Демиург

Глава 5. Особняк на Каменном острове

Про трюк с перевоплощением в мужчину, инцидент в ресторане и похабную квартирку рассказывать Осетрову не стала. Кратко изложила редактору главное: Бельцева имела массу влиятельных поклонников, при этом держала связь с социалистами. Также, по мнению Самойлова, преступление наверняка останется нераскрытым.

Илья Ильич внимательно выслушал Чемадурову, поправил пенсне, качнул головой, а потом задал вопