Демиург
Пётр Денисович учтиво поклонился новой сотруднице и быстрым шагом вышел из кабинета.
Северная крепость взята. Виват, Нина Филипповна!
***
Пролетели первые две недели службы Чемадуровой под «надёжным крылом» г-на Осетрова в отделе хроники. Нине пока присвоили размытый статус «младшего репортёра». Должность с авансом. Мол, подрастёшь – станешь старшим. Однако в новеньком хрустящем удостоверении тёмно-синего цвета значилась иная позиция:
Окончательно сбитая с толку корреспондентка махнула рукой на все регалии и титулы и погрузилась в работу. Уже через три дня симпатичную брюнетку пригласил на милую беседу в ресторан «Кюбо» прожжённый репортёр Черемухин. Нина деликатно отказала ему. Девушки-коллеги из секретариата относились к ней с плохо прикрытым презрением. Видимо, завидуют, – решила Нина и тем успокоилась. Коллеги противоположного пола были гораздо приветливее. Угощали девушку сладостями, чирикали ей байки во время чаепития, галантно ухаживали.
Словом, эффектная репортёрша стала общим центром внимания в редакции и даже – фееричным персонажем. Конкуренты из «Русского гражданина» изнывали от любопытства и, сидя за столиками ресторанов, расспрашивали «заклятых друзей» из «Слово Петербурга» о колоритной брюнеточке. Коллеги Нины Чемадуровой сообщали: мила в разговоре, не глупа, прелестная родинка на левой скуле (charmant!), характер – feu*! Особа скрытная, за душой явно прячет некую тайну…
* feu (франц.) – огонь.
Илья Ильич Осетров оказался подлинным учителем и наставником. Терпеливо и скрупулёзно погружал Нину в глубокие и мутные воды мира, именуемого газетным делом. Учил беспощадно вырезать лишние слова, из мириад навалившейся информации отбирать самое важное.
А спустя неделю он торжественно ознакомил Нину с высшей идеей газеты, которую почему-то пафосно обозначил британским словечком – mission. Четыре столпа печатного мироздания: увлекать, развлекать, сообщать, чаровать. Мы делаем читателя соучастником события!
Ненужную информацию отсекать, излишнюю орнаментальность не применять. Качественная журналистика проста, как лубочная картинка. Лаконична, как выстрел. Свежа и прозрачна, как глоток ключевой воды.
Тут-то Нина Филипповна и споткнулась…
В десятом часу утра она взяла в руки свежий газетный номер (от которого до сих пор приятно пахло типографской краской) и задержалась взглядом на одной статье…
– Любезный Илья Ильич, а это… что это такое? – потыкала пальцем по бумаге озадаченная Чемадурова.
– В чём дело?
– Статья нашего журналиста, некий «мосье Трюффо», про убийство певицы Бельцевой.
– Замечательно, – улыбнулся Осетров и прервал работу, – так-так, что именно вас поразило, Нина Филипповна?
– Что за цветастые, наипошлейшие словесные выкрутасы: «Итак, мы можем, ничтоже сумняшися, довериться властелину своего же разума и сделать Veredictum: злодейское умерщвление ароматной «розы северных полей» – дело довольно запутанное. Чины всемогучей сыскной полиции грызут, как усердные бобры (ну и метафорка!), граниты злодейской тайны, а результатов воз, как писал чудеснейший инженер мысли и аллегории, баснотворец Крылов: и ныне там. В далёких «палестинах», до которых наши «пинкертоны» пока никак не доберутся…»
– Ну как вам слог, Ниночка? – почти хохотал Осетров.
– Но это же полностью противоречит вашим наукам, Илья Ильич! Да кто этот «мосье Трюффо» в самом деле?
– Имеется такой… творец, – темнил Осетров.
– Где имеется? Он наш сотрудник?
– Внештатный корреспондент.
– Допустим, внештатный, – упорствовала Нина. – Выходит, этим вольным птицам дозволено писать, как подвыпившим гимназистам?
Илья Ильич рассмеялся. Сравнение Нины ему понравилось, потому что сам он был выпускником реального училища. Циники-реалисты часто конфликтовали с гимназерами-идеалистами. Осетров припомнил драку в городском парке, когда один из идеалистов расквасил ему нос…
– Илья Ильич! Разве внештатники не подчиняются редакции?
– Имеются в нашем ремесле некоторые, м-м, журналисты, которые стоят выше всяких там требований, правил, рекомендаций…
– Что за гуси такие? Хоть бы о смерти всенародной любимицы не писал. Ему бы рецензии на пошлые оперетки стряпать.
