмеялся Тукай – Масть вороная, грива направо. Заполним сами, с натуры. Топай назад.

Когда я вернулся в Петровск, в первую очередь направился было в Уком комсомола, где работали тогда Исмай Абузяров и Вася Буртаев, но, не дойдя до УКома, вернулся. Нет. Не скажу про конские паспорта ни Исаю, ни Васе. Ведь Ахмед Злобин собственно мне ничего плохого не сделал. Иду к Ахмеду. Не дойдя до железного моста, останавливаюсь. Нельзя это дело так оставить. Ведь я поклялся сам себе ни когда не сходить с ленинского пути. Иду в УКом с твердым намерением рассказать Васе Буртаеву про шайку конокрадов. Зашел к Васе.

– Ты из Карлыгана, Риф? По какому делу в городе?

– В Карлыгане не нашел дела и здесь без дела болтаюсь.

– Не ладно – нахмурился Вася – Закир-абы знает об этом?

– Он считает, что я в городе устроился на работу.

Вася задумася. И я молчу. Сообщать ему про конские паспорта раздумал. Жалко Ахмеда, жена его, Лятюк, больная. И Айша сестра ведь Ахмеду.

– Вот что, Риф, – говорит Вася – Иди в Карлыган. Найдется дело в своей семье. Я твердо обещаю тебе направить тебя на учебу. Есть такая возможность.

У меня комок в горле. Дело не в учебе, не про учебу я тогда думал, дорог мне дружеский совет.

– Иду в Карлыган – сказал я Злобину. Разулся, отложил в сторону сапоги.

– Понятно. Ну что ж, дело твое. Парень ты не глупый. Понимаешь, что у Тукая В Карлыгане есть уши и глаза. А сапоги надевай. Сапоги тут ни при чем.

В сапоги все же обулся. Перед уходом у Ахмеда встретил Мухтара Сайфи, младшего брата Лятюк. В детстве Мухтар играл в куклы вместе с девочками, за что его прозвали Заламбай.

В Карлыган не посмел зайти в новых яловых сапогах. Мне казалось весь Карлыган спросит: откуда такие? Разулся за околицей, завернул сапоги в куртку, зашел в село босой.

Артелью в 6 человек – Закир Плясай, Халим Нужа, Гиняй Муртазин, сестра Гиняя Каукау, Масура Шабаева и я, с месяц работали у сокурских мужиков на уборке сена и еще с месяц так же на жатве. Плата натурой: десятая копна, десятый сноп. Хоть на себе таскай в Карлыган эти копны и снопы. Но нашлись покупатели из Саратова, продали. Заработок оказался, кроме хозяйских харчей, по 150 рублей на работника. Каукау была старшая из нас. Рослая, стройная и добрая. Незамужняя.

– Женись на ней – как-то я сказал Закиру.

– Что ты – возразил Закир – Разве я девушку себе не найду.

Вон, оказывается почему перезрелая Каукау в девках. Случай в роще Мечетной ей помешал.

Вернулись в Карлыган с тем, чтобы в Сокур еще раз прийти на молотьбу, но не пришлось.

В конце августа мы, несколько парней и девушек, сидели в читальне. Это в школе. Почитали газеты, в лампе кончился керосин, но и так светло. Здесь же и Масуда Шабаева, и Зифа Хайрова. В другом углу еще при лампе сидят секретарь комячейки Алимбек Какак, председатель сельсовета Яхия Яфаров, студент комуниверситета Ризван Абдрахманов, приехавший на побывку из Казани, Васил Сунчали, приехавший так же на побывку из Питера и отец, о чем-то ведут свой разговор. Негромко щелкнул выстрел. Васил, схватившись за голову, отскочил от окна. Ризван задул лампу.

– Ты ранен? – Подбежал к Василу Какак.

– Кажется нет, чем-то щелкнуло по виску.

– Я ранен – сказал отец, прижав руку к плечу.

Сделали отцу перевязку. Рана в плечо на влет. Хади Сунчали вызвался отвезти отца в Лопатинскую больницу. Хади недавно судился со своим старшим братом Хафизом, как батрак с кулаком. Суд присудил Хади хуторскую избу и лошадь трехлетку. Избу Хади продал сельсовету, потому что ему скоро идти в армию, избу некому оставить. Лошадь пока у него. Вот эту лошадь Ходи запряг в телегу. То ли под сиделкой или хомутиной колючка оказалась, то ли по другой какой причине, а только плохо еще обученная лошадь с места рванула в галоп. Телега с передка соскочила, осталась, а Хади, уцепившись за вожжи, волочится за передком. Левая оглобля вылезла из гужа. Дуга подпрыгивает у лошади на спине, пуще пугая ее. Лошадь свернула в переулок. Я через задворки наперерез. Прыжком бросился, повис у нее на шее, каблуком стукнул по ее коленной чашечке. Трехлетка, всхрапнув, остановилась. Держа под уздцы, поглаживаю ей шею. Подскочил к Хади Масуд Сунчали. Вожжи врезались Хади в запястья. Масут разрезал вожжи перочинным ножичком. Лицо Хади в крови, верхняя губа рассечена. Отца и Хади в Лопатинскую больницу привез я. Положили в больницу. У коновязи в больнице встретился Маркелов, секретарь Лопатинского райкома комсомола.

– За тобой милицию посылать? Срок путевки истекает.

– Какой такой путевки?

– Вызов получил? Две недели назад почти выслал.

– Никакой почты не получал.

– Пошли в Райком.

Оказывается Вася Буртаев прислал путевку для меня в Казанский рабфак. Срок явки первого сентября.

На обратном пути на опушке Переднего леса накосил отаву. Пошел дождь. Дружный. Быстро пройдет. Сел переждать под телегой, груженой отавой вровень с наклесками. Из лесу выбежали несколько женщин. Двое полезли ко мне под телегу. Остальные, укрывшись мешками, шлепая босыми ногами по лужам, побежали по дороге на Полчаниновку. Рядом со мной Настя Гутаркина. Она меня не узнала. Я напомнил ей как мы вместе катались на карусели.

– Ой, ну кто бы подумал. Помню еще однажды на мельнице у нас был. Эх ты! – у ней тоже на плечах пустой мешок. Видно пришли орех собирать, да дождь помешал. Одним краем мешка и меня укрыла, а руку так и оставила у меня на плече – Что ж не приходишь проведать старых друзей?

– Я в Казань поеду – похвастал я.

– Ну, вот и приходи, пока не уехал. Приходи завтра в наш сад.

К чему говорить о том, о чем каждый знает лучше, каждый по себе. На следующий день утром рано я пришел в сад Гутаркиных. Женщины выгоняют в стадо коров. И среди тех женщин Настя. Прутиком выгоняет корову. Рядом, а меня у плетня не замечает.

– Ну иди, чего стоишь?

Мне это или корове? Повернулась, ушла. Не к Гутаркиным. Зашла в калитку Колояровых. Так она замужем – понял я.