Вот и позвала ее как-то такая же незамужняя, но ищущая подруга за компанию встретиться с тоже свободным, не молоденьким уже, кавалером, вроде как одна стесняется. Любе что – конец лета, белоснежное трикотажное платье, сшитое из китайских кальсон волшебницей-портнихой (времена советские, голь на выдумку хитра), оттеняет загар, делая ее зрительно еще стройнее. Кавалер не для нее, но как знать, может, у него есть друг, и вообще надо ловить момент, пока сорок восьмой размер, достигнутый путем жесточайших самолишений, снова не превратился в пятьдесят четвертый.
Он врач, диагност, делает УЗИ органов малого таза. Повод несколько пикантный, но это как подать. Приглашены женщины к концу рабочего дня, причем, свидание назначено не в поликлинике, то есть не в госучреждении, а в кооперативном кабинете, коего вышеупомянутый мужчина является хозяином. Не тяп-ляп, а практически бизнесмен, оказавшийся в авангарде нарождающегося строя, который грядет на смену социалистического.
Итак, перед нами медицинский кабинет, в котором журнальный стол сервирован бутылкой сухого вина и фруктами; вино, якобы, для того, чтобы сделать УЗИ как положено – на полный мочевой пузырь, а чем его наполнить – какая разница. Тем более, что нужно время, чтобы жидкость всосалась, так что впереди целый вечер. Главная претендентка, покрытая красными пятнами, двух слов связать не может, в то время как приглашенная Люба знай похохатывает в ответ на шутки кавалера, который в лучах удвоенного женского внимания расцветает все ярче.
Мужчина тоже, как и Люба, дистрофией не страдает, но удерживается на той зыбкой границе, до которой толстым назвать еще нельзя. У него все на границе – не лысый, но вот-вот необратимый процесс начнется, не урод, но и красавцем назвать язык не поворачивается, не бедный, но сказать, что денег куры не клюют, тоже невозможно. В общем, нужна женская рука, чтобы направить, куда следует. Развелся недавно, алименты платит – это минус. Не уклоняется – это плюс, значит, надежный, можно положиться. Это Люба про себя все отмечает, так, чисто машинально, чтобы с подругой потом все это дело обсудить, не для себя же.
А подруга что-то опьянела, затосковала, то ей позвонить надо, то выйти на минутку. Ничего страшного, верная Люба на посту, не даст мужчине скучать в одиночестве в ее отсутствие. И Любины короткие взгляды, как стрелы, жалят парня все чаще и глубже, а ее смех вызывает волнение, которое, он уж думал, не способен испытывать. Вечер продолжается, вино струится по емкостям (два стакана и чайная чашка, увы, что уж было в кабинете), анекдоты про медицину на грани приличия с его стороны, Люба тоже не ударяет в грязь лицом, за словом в карман не лезет, но самое главное – скалит свои ровные зубы в ответ на его остроты, и сам процесс ультразвукового исследования органов малого таза только усугубляет веселье расшалившихся врача и пациентки (подруге УЗИ уже не нужно, передумала).
На свадьбе Люба была трогательно мила, всплакнула, когда жених надел ей на палец колечко, гости, тоже растроганные, поздравили молодых, и даже та самая подруга, увидев Любины слезы, простила ее за невольное предательство: что ж, всякое в жизни бывает. После свадьбы Любин хлебосольный дом (комната в общежитии для аспирантов) был открыт для всех – так стремилась она поделиться своим счастьем, выплескивающимся через край.
Жизнь продолжалась. Через год молодые были уже в другой фазе своего житья-бытья. Люба забросила диссертацию, искала, где бы взять денег на покупку своего (их с мужем) жилья, а заодно – работу для супруга, потому что его кооператив накрылся медным тазом, и рассылала его резюме (новое слово для того времени) в разные иностранные компании, торгующие медпрепаратами. Внешне Люба изменилась: к ней снова вернулся пятьдесят четвертый размер, одышка и воспоминания о том, что когда-то ее приглашали в Дом моделей демонстрировать одежду сорок шестого (или сорок восьмого? Точно уже не помнила) размера.
Муж ее тоже теперь выглядел по-другому. Она и сама удивлялась, как этот мужчина умудрился всего за несколько месяцев поправиться так, что на его живот стала налезать одежда только из магазина «Богатырь». Она спросила, как ему удавалось год назад держать нормальный вес. И он рассказал, что когда от него ушла жена, он понял, что надо меняться. Но как? У него в отключенном холодильнике не было ничего, кроме банок с морской капустой, которую он терпеть не мог. Когда он испытывал чувство голода, он вспоминал о морской капусте, и если его при этом тошнило, то, значит, нужно было еще потерпеть. И только когда он начинал думать о морской капусте с некоторым интересом, то открывал консервную банку и ел.
В тот месяц она с ним и познакомилась.
10.11.11
Таракан
Все восемьдесят человек явились ровно в двенадцать на ночной марафон, объявленный заезжим светилом, смогшим приехать только на трое суток из шести, а потому предложившим работать по ночам. Организатору, амбициозной даме за сорок, этот вариант не нравился, но пришлось согласиться, уж больно хотелось посмотреть на работу этого экзистенциального психотерапевта. Все остальные ведущие недельного психологического интенсива, проходившего на загородной базе, вели свои тренинги днем, на общих основаниях, по три часа, честно конкурируя друг с другом за клиента. Этот же, сплюсовав часы, поставил расписание своей группы на ночь с двенадцати до шести утра, разом обойдя всех конкурентов и получив аудиторию интенсива в полном составе, включая ведущих. Примадонна!
Дама-организатор поджала губы, предчувствуя последствия ночного марафона: невыспавшиеся участники либо завтра проспят дообеденные занятия, либо придут и будут отсыпаться на них. С другой стороны – зато не напьются, все равно ночью никто не спит, втихушку потягивают пивко в баре или отрываются на дискотеке. А сегодня даже на дискотеку не пошли – так заинтриговал всех предложенный ночной формат. Короче, надо присмотреться к этому гусю лапчатому, экзистенциальному психотерапевту…
Зал не просто был полон, а буквально лопался, будучи не рассчитан на такое количество народу. Звезда сидел в центре с непроницаемым лицом, дожидаясь, когда смолкнет гул, но люди все прибывали, теснились, двигались, уступая друг другу сантиметры места; через головы передавали стулья, приносимые из других аудиторий, уже стали подтаскивать пластиковые кресла из летнего кафе. Наконец звезда встал и произнес: «Жаль, что меня сейчас не видит моя мама. Она бы стала свидетелем моей славы». Дама-организатор, севшая слегка на отшибе для удобства контроля, хмыкнула про себя, сознавая, что на самом-то деле это слава ее, а он всего лишь пешка в ее игре, легко заменимая, если что.
Потом ведущий предложил выйти в центр двадцати желающим участникам и организовать внутренний круг, и самые прыткие, ломая стулья и ноги, ринулись вперед. Пересчитав их, психотерапевт сказал, что не все люди такие активные, есть и более сдержанные, пусть у них тоже будет шанс. Подождал, пока выйдут еще три тормоза и займут места во внутреннем круге. Остальным велел наблюдать молча, предупредив, что в конце тренинга у них будет пятнадцать минут на то, чтобы поделиться чувствами по поводу происходящего. И понеслось…
Лариска, конечно же, оказалась в центре круга одна из первых. Она пришла в психологию из шоубизнеса и сейчас в свои тридцать лет снова была студенткой второго высшего – на этот раз психфака. На занятиях по диагностике подтвердилось, что она обладает истероидным складом характера, это задело ее немного (в жизни ее часто обзывали истеричкой), но она успокоила себя тем, что в обрамлении высокого интеллекта истероидность становится не недостатком, а достоинством – сопровождается яркостью, эффектностью, привлекательностью. Она и здесь, в этом кругу, выделялась из всех – рослая, видная, ухоженная, одетая со вкусом и дорого.
На самом деле Лариска переживала не лучшие времена, и ее дорогая одежда была остатками былой роскоши. Бывший муж, продюсер канала, на котором она работала, прикрыл лавочку, пообещав, что в этом городе дорога в эфир ей навсегда закрыта. Ужасно противно вспоминать здесь, на тренинге, их последнюю встречу. Накануне он открыл своим ключом ее оставленную им ради ребенка квартиру, изрезал и сжег три ее шубы (тоже подаренные им), самой ее дома, к счастью, не было. А когда они все же встретились, бывший муж пригрозил, что она еще приползет к нему с повинной. За что? Да уж понятно за что: женщине с такой внешностью в шоубизнесе всегда есть за что быть виноватой.
Лариска и помалкивала бы от стыда о своей актуальной ситуации, но раз уж пришла на такое мероприятие, как психотерапевтическая группа, да еще вышла в центр – какое вышла, вылезла, выскочила, расталкивая конкурентов! – так уж будь добра, говори о важном. А это и было самое важное: как жить дальше, кем работать, на что жить? Сейчас лето, тепло, весело, а что потом? Это здесь она яркая, красивая и талантливая, это здесь она может изображать беззаботность и флиртовать направо-налево, а что будет, когда придет осень?
И Лариска молча сидела, повесив свою обесцвеченную голову, пока к ней не обратился этот докучливый ведущий, доведший до слез уже несколько участников внутреннего круга всего лишь одним-двумя меткими вопросами, вскрывающими как раз то самое, о чем хочется молчать:
– Какое несчастье тебя сюда привело?