– Пошлые оперетки, м-да, – задумался Осетров, – соль в том, что сей «мосье» наверняка что-то знает об убийстве госпожи Бельцевой, но в своей статье он на эту тему не распространяется. Угум…
– Как это понимать, Илья Ильич?
– Довольно, Нина Филипповна, продолжим работу.
– Вот уж нет, – заупрямилась Чемадурова и почувствовала, как где-то внутри у неё зажужжала некая пчела, – что за «тайны мадридского двора»? Что может знать про убийство Бельцевой этот «мосье Трюффо» и почему он об этом не распространяется?
– Это надо у него спрашивать.
– В таком случае я спрошу.
– Не надо, Нина Филипповна. «Мосье Трюффо» – личность опасная, почти инфернальная, – задрал палец ввысь Осетров, а затем приятным баритончиком пропел, подражая шаляпинским интонациям, – «на земле весь род людско-о-й».
После этих слов редактора настырная корреспондентка решила, что встретиться с «мосье Трюффо» – её первостепенная задача. Уж лучше бы Осетров не пел и не говорил об инфернальности – тогда бы Чемадурова, возможно, и оставила его в покое. А теперь – никогда.
– Я желаю встретиться с этим внештатником, – заявила передовая женщина.
– Любезная Нина Филипповна, ваша встреча с ним не приведёт ни к каким результатам.
– Это ещё почему?
– Каким образом вы планируете разговорить «Трюффо»?
– Это уж моё дело, Илья Ильич.
– Ваши чары, Нина Филипповна, здесь… не помогут, – расплылся в ехидной улыбке Осетров.
– Илья Ильич, вы мой наставник, я вас очень ценю, но, пожалуйста, прекратите темнить и скажите мне, где я могу найти коллегу?
Редактор порядком притомился… Упрямая подчинённая стала его раздражать. Безобразие, право слово.
– Этот мусью – господин довольно специфических вкусов. Самые искусные чары любой… распрекрасной суфражистки… разобьются о скалу его предпочтений.
Кажется, Нина разгадала этот ребус… передовой женщине всё-таки не двенадцать лет исполнилось – восемнадцатый год шёл.
– Илья Ильич, вы мне скажите: где плавает этот инфернальный кит? А сети для него уж я сама изготовлю.
Осетрову захотелось чаю с лимоном. Редактор похрустел пальцами и встал из-за стола.
– Почти каждый вечер этот гражданин трапезничает в ресторане «Медведь».
– Как я могу узнать его?
– Гладкий и скользкий, как блин. Примечательный субчик.
– Милейший Илья Ильич, рыбонька, скажите его полное прозвание!
Осетров всё-таки рассмеялся… Эта юная чертовка умела растопить сердце, раздражение как рукой сняло.
– Иван Вавилович Самойлов.
– Душенька Илья Ильич, благодарю вас!
– И получите ваше первое репортёрское задание. Хотя бы с какой-то пользой время проведёте.
– Слушаю!
– В ресторане «Медведь» новшество – «американ бар». Несуразно высокие стулья у стойки. Разумеется, англосаксы додумались. Наверняка здесь имеется коммерческий расчёт. Чтобы посетители напивались как можно резвее и оскотинившись вконец, спускали за таким баром всё до копейки. Понаблюдаете, запомните, запи́шите.
– Сделаю, Илья Ильич!
– Ради бога, не забудьте захватить в ресторацию вашу легендарную фотографическую память.
Осетров схватился за ручку двери, что-то припомнил и развернулся обратно.
– Важный момент, Нина Филипповна. Я не знаю, как в Московской губернии, а в богоспасаемом Петербурге… в одиночестве по ресторанам гуляют только кокотки, учтите!
– И передовые женщины, презирающие предрассудки!
Редактор Осетров «понунукал» и вышел из кабинета. Нина постучала костяшками пальцев по стеклу окна. «Кокотки нам без надобности, пёс с ними. Сделаем ход конём. Инфернальную личность мы захватим в полон иным трюком».
Глава 4. Инфернальная личность
Имитировать мужской голос – задача, в сущности, нетрудная. А вот передвигаться по улицам в мужской одежде – неимоверная мука. Узкие штаны сковывали движения, ботинки натирали ступни. Белая рубашка со стоячим воротником и бабочкой на шее (чтобы прикрыть горло), чёрный чесучовый пиджак, подштанники. Вся эта до жути неудобная амуниция стягивала Нину в ходячий железный мешок.
