Демиург
Отношения с отцом совсем испортились, когда Нина стала посещать кружок в доме офицерской дочери Куприяновой. По словам родителя: «Вздорный вертеп». На самом деле – молодёжные посиделки. Щебетали с подружками и кавалерами, спорили, хохотали, влюблялись и ревновали, ссорились, дурачились. Плясали: кадриль, польку и падеспань.
Там-то Нина и встретила суженого. Аркадий был сыном почившего нижегородского купца. Он сбежал от дремучих родственников ближе к Москве. Подружки шептались о нём: личность загадочная. Сахарная улыбка… вечно смеющиеся голубые глаза, непокорный вихор на русой голове, как у казака с лубочной картинки.
Нина недоумевала: чего в нём загадочного? Потом стала замечать, как залётный купеческий отпрыск бросает на неё жадные взгляды и вдруг она стала ловить себя на мысли, что хочет идти к Верочке Куприяновой на посиделки только чтобы снова увидеть эти искрящиеся голубые глаза.
Первый поцелуй, совместные прогулки, томление юного сердца. Так Нина Филипповна и влюбилась без памяти в словоохотливого Аркадия Николаевича Коноплёва.
Январские события в Санкт-Петербурге, когда священник Гапоний повёл рабочих под пули солдат, грозой ворвались в размеренные будни городка Клин и всей страны. А потом Аркадий открылся ей: он является членом рабочей партии социалистов. Череда свистящих согласных букв резанула уши гимназистки: эрэсэдэрэпэ. Возлюбленный сбежал в Москву. К Нине вернулся в марте, злой и весёлый одновременно. Каждодневные перепалки с ретроградом-отцом надоели девушке. Душа желала любви и воли. Аркадий сказал: «Мне нужно бежать на Кавказ. Ты со мной?» Глупец, он ещё спрашивал.
Весёлый город Тифлис… сонные старики лениво потягивают вино в тени домов, обмазанных глиной. По улицам бродят весельчаки-кинто – мелкие торговцы и острозубы. Музыканты-зурначи выдувают мелодии из длинных трубок. Вавилонское столпотворение всяческих народностей и вероисповеданий… оказалось, что помимо постылого местечка Клин и «златоглавой» Москвы, на планете в самом деле имеются иные города и регионы. Учебник по географии и госпожа Вовси, старая учительница с пушком усиков на верхней губе по прозвищу «Котофевна», не лгали.
Аркадий унаследовал от покойного родителя круглую сумму и сумел обналичить денежки путём интриги (обвёл вокруг пальца доверчивого дядю). Он легко мог позволить себе снять для них комнату в просторном каменном доме. Молчаливому хозяину-усачу сказали, что они – муж и жена. Каждое утро армянин приносил «молодожёнам» молоко, пышущие жаром чуреки и рассыпчатый белый сыр.
Аркадий часто водил Нину в ресторацию на возвышенности, со всех сторон окружённую густыми благоухающими зарослями кустарников с экзотическими названиями, ласкающими её слух: вашловани, бакуриани, марнеули. Молодое грузинское вино пьянило разум. Острые закуски жгли язык Нины, привыкшей к традиционной русской кухне. Аркадий иногда бросал колкие взгляды на господ в мундирах за соседними столиками. И тогда смеющиеся глаза на несколько мгновений становились холодными и жестокими. Лучистый взор Нины резво возвращал его в реальность.
Восточная сказка длилась чуть более месяца… Затем возлюбленный стал пропадать на день-два, далее Аркадий исчез на неделю, и тогда Нине стало страшно спать одной в комнате.
А потом в их дом поднялся исправник в папахе и увёл современную женщину за собой – в тошнотворную покойницкую. Аркадия застрелили железнодорожные жандармы, одетые в такие же тёмно-синие мундиры, как у отца. Исправник злым рывком одёрнул рогожу. Ниночка разглядела посиневшие пятки возлюбленного. В её горле созревал ком… вчерашняя гимназистка хотела что-то промолвить, но только застонала и бухнулась в обморок. От убитого Аркадия ей досталось в наследство: восемнадцать тысяч рублей новыми ассигнациями, британский карманный револьвер «бульдог» с матово-бежевой рукояткой, три патрона в барабане, горькие воспоминания о скоропостижной первой любви. Страсть, окончившаяся смертью. Пошло и глупо всё вышло… как в повести писателя Тургенева, которого она на дух не выносила, так как его писания – сентиментальная чепуха. Иное дело: Достоевский, Куприн, милый остряк Чехов.
