По бортовому хронометру наступило темное время суток, но заснуть Бой-Баба не могла. Обрывки мыслей мельтешили в мозгу: в часы бессонницы никогда не лезет в голову хорошее, но всегда – плохое, беспокойное.
Вот и теперь: память гоняла по кругу их вылазку на транспортере: как сели, как поехали, Питер Маленький остался в машине, они с Живых вылезли, пошли… набрели на пораженного… За стеклом шлема – воспаленные глаза, пунцовые от жара губы. Как тащили обратно. Питер ломается, как красна девица…
Какая-то мысль занозила, невнятная, недодуманная: что-то там было. В глазках Рашида… как он смотрел на раненого… сейчас не могла вспомнить, но чувство не проходило. Бой-Баба приподнялась на локте, нащупала на прикрученном к полу стуле сложенную по уставу одежду, сунула руку в прорезь нагрудного кармана. Достала карту памяти.
Покрутила в руках, подумала. Лежать – бесполезно, все равно не уснет. Бой-Баба встала, потянулась в ящик стола за планшеткой, сунула в щель карту памяти. Включила.
Зажегшийся экранчик тускло осветил отсек. Она попыталась открыть файл с данными чипа раненого поселенца, но прибор выдавал ошибку. Наверное, нужен специальный сканер, вроде тех, что стоят в поликлиниках и полицейских участках.
Тадефи, вспомнила Бой-Баба. Она студентка медучилища. Она должна знать, как открыть этот дурацкий файл.
Бой-Баба зажала карту памяти в руке, поднялась, и как была, в застиранной трикотажной пижаме с пузырями на коленях, выскользнула в коридор. Ковровое покрытие грело клонированную кожу босых ног: как и обещали в больнице, чувствительность потихоньку возвращалась.
Третий отсек слева. Она поколебалась и постучала.
– Тадефи? Ты спишь?
Никто не ответил. Она прислушалась. За дверью шебуршало. Она постучала еще раз.
– Тадефи, впусти, пожалуйста!
Дверь приоткрылась. Высунулась взлохмаченная грива Живых.
– Ты чего?
Вот дьявол. Хоть провались сквозь землю.
– Нет, ничего, я пойду, до завтра терпит. – Бочком-бочком она стала отходить, когда дверь раскрылась. В проходе стояла Тадефи в форме.
Они впустили ее и выслушали все, что вертелось в ее голове за несколько бессонных часов. Помолчали.
– Карта памяти у тебя с собой? – спросил Живых. Она раскрыла ладонь, показала. Тадефи ссутулилась на краю койки, оперлась подбородком о смугло-розовый кулачок. Задумалась.
Наконец медик-стажер подняла голову и посмотрела на Бой-Бабу.
– Пошли, – сказала она. – Я вас проведу.
– Куда? – тупо спросила Бой-Баба.
Тадефи протянула руку и взяла у нее чип:
– Ты же хотела его считать? Так пойдем сейчас, пока медик дрыхнет. Заодно покажу вам кое-что, – она усмехнулась.
– Пойду оденусь сначала, – сказала Бой-Баба. – Не идти же мне так…
– А кто тебя там увидит? – хмыкнул Живых. Тадефи мотнула им бритой головой:
– Пошли все вместе, быстро!
Троица свернула за угол и двинулась по слабо освещенному коридору. Ковровое покрытие поглощало звуки шагов.
Бой-Баба шла сзади и смотрела им в спины. Господи, ну какая же она дура! Пусть они забудут, ну пусть они забудут, как она к ним вперлась, идиотка несообразительная! С другой стороны, а как ей было сообразить? На то и секс-депрессанты в таблетках выдают, чтобы избежать инцидентов…
– Чего отстаешь, пошли давай, – Живых оглянулся, протянул ей руку. Она сунула руки в карманы треников. Он пожал плечами и отвернулся.
Тадефи обогнала их и теперь возилась в конце коридора возилась с магнитной картой возле двери медотсека. Красная лампочка равномерно вспыхивала над входом. Тадефи приложила палец к губам и озорно улыбнулась:
– Идите за мной, только тихо!
Они вошли в темноту, пропахшую карболкой. Направо, в глубине, отсвечивали никелем медицинские аппараты. Стажер поманила спутников налево, в лабораторию.
Но не остановилась, а, сделав знак двигаться тише, скользнула за следующую дверь, в отсек консервации. Там горел слабый свет. Тадефи поманила их и, не в силах больше сдерживаться, фыркнула. Показала рукой перед собой. Они подошли – и зажали себе рты, чтобы не свалиться на пол от смеха.
Один из аппаратов консервации был подключен. Датчики попискивали. Прозрачная крышка была закрыта, и на мягком противоожоговом покрытии матраса покачивалась жирная туша Рашида. Глаза закрыты, дыхания почти не слышно. Под крышку в тело Рашида уходили провода и катетеры.
– Он здесь каждую ночь спит, – зашептала Тадефи Бой-Бабе на ухо. – Говорит, замедляет процесс старения. И мне предлагал, кобель старый!
Живых только покачал головой. Тадефи выдворила их из блока консервации. Тихонько вышли в лабораторию, плотно прикрыли дверь, прошли из лаборатории в приемный кабинет, закрыли и эту дверь – и только тогда зашлись тихим сдавленным смехом.
– Ну Рашид! – еле выговорил Живых. – Даже с этой должности сумел выгоду поиметь!
Тадефи зажгла верхний свет и повернулась к Бой-Бабе:
– Где там твой файл?
Та протянула карту. Тадефи включила экран и принялась тыкать стилусом в иконки, подключаясь к медицинской базе данных. На экране высветилась всем знакомая иконка чипа индивидуальной идентификации. Тадефи ударила по ней стилусом, и иконка осветилась, замигала сначала красным, потом желтым огоньком.
Подождали. Желтый продолжал мигать.
– Глючит, – сказала Тадефи. – Вечно так. Общество Соцразвития экономит на оборудовании, даром что денег под себя гребут.
Она перезагрузила файл. Иконка осветилась. Замигала. Красный огонек. Желтый.
– Нич-че не понимаю, – пробормотала Тадефи. – Может, это твоя карта глючит?
Тадефи вынула карту памяти и тут же вставила обратно. Нажала кнопку перезагрузки:
– Еще раз.
Желтый продолжал мигать, никак не сменяясь зеленым.
– Вот фиговина… – прошептал Живых.
Бой-Баба отстранила Тадефи. В голове стало проясняться. Неужели…
– Ребята, – тихо сказала Бой-Баба. – А ведь чип-то паленый.
– То есть? – впервые за весь вечер посмотрел на нее Живых. – Поддельный, что ли?