Как трудно быть мужчиной, боже правый…
И эта несносная погода! Казалось бы, перебралась жить на север. Однако сейчас в Санкт-Петербурге стояла такая душная солнечная погода, что Нина невольно припоминала далёкий Тифлис…
Вечер не дал столице прохладного исцеления. Короткие волосы под шляпой-котелком чуточку взмокли… Ряженая корреспондентка плелась по Инженерной улице со скоростью виноградной улитки. Она напоминала сейчас сошедший с витрин манекен, настолько неловкими и скованными были движения её ног и рук.
Итак, необходимо повторить план действий. Изучить американскую новинку – бар. Разместиться в нём. Сделать заказ. Оглядеться. Если объект на месте – действовать. Нарушить приватность Самойлова и завязать с ним беседу. В плане имелся изъян. Нина пока не решила, что ей делать, если объект будет находиться в ресторане в компании…
Нина перешла Екатерининский канал и через Шведский переулок вышла на Большую Конюшенную улицу. Вскоре Чемадурова очутилась под вывеской: «Restaurant Lours». У входной двери стоял широкоплечий швейцар в длиннополой шинели и при фуражке с синим околышем. Нина замешкалась и ретировалась чуть дальше: к витрине с надписью: «BAR, Primeurs».
Пшеничные усы стражника слегка содрогнулись в кроткой усмешке. Швейцара явно умиляла робость повесы. По Большой Конюшенной улице прогрохотал автомобиль с открытым верхом, оставив после себя резкий запах топлива. Нина Филипповна рассердилась на свою провинциальную нерешительность и за три шага добралась до входной двери – швейцар склонил голову в поклоне, взялся за ручку и открыл гостю путь в ресторан.
Интерьер заведения впечатлял броской роскошью: живая музыка, зелень, ослепительно белые скатерти, изобилие света. Вместо потолка здесь имелась овальная стеклянная крыша. Нина Филипповна замерла на месте, задрала голову ввысь и тем самым окончательно выдала себя как человека, нагрянувшего в «Медведь» впервые. Сдала чёрный котелок в гардероб.
Корреспондентка робкой походкой направилась к бару. За стойкой белел пиджак буфетчика. Нина не без труда уселась на высоченный стул. Такой мебели передовой женщине ещё не доводилось видеть.
– Добрый вечер, сударь. Что вы желаете выпить? – приблизился к ряженой Нине буфетчик с набриолиненным пробором.
– Что можете предложить? – приятным тенором поинтересовался «сударь» и чуть не свалился с высокого стула.
– Будьте осторожны, ради бога, – произнёс буфетчик и небрежным движением ладони указал на стену. – Список различных коктейлей перед вашими глазами. Также могу предложить английский эль. Если вас что-то заинтересует, обращайтесь.
Чемадурова прониклась к этому зализанному служителю заведения доверием. Буфетчик не насмехался над ней, был предельно вежлив. Нина стала изучать стену, где по обеим сторонам от высоких настенных часов имелись списки с названиями алкогольных напитков:
«Manhattan», «Whisky Cocktail», «Pick-me-up»…
Нина Филипповна в гимназии штудировала французский язык и от непонятных британских слов впала в замешательство. Также впечатляли цены: от полтины до полутора рублей. Буфетчик предлагал ей английский эль. Милые сердцу сказки минувшего детства: эльфы, гномы, тролли…
– Любезный, благоволите налить мне английский эль!
Белый пиджак вскоре вернулся с высоким стеклянным стаканом, до самого верха наполненным тягучей жидкостью медного цвета с пеной. Нина поводила носом над поверхностью стакана и сразу стала похожа на русскую борзую, что ловит по ветру запах зайца.
«Мама любезная, что за бурда…»
Однако эль оказался на вкус вполне сносным напитком, нечто вроде родного сбитня, только не таким сладеньким. Чемадурова оглянулась по сторонам и занялась самокопанием.