В Тифлисе всё напоминало об Аркадии. Усач-хозяин после визита исправника всё время бросал на квартирантку косые взгляды.
Блудная дочь, разбитая и равнодушная ко всему на свете, доехала до Клина за три недели. Вагоны везли Нину в родные пенаты со скоростью черепахи. Составы часами простаивали на полустанках, где-то вдалеке слышались выстрелы, пассажиры крестились. Государство впало в смуту, но Нине было плевать на текущие события. Смута в её растоптанной душе застилала все прочие события…
Однако совсем уйти из реального мира не удалось. Чемадурову в родном городке ещё раз настигло горе. Оправдалась самая пошлая из всех в мире пословица: «Пришла беда – отворяй ворота». Месяц назад в перестрелке с революционерами погиб родитель – железнодорожный жандарм, унтер-офицер Филипп Константинович Чемадуров, 51 года от роду, православного вероисповедания, мещанин. Бумажку с краткими итогами жизни отца Нине выдали в жандармском управлении.
Соседка Таисия Капитоновна передала Нине ключ от дома и вместо слов сочувствия злобно буркнула:
– Сгубила отца, дура чумная…
Перемены в жизни Чемадуровой отразились в её внешности. Густые чёрные волосы Нина Филипповна укоротила «под мальчика». Теперь она стала современной женщиной не только по нутру, но и по наружности. Почтенные жители городка Клин в общей патриархальной массе глядели на сумасбродку с укором, однако многие ровесницы Нины – с завистью, а почти все молодые господа и юноши – с весёлым огоньком в глазах.
Отныне госпоже Чемадуровой предстояло самой решать все задачки, которые ей желала подбросить судьба-разбойница. Увлечение отдельных наивных сверстников дурацкой тягой к лишению живота, Нина почитала старомодной блажью. Чемадурова ещё не вполне постигла загадочный мир. Сооружать петлю, прислонять холодное дуло револьверчика к виску: какая пошлость, право слово.
Проситься обратно в гимназию не хотелось, да и «поздно хлебать целительный настой, когда смертынька в лицо дышит» (одна из любимых шуток покойного отца). По поводу родного городка Чемадурова сложила каламбур: «На Клине свет не сошёлся клином». Купеческая Москва уже не манила ласковым взором. Миновала осень… зима… весна… пришло лето.
Нина приняла решение ехать в столицу – город Санкт-Петербург, о котором она имела представление только по устным рассказам знакомых, творчеству г-на Достоевского и прочих писателей.
Чемадурова три года назад сама стала баловать сочинительством, извлекала из пакгаузов памяти отрывочные видения, яркие картинки и образы, но покамест своими виршами ни с кем не делилась. Выходило всё как-то нескладно, громоздко… глаз спотыкался на тексте. Нина любила читать репортажи Владимира Гиляровского в московских изданиях, но яркую простоту его стиля пока не переняла. «Короля репортёров», как ни удивительно, ценили и покойный отец, и покойный Аркадий. Родитель и возлюбленный… вот уж воистину – судьба-разбойница.
Отца Нины, железнодорожного жандарма, убили революционеры. Аркадия, революционера и приятеля сердца, убили железнодорожные жандармы. Горькая ирония жизни замкнулась для неё в железное кольцо, и разорвать этот обруч не представлялось возможным…
Однако долго горевать оказалось не в характере Нины Филипповны, и в её голове созрел план: перебраться на проживание в Петербург (благо от Аркадия осталась солидная сумма денег), заявиться там в редакцию любой столичной газеты (разумеется, в лучшую), утвердиться в столице вовеки веков и будь что будет.
«Творить метко, как Гиляровский, и остроумно, как Чехов». С таким жизненным кредо Нина Филипповна решительно вознамерилась взять северную крепость обширной империи – устроиться репортёром, вести наблюдения, копить материал для грядущих рассказов, а может быть, и для настоящего романа.