Вот оно, то самое слово, точно называющее ее состояние, – несчастье. И Лариска разревелась, по-детски пуская слюну и размазывая по щекам макияж, такая же яркая в своем безобразии, как и в привлекательности. Икая и отсмаркиваясь, рассказала о бывшем муже, что ненавидит этого гада, что он в ответе за тех, кого приручил, что он отец, а потому должен… Что у нее вся жизнь насмарку, а она не старая и еще могла бы… Что она отдала ему самое дорогое, принесла в жертву и швырнула к его ногам… В общем, шлюзы прорвало, и из Ларискиных уст лился классический текст зависимой женщины, оставшийся без мужа и денег с ребенком на руках, и она никак не могла остановиться.
– Хорошо, я буду с тобой работать завтра, если принесешь на тренинг таракана.
– Таракана?
– Таракана.
– Где ж я его возьму?
– Это не моя забота. Принесешь таракана – буду работать, нет – не обессудь.
Таракана. Зачем он ему? Все восемьдесят участников загалдели, обсуждая странное предложение ведущего, рейтинг которого поднялся еще выше. При чем тут таракан вообще? Ну да, Лариска заколебала своими сиротскими песнями, хоть и жалко ее. Ну да, положение ее не ахти, но она, хоть и с ребенком, однако такая оторва, что окрутит еще какого-нибудь спонсора. Но вообще дела ее – полная безнадега, ее бывший не даст ей жизни, и сделать здесь ничего нельзя, хоть психотерапевт и звезда. И где этого чертова таракана брать, перевелись они почему-то, подевались неизвестно куда. Если разве в столовке какой-нибудь еще остались, надо позвонить в город, пусть кто-нибудь заморочится, отыщет таракана и привезет сюда, на базу, надо так надо, чего ж не помочь женщине, если есть возможность…
Таракана искали сутки всем миром. Нет их – и все! Никто не знает куда, никто не знает почему, но эти твари, пережившие динозавров, не боящиеся радиации, пожирающие объедки, технику, обои, цемент, почему-то исчезли. Типа, спугнули их высокочастотные излучения мобильников и микроволновок. А может, еще что-то, почуяли надвигающийся катаклизм – конец света, например. За завтраком дама-организатор, испуская молнии праведного гнева, рассказывала, как к ней в ее номер люкс в седьмом часу утра вломились участники в измененке и спрашивали, нет ли тараканов. «Тараканы в голове у ведущего!» – гремела она в узком кругу приближенных, и этот узкий круг из-за громкости ее голоса расширился до величины интенсива. Тараканы не тараканы, но что-то в его голове есть, и до вечера все томились в ожидании, зачем светилу понадобился таракан.
В двенадцать ночи все были на своих местах. Разрумянившаяся Лариска сидела потупив глаза. Светило не стал томить прелюдиями:
– Принесла таракана?
– Нет.
– Ну, на нет и суда нет. Я предупреждал.
– Да нет тараканов нигде, мы, честно, обыскались. Домой родственникам, друзьям звонили, просили в столовку сходить поискать – нету, вымерли все. Что делать-то теперь?
И среди всеобщего молчания, которое из заинтригованного уже начало превращаться в зловещее, послышался чей-то голос: «Есть!» Через головы от двери к центру пошла коробочка, передаваемая множеством рук.
Есть таракан. Лариска осторожно приоткрыла коробок, настолько, чтобы, с одной стороны, не упустить драгоценную добычу, с другой – не дай Бог не прикоснуться к содержимому, таракан все-таки, гадость какая! Но вместо рыжего усатого с полосатым брюхом мерзкого насекомого в коробке оказался какой-то лесной жук, похожий на таракана, но явно не таракан. Лариска виновато подняла глаза на ведущего: говорить – не говорить?
– Это не таракан!
– А кто?
– Жук какой-то.
Вот дура! Аудитория вдохнула и шумно выдохнула в справедливой ярости: парились из-за этой дуры сутки, а ее за язык тянут, подумаешь, эксперт! Помалкивала бы, глядишь, подмену бы никто и не заметил, будет, что ли, ведущий проверять, настоящий таракан или нет! Лариска сама уже опомнилась, втянула голову в плечи, сообразила, что лишила народ зрелища.
Но ведущий, видимо, оценил Ларискину честность и махнул рукой на то, что таракан ненастоящий.
– Ладно, пойдет такой. Скажи ему все, что вчера собиралась.
– В смысле?
– Ну, про отданные лучшие годы, про то, что ты в ответе за тех, кого приручил, и про все остальное.
– Кому? Таракану, что ли?
– Ну да.
– Так это же таракан! Он не понимает ничего!
В зале висела тишина.
– О, Господи, ну я и дура! А я столько времени распинаюсь, все пытаюсь что-то объяснить, донести, доказать…
– Что будешь с ним делать?
– Не знаю… Раньше, до сегодняшнего дня, раздавила бы, а теперь, когда его столько народу искало, старалось для меня – отпущу на свободу, пусть ползет по своим делам.