Хорошо, допустим… я встречу здесь «мосье Трюффо». Он расскажет мне некоторые подробности загадочного убийства Бельцевой. И что мне делать с этой информацией? Принесу её Осетрову. Дальше что? Нина Филипповна в который раз за эти дни припомнила траурную процессию на Невском проспекте: катафалк, тройка лошадей, точёное лицо царицы в окружении роз и гвоздик…
Вчера ночью она проснулась среди ночи от сновидения. Было душно, лоб и волосы взмокли. Привиделась та процессия… Умиротворённое лицо усопшей царицы будто взывало к ней: разузнай, сыщи, действуй. Мистика и предрассудки, разумеется. Передовой женщине двадцатого столетия не пристало столь сильно впечатляться сценой похорон. И всё же Нина неспроста так вцепилась в Осетрова. В смерти Бельцевой есть загадка. Погибла от удушения, злоумышленника пока не сыскали, а значит, есть повод для репортёрского расследования. Стезя относительно новая в газетном деле, как сказал ей один из коллег во время чаепития. «Имеются определённые сложности, журналисту здесь необходимо иметь значительный авторитет; как в сообществе газетного дела, так и в самом широком смысле…»
Авторитет не придёт ко мне сам, – решила Нина Чемадурова. – Вес и влияние надо заработать. И опередить сыскную полицию!
Корреспондентка оторвалась от размышлений и увидела, что эль она осилила почти до конца. Нина Филипповна воспряла духом, броский шик сверкающего заведения теперь не смущал её. Она цепким взором принялась осматривать публику. По соседству сидел понурый господин с глазами старого пса. В зале набилось множество посетителей, половина столиков оказалась занятой.
– Милейший! – обратилась Нина к зализанному буфетчику и резким движением пальца двинула к нему серебряный рубль, – будьте любезны на пару приватных слов.
Белый пиджак прибрал рубль в карман и склонил набриолиненный пробор вплотную к красавчику.
– Я являюсь горячим поклонником журналиста Самойлова, он так славно пишет! Слышали о таком? – ворковала Нина. – Я знаю, что он частенько у вас бывает. Не обрадуете меня? Может статься, что именно сейчас он находится… где-то здесь?
– Назовите ещё раз имя.
– Самойлов Иван Вавилович.
Буфетчик смерил захмелевшего повесу колким взором, помолчал, потом отпрянул назад.
– Как же, сударь. Вам повезло. Иван Вавилович сидит во-он там, – буфетчик вытянул вперёд лицо и стрельнул глазами, – аккурат под сенью пальмы, в одиночестве, в сером пиджаке.
Нина разглядела плотную мужскую фигуру, гладкое округлое лицо. Объект с упоением орудовал ножом и вилкой, словно на скрипке играл.
Нина Филипповна раскрыла рот, как матёрый пьянчуга влила в себя остатки тягучей медной жидкости, одарила двумя рублями буфетчика (с запасом, полтина на чай), соскочила с диковинного стула и решительной походкой направилась к кадушке с пальмой.
Самойлов оторвался от ростбифа, поднял большие миндалевидные глаза на симпатичного брюнета, застывшего у его стола.
– Иван Вавилович, позвольте составить вам компанию?
Беседа завязалась самым непринуждённым образом… со стороны могло показаться, что встретились два старинных приятеля. Чемадурова не чувствовала в собеседнике никакой настороженности или неприязни, наоборот, «мосье Трюффо» оказался чрезвычайно мил в общении. Нина представилась Ипполитом Александровичем (так звали соседа в Клину, батюшкиного дружка). Дескать, заскочил в столицу из матушки-Москвы: развеяться, покутить, пошалить. Признал знаменитую личность, желаю засвидетельствовать вам наиглубочайшее почтение. Какой живой слог, какой стиль! Ваши творения – classe supérieure!
Самойлов изучал разговорчивого брюнета внимательным взором, а потом с улыбкой поинтересовался:
– Но как вы, любезный Ипполит Александрович, признали меня? Я пишу статьи… не под своим именем. О моей журналистской деятельности знают немногие. Самые, так сказать, посвящённые…
Нина Филипповна заморгала глазами, сохранила на лице учтивое и благопристойное выражение, а про себя чертыхнулась: «Проклятие, как дёшево я засыпалась. В самом деле: он ведь творит под псевдонимом».
Нужно что-то сочинить, наплести ему…
Нину Филипповну выручил… инцидент. Она совсем потерялась: её щёки заполыхали предательским румянцем, как вдруг к столику подошёл высокий господин в гвардейском мундире, с острыми усами-стрелами на измятом, но довольно обаятельном лице. Офицер сложил кулаки на стол, склонил вниз кудлатую чёрную голову, обдал журналистов жутчайшим запахом винного перегара, а потом ещё и заговорил:
– А-а, господа безобразники, рад вас приветствовать! Ванька, жох, ты всё не угомонишься, всё нервишки утончаешь, прохвост? Не желаешь ли скатать со мной партию в биллиард? Только учти: я заместо зелёного сукна буду катать шары по твоей спине прямиком тебе в…
– Василий Андреевич! – заголосил высоким тенором Самойлов, – подите проспитесь. Вы пьяны, как сапожник!