Нина набила чемодан тряпками. Поверх платьев и белья запихнула туда только самые необходимые вещи (всё лишнее – прочь), нарядилась в рябиновое платье-парочку, надела шляпу с широкими полями, взяла билет до Санкт-Петербурга и покинула родной Клин…
***
Санкт-Петербург ошеломил хорошенькую провинциалку. Москва – добрая купеческая старушка, хлебосольная, ласковая. Столица империи – иной город. Загадочный европейский господин с циничным прищуром из-под бровей…
Запах тёмной воды из рек и каналов смешивался с конским потом и чёрными едкими парами, которые с кошмарным грохотом вылетали из-под автомобилей. Современные тарахтелки лавировали по асфальту и булыжной мостовой Невского проспекта, постоянно норовили обогнать извозчиков и прочих возниц со скрипучими телегами и повозками. Нина разглядела в этих сценах метафору смены эпох. Старая жизнь плелась по улицам в виде пролёток, а новейшая эра бесцеремонно дышала в спины «каретам из прошлого», окутывала лошадок пахучими газами, оглушала трескучими хлопками и обгоняла, обгоняла, обгоняла…
Разумеется, припомнился Гоголь с его «Невским проспектом», а вот зловещей мрачности закоулков Достоевского пока не наблюдалось.
Народонаселение столицы оказалось столь пёстрым, что рука так и требовала сесть за стол и немедля изложить все наблюдения на бумаге. Приказчики, курсистки, гимназисты, франты, студенты, важные дамы в модных нарядах, обыкновенные дамы, оборванцы, кокотки, городовые с шашками на поясах, простой люд, деловые господа с холёными лицами, поверх стоячих накрахмаленных воротничков; гвардейские офицеры с аксельбантами и золотистыми эполетами, мундиры чиновников, казачьи разъезды…
На углу Невского и Владимирского проспектов с гостьей столицы приключился малый инцидент. К смазливой провинциалке приблизились два щёголя, оба – явно навеселе.
– Жорж, обрати внимание, – затянул первый франт, – какой милый цветочек. Чемодан в руках – броский шик, la dernière mode! Фасон: «моя бабушка из Торжка оставила мне наследство».
– Чудесный провинциальный экземпляр, charmant! – хохотнул его долговязый спутник. – Леди Маруся, не желаете с нами кутнуть?
Брюнетка поставила «бабушкин чемодан» на тротуар. Извлекла из коричневой сумочки револьвер «бульдог», взвела курок и направила ствол на физиономию заводилы.
– Не сомневайся, заряжен, – твёрдым голосом произнесла Нина.
Долговязый Жорж мигом протрезвел и попятился назад, хотя ствол «бульдога» угрожал не ему, а его спутнику, который имел более крепкие нервы. Заводила бросил короткий смешок в лицо провинциалке, ровным шагом нагнал дружка и за рукав пиджака потянул его за собой.
– Идём, Жорж. Finita la commedia. Занавес, господа!
Прохожие уже косились на оружие в руках девушки, и поэтому Нина спешно забросила револьвер в сумочку. Потом она добралась быстрым шагом до Аничкова моста, свернула налево и остановилась у Графского переулка. Нина посмотрела на своё отражение в витрине магазина, и тут на неё снизошло озарение.
Рябиновое платье-парочка, нелепая провинциальная шляпенция с широкими полями, стоптанные башмачки. Цепкий взгляд Чемадуровой уже навеки упаковал в пакгаузы мозга модные наряды и фасоны гладких петербургских дам. А она выглядела не просто «обыкновенной дамой», а именно – «обыкновенной провинциальной дамой». Заурядная девица, серость, посредственность… кошмар! – нещадно бичевала собственную личность Чемадурова. Завтра с утра снова идти на осмотр мод на Невский проспект. После свернуть в ближайший магазин дамской одежды. Навеки истребить это провинциальное существо!
Нина торопилась найти приют хотя бы на первую ночь, «бабушкин чемодан» до ноющей боли оттягивал руки. И поплатилась за излишнюю суету. Добрела до Подольской улицы и сняла номер в первой же встречной ночлежке. В коридоре её тут же поспешил облапать какой-то купчина. Мерзость, явно принял за проститутку.
Первую ночь в столице к ней долго не шёл сон, и Нина Филипповна услышала, как в её комнатушку пытается кто-то проникнуть, тихо скрипя железякой по замочной скважине. Наглая рожа в картузе сделала вид, что ошиблась дверью. Натуральный громила. Мама любезная…
И снова в обоих инцидентах её выручил револьвер-спаситель. Но в его барабане имелось только три патрона. Знала бы Нина, как встретит её циничный г-н Петербург, – ящик патронов на запас прикупила бы. Вот и вспомнился Фёдор Михайлович с его произведениями.
Осмотр нарядов и покупки на следующий день пришлось отменить. На Невском проспекте с утра собралась многотысячная толпа. От Мойки и до Александро-Невской Лавры колонна скорбящих горожан провожала в последний путь королеву цыганских романсов, «розу северных полей», всенародную любимицу – Анастасию Дмитриевну Бельцеву.
Глава 3. «Выше всяких там требований»
Нина Филипповна заняла место в скорбящей толпе на пересечении Невского проспекта и Троицкой улицы. Некий студент обратил внимание на миловидную брюнетку и уступил ей место с краю тротуара – самый выгодный для обзора наблюдательный пункт. Студиозус дышал в затылок и пытался завести разговор…
– Сударь, идите к чёрту, – шёпотом срезала ухажёра Нина.
За вереницей священнослужителей в золочёных одеждах тройка лошадей тянула величественный белый катафалк, достойный египетской царицы. Шторы катафалка развевал ветерок, и Нина отчётливо увидела строгое и умиротворённое лицо королевы, окружённое алыми розами и белыми гвоздиками.
Траурная процессия скрылась за Знаменской площадью… Публика стала расходиться. Нина Филипповна бесцельно бродила по Петербургу кругами, напрочь забыв о сегодняшних планах: разведку нарядов и моды, закупку платьев и прочего добра в магазинах. Перед её глазами застыла эпическая картина: точёное лицо царицы в окружении цветов…
Опомнившись, передовая женщина бросилась к Подольской улице, чтобы схватить «бабушкин чемодан» из комнатушки и не возвращаться в это злачное место уже никогда. Она шесть часов бродила по Петербургу, изучала доходные пристанища, приценивалась…
Нина Филипповна выбрала пятиэтажный дом светло-жёлтого цвета с выпуклыми коваными решётками на мансарде. Над парадным входом располагался прямоугольный эркер с лепниной, где на уровне второго этажа ощерились пасти грозных стражей-львов. Первый этаж дома был столь щедро облицован грубым серым известняком, что казалось, доходная крепость готовится держать оборону от монгольского нашествия. Тут и там на фасаде дома потрескалась штукатурка. Наружная часть здания не впечатляла, а внутренний двор оказался очень уютным. Располагалось новое жилище Чемадуровой на пересечении 4-й Рождественской улицы и Греческого проспекта.
Нина сняла просторную комнату на третьем этаже с видом на двор – это достоинство, так как Греческий проспект оказался весьма бойким местом. В доходном доме имелась водопроводная система – ещё одно достоинство. В дальнем углу, за шторами с игривой голубовато-зелёной расцветкой, возвышалась «царь-ванна», которую можно было наполнить горячей водой из печки-бойлера. Рядом имелись, о чудо, ватерклозет! и умывальник. В другом углу возвышалась до потолка прямоугольная печь-голландка, облицованная белым кафелем. Два ореховых стула, кровать и письменный стол с дубовыми часами. Прелестная комната, жить можно.
Нина Филипповна с радостью заключила договор сразу на полгода. Уплатила пятьдесят рублей скабрезной на вид хозяйке доходного дома с пустыми белесыми глазами и дородной фигурой. От ледника отказалась. На пользование прачечной и место на чердаке-мансарде для сушки белья согласилась, также уплатила за эти удовольствия всю сумму. Потолковать о месте в дровяном сарае сговорились с хозяйкой через месяц.
На следующий день с самого утра вышла на променад-разведку на Невский проспект. К полудню она закончила наблюдения и отправилась за покупками. К вечеру Нина Филипповна обзавелась таким количеством нарядов современной дамы, что ей пришлось нанимать извозчика, дабы доставить драгоценные обновки к Греческому проспекту. Потом она ещё раз вернулась за покупками, снова взяла извозчика. Новенький кожаный чемодан, шляпки с перьями и без, восемь летних платьев (от простеньких до шикарных), перчатки, веера, склянки с пудрой, помады, рейсфедер и прочая необходимая дамская мишура и одежда. В мусорный бак улетела потрёпанная коричневая сумочка. Её сменил элегантный современный ридикюль чёрного цвета, кожаный, с позолоченными застёжками. Вуаля!
Санкт-Петербург вытянул из передовой женщины прорву денег уже на третий день пребывания… зато отныне Нина Филипповна Чемадурова навсегда рассталась с пресным образом «обыкновенной провинциальной дамочки».