– Это я-то – сапожник? – вытаращил на журналиста осоловелые глазища хам. – Канарейка ты раздутая! Наглую мордяку откормил – а на ней ни одной волосинки. Поглядите на него, господа! Пародия на мужской род и плут первостатейный. Краплёными картами балуешь, ш-шаромыга! Скоблённое рыло!
Посетители ресторана крутили головами, кто-то привстал с места. У барной стойки замелькали белые пиджаки буфетчиков…
Чемадурова опешила… постыднейший скандал, какие грубые слова, жуткое хамство. Сейчас эти мужчины примутся петушиться, что там у них: сатисфакция, дуэль, или затеют кулачищами друг дружку колошматить. О, боже правый, домаскарадилась, доозорничалась. Нарыла материал.
Однако «мосье Трюффо» повёл себя совсем не так, как насочиняла дальнейшее развитие событий Нина. Он не растерялся, не стал хамить в ответ, а снова попёр в изящную словесную атаку на бретёра:
– Вы изволите быть в досаде, что давеча проигрались мне. Примите моё сочувствие и оставьте нас в покое.
– Я, Ванька, так тебе скажу, – ухмыльнулся хам-офицер, продолжая источать изо рта жуткое ambre, – реваншу я ещё возьму, а вот…
Мужлану не дали кончить речь два дюжих буфетчика, окружившие его с двух сторон и принявшие скандалиста под локотки.
– Василий Андреевич, вы пьяны. Извольте немедля покинуть наше заведение. Иначе – мы зовём городового.
– Руки, халдеи! – взревел бретёр, вырвался из окружения и резвым шагом направился к выходу.
Нина Филипповна, всё ещё потрясённая недавним «ураганом лютых страстей», медленно приходила в себя… а невозмутимый Иван Самойлов разлил остатки вина по фужерам, ослепил собеседника очаровательной улыбкой и произнёс:
– Любезный Ипполит Александрович, допьём наши чаши, а далее… я предлагаю переместиться в иное место. Наши персоны теперь некстати привлекают излишнее внимание… скажем «мерси» Васеньке Бобрыкину, будь он неладен. Как вам моё предложение, голубчик?
***
Нина Филипповна тревожилась… ситуация развивалась каким-то совершенно паскудным образом. «Мосье Трюффо», он же репортёр г-н Самойлов, притащил нового «дружка» в довольно похабную квартирку на Моховой улице; «одно из моих уютных гнёздышек», как отрекомендовал эти безвкусные апартаменты обладатель лица гладкого как блин.
Пошлые розовые шторы, ящик вина «Вдова Клико», репродукции на стенах с полуобнажёнными одалисками…
Ряженая корреспондентка сидела на стуле и второй час слушала несмолкаемую трескотню захмелевшего Самойлова. Бонвиван сначала поведал ей историю своего покорения столицы, «путешествие из Сибири в Санкт-Петербург», знакомство с благодетелем – князем Мещеряковым. Потом Иван Вавилович Самойлов стал рассказывать о журналистских подвигах, причём в речах напустил такого тумана, что Нина Чемадурова только диву давалась, теряясь в догадках: где этот павлин лжёт, где он слегка привирает, а где говорит правду. Ещё корреспондентка узнала про собеседника, что он считает себя римским патрицием, который желает вкусить все плоды с дерева этой удивительной жизни.
Репортёр почти в одиночку вылакал целую бутылку «Клико» и тут же откупорил следующую. Нина поразилась способности этого «патриция» с лёгкостью и изяществом совмещать два трудносовместимых действия: трещать без умолку и опустошать вино из фужера.
– Драгоценный мой друг Ипполит… вы даже не представляете, что это за сила – слово репортёра!
– Отчего же, догадываюсь, – произнесла Нина с тревогой, глядя на лощёную физиономию собеседника, который в данный момент пальцем протирал пухлые губы от рубинового налёта.
– Милый вы мой, журналистика – это мистерия. Репортёр – это же демиург, властитель умов и сердец, создатель новых вселенных. Творец осязаемого бытия – вечного и великого Космоса!
Нина совсем закручинилась… павлина-болтуна понесло в эмпиреи. Он вошёл в кураж и не помышляет выбираться оттуда.
– Раскрою вам, Ипполит, невероятную по драматизму тайну. Иван Вавилович Самойлов… он же – «Львиная Маска» в «Русском гражданине», он же – «Мосье Трюффо» в «Слово Петербурга» – спаситель России от революционной чумы!
– Как любопытно, – с тоской промямлила Нина.
– Вам, конечно, знакома такая личность – Григорий Гапоний?
– Разумеется. Его таинственная смерть до сих пор будоражит умы соотечественников, – ответила Чемадурова.
– Кем он был? Ответьте мне, ну же!
– Священник, – пожала плечами Нина, – кажется, расстриженный.
– Демон в поповской рясе! Авантюрист. Одурманил своими речами наивных пролетариев и подвёл их под пули солдат. Хам, невежа, плут! А сейчас, милейший Ипполит, я отлучусь на пару минут, а когда вернусь, – поведаю вам… сенсацию! Натуральную сенсацию!
Бонвиван сотворил руками зигзаг, по-театральному раскланялся и скрылся в туалетной комнате. Нина гневалась… Время позднее, а она так и не подобралась к цели ни на шаг. Эта трещотка не даёт раскрыть рот.
Движимая скорее профессиональным чутьём, нежели банальным женским любопытством, Нина Филипповна встала со стула и раскрыла выдвижной ящик его стола. Две колоды карт, кружевной платок, смятые ассигнации…
А это что такое? На тёмно-синей обложке книги строгим шрифтом обозначилось название: «Что дѣлать?». Ха-ха-ха. Этот бонвиван является поклонником творчества г-на Чернышевского? Нина раскрыла обложку и на другой странице её взгляд уткнулся в фамилию автора: «ЛЕНИНЪ». Гм, вот уж воистину: «О сколько нам открытий чудных…»
Иван Вавилович Самойлов, игрок и павлин, трепач и ценитель вина «Клико», репортёр (внимание!) «Русского гражданина», самого одиозного издания империи – социалист??
В туалетной комнате раздался шум воды, и Нина поспешила скорее усесться на стул. Самойлов снова занял место на «сцене».
– Итак, милейший Ипполит… обещанная сенсация. Как известно, поп Гапоний после кровавых событий бежал за границу. В начале года он вернулся в Петербург и возобновил зловредную деятельность. Этот паук явно желал устроить «второе девятое января»! И тогда слово взял ваш покорный слуга: репортёр «Львиная Маска»! Я начал широкомасштабную кампанию против лукавого демона. Я растоптал его репутацию в прах. Я обвинил его в получении денег от правительства… я облил его чёрной краской через другие газеты: изменник дела революции! От попа Гапония отвернулись многочисленные сторонники, он заметался, как загнанный зверь… экзальтированный сумасброд впал в неистовство. И тогда я взял слово, своё слово, творца и демиурга!
Самойлов взял паузу, набирая воздух в лёгкие… Видимо, близилась развязка «невероятной по драматизму тайны».
– Я полностью подчинил его своей воле! Так кролик замирает под взглядом удава! Гапоний безропотно согласился принести себя в жертву, смиренно положить голову на плаху, стать… «новым Христом»! Наивный романтик! Я обдурил его, каюсь. Зато избавил страну от демона.
Трепач взял паузу, чтобы смочить горло вином и набраться новых сил. Нина Филипповна с раздражением слушала сей высокопарный бред. В её нутре начала копиться некая энергия…
Самойлов почмокал губами, смакуя «Клико», и продолжил речь:
– Таким образом, милейший Полли, именно я являюсь спасителем России. Авантюрист был уничтожен. Так ли это важно, кто и как привёл в исполнение «приговор великого Космоса». Главное – смутьян мёртв.
Нина закипала от возмущения. Даже если эта трескотня – враньё, всё равно… как это: мерзко, низко, отвратительно… Чемадурова опустила глаза вниз, так как боялась того, что если она ещё раз увидит эту гладкую рожу и его миндалевидные глазенапы, стреляющие мефистофельскими искрами, то тогда…
Иван Самойлов поставил фужер на стол, приблизился к «Ипполиту», ухватился влажными пальцами за подбородок «дружочка» и аккуратным движением задрал голову Чемадуровой.
– Голубчик, ну что вы повесили нос, право слово!
Это было лишнее. Терпение Нины Филипповны иссякло. Она от души впечатала ладонью по волосатой руке Самойлова. Бонвиван вздрогнул, как от ожога, и отступил на шаг назад.