Теперь можно смело идти на штурм. Амбициозная провинциалка выяснила, что редакция наиболее популярной газеты столицы «Слово Петербурга» находится совсем рядом – на Караванной улице. Тогда-то и состоялся легендарный первый визит Чемадуровой в редакцию отдела «текущей хроники»…
***
Выскочив из здания, Нина Филипповна, как стремительная молодая лань, понеслась по делам: закупать бумагу, письменные принадлежности, светильник. Первый день она провела в библиотеке, тщательно штудируя «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона». Также набрала себе горку газет и журналов. Новоиспечённую столичную штучку интересовали всего три слова: очерк, фельетон и заметка.
– Научный труд пишете? – с улыбкой поинтересовался у брюнетки библиотекарь, пожилой дедуся с абсолютно лысой головкой.
– Приключенческий роман, – отшутилась Нина.
Спустя два дня и одну бессонную ночь она написала требуемый материал. В очерке о современной молодёжи она решила не мудрить, а с первых строк подражать стилю Гиляровского. В фельетоне Нина острым пером прошлась по нравам патриархального городка, используя мягкую иронию Чехова. В заметке она лаконично поведала о траурной процессии, царственном лице усопшей в окружении роз, о почтенной тишине толпы на Невском проспекте, когда катафалк медленной каравеллой проплыл в сторону Лавры…
Когда случилось «второе пришествие» сумасшедшей суфражистки в редакцию газеты, то её визит вызвал целый переполох. Разумеется, Илья Ильич поведал давеча коллегам о «свирепой буре, потрясшей стены его скромного кабинета».
Прекрасная половина трудилась в редакции в количестве более чем достаточном, но репортёром ни одна дама не являлась. Стенографистки, телефонистки, регистраторши – все они имели отношение к важному отделу газеты под названием – секретариат.
Когда Нина Филипповна вошла в дубовую дверь «отдела хроники», то в коридоре сразу стали собираться сотрудники стайками… Все желали лично ознакомиться с работами брюнетки. Кто-то даже приоткрыл дверь и спросил у Осетрова разрешения присутствовать при «сцене Страшного суда». Илья Ильич прогнал наглеца.
Нина Филипповна сидела за одним из трёх столов, с напряжённым лицом глазела на «монбланы» бумаг, на стакан с остатками прошлогоднего чая, на чёрную пишущую машинку «Ремингтон» и ожидала вердикт.
Осетров ещё не дочитал творения Нины Чемадуровой до конца, как дверь без разрешения распахнулась и в кабинет вошёл господин среднего роста в дорогом сером костюме, с бабочкой, с пенсне на породистом носу и с пухлыми губами. Плотную бычью шею вошедшего обвивал до блеска накрахмаленный воротничок. Сперва Чемадурова решила, что этот мужчина, излучающий большими навыкате глазами теплоту и свет, – оперный певец или артист. Как вдруг Нину осенило: Клим Дорошенко, фельетонист и главный редактор! Чемадурова даже привстала с места. Стиль Дорошенко был острым и нежным, как шмат малороссийского сала с перцем. Нине Филипповне нравились некоторые его фельетоны, но всё же для неё он был слишком бравурным.
– Сядьте вы ради бога, – рассмеялся Дорошенко и немедленно сам «по-американски» присел на край третьего стола.
Получается, нравы в редакции свободные, – подметила Нина, – это замечательно. Осетров поднял на главного редактора лукавые ореховые глаза, слегка пошевелил седыми свисающими усами и продолжил чтение. Дорошенко задорно болтал ногой, восседая на столе, и с улыбкой смотрел на девушку.
Через три минуты бумаги перекочевали в руки главного редактора. Нина приказала себе: «Да не волнуйся ты, будет!» И, разумеется, она стала волноваться ещё больше.
«Оперный певец» резво соскочил с края стола и уселся на стул. Когда Дорошенко читал опус Чемадуровой о нравах патриархального городка, дверь в кабинет распахнулась, и в помещение вошёл ещё один посетитель. Грянула сенсация, достойная, если не первой полосы, то как минимум небольшой статьи на второй странице. Дорошенко остался сидеть на стуле, а вот Осетров вытянулся солдатиком. Нина внимательно посмотрела на вошедшего человека.
Высокий господин, крепко сбитый, в чёрном костюме, с галстуком, с мужиковатым крестьянским лицом с хитринкой. Усы и бородка чёрные, а волосы на голове – седые. Нина именовала подобных господ: «молоко с дёгтем». Директор её женской гимназии Чудов имел такую же примету внешности. Гимназистки называли его: «Чудов-Юдов».
В кабинете мигом воцарилась аура деловой размеренности, сразу захотелось достать хозяйские счёты и начать щёлкать костяшками…
«Издатель газеты г-н Сычёв, – смекнула Нина Чемадурова и ещё раз встала. – Просветитель и меценат. Купец какой-то там гильдии. Кажется, выбился в миллионщики из крестьян. Водил дружбу с самим Чеховым!»
Г-н Сычёв бросил на симпатичную брюнетку острый взор. При этом его вороная левая бровь изогнулась дугой, и Чемадуровой показалось, что в этих умных и цепких глазах застыл вопрос: «Поглядим, что за птица…»
– Садитесь, господа, – сказал издатель, – не будем тратить время на церемонии. Клим Михайлович, – обернулся он к главному редактору, – когда закончите, пожалуйста, передайте мне.
Чемадурова обратила внимание: Сычёв ни одного лишнего слова не произнёс. Быстро уладил церемониальную чепуху и развернул ситуацию в нужное русло. Деловой человек. Ценит время и труд.
Дорошенко вскоре передал бумаги издателю.
– Клим Михайлович, дозвольте сесть, – произнёс Сычёв и прошёл к стулу, который занял главный редактор.
Дорошенко встал и заново «по-американски» уселся на край стола Осетрова, при этом никак не потревожив Илью Ильича и его скарб. Сычёв извлёк из нагрудного кармана старомодные очки в роговой оправе, с достоинством утвердил их на широкие крылья носа и взял стопку бумаг.
– В очерке и фельетоне я прочту первые абзацы, – зашелестел бумагами издатель Сычёв, – а вот заметку изучим полностью.
В кабинете воцарилась напряжённая пауза. Дорошенко стрелял по Нине весёлыми искорками из округлых глаз. Осетров хранил загадочную непроницаемость. Г-н Сычёв приступил к чтению заметки…
Чемадуровой надоело тревожиться, и она снова стала размышлять о довольно либеральных нравах газеты. Главный редактор и при хозяине не постеснялся утвердиться на столе в фривольной манере. Видимо, гражданин Сычёв очень ценит гражданина Дорошенко.
Издатель закончил чтение и отложил бумаги.
– Илья Ильич, каково ваше мнение? – заговорил Сычёв.
– Есть отдельные моменты со стилем. Барышня порой, гм, чересчур насыщает текст яркими метафорами и оборотами. Однако моё мнение в целом таково: «Мы все учились понемногу…» Словом Нина Филипповна владеет, язык чувствует. Недочёты и ошибки исправим.
«Разлюбезный Илья Ильич! – зарделась Чемадурова, – царь-рыбка ты моя седоусая!»
– Клим Михайлович, – продолжил опрос издатель.
– Расписываюсь под каждым словом коллеги, – улыбнулся старший редактор. – Барышня-репортёр – такого фордебоделя ещё не знавала столичная печать! Умоем господина Мещерякова, как Клеопатра Цезаря в термах.
Дорошенко и в повседневной речи, видимо, любил ввернуть в речь цветастости и зауми. Илья Ильич про меня сказал: «Чересчур насыщает текст яркими метафорами», – насупилась Нина Филипповна, – гм, кто из нас двоих более яркими словами балуется: я или гражданин Дорошенко? Дискуссию можно открыть».
Пока передовая женщина отвешивала оплеухи обоим редакторам в размышлениях, издатель Сычёв, по-видимому, принял решение.
– Моё мнение такое: неплохо. Отдельные моменты – превосходны. Именно поэтому всё это совершенно не годится к печати.
Нина сейчас припомнила одно крепкое мужицкое ругательство. Что значит: «превосходны… совершенно не годится? Что за парадоксы?»
– Пётр Денисович, – расплылся в широкой улыбке Дорошенко, – смилуйтесь над барышней. На ней лица нет после ваших слов.
– Пётр Денисович, – расплылся в широкой улыбке Дорошенко, – смилуйтесь над барышней. На ней лица нет после ваших слов.
– Соль моих слов, Нина Филипповна… вы вскоре смекнёте, – Пётр Сычёв встал, слегка улыбнулся краями губ и приблизился к столу Нины. – Первые месяцы вы станете трудиться под надёжным крылом господина Осетрова. После поговорим и о вашей репортёрской деятельности. Вам необходимо узнать тонкости нашего дела. Ваше жалованье составит тридцать пять рублей в месяц, также надбавки за сверхурочные. Успехов вам, Нина Филипповна. Не забывайте народную мудрость: «Труд кормит, а лень портит». Мы будем наблюдать за вами, делать выводы. Как говорят московские купцы: «Базар цену скажет». Всего доброго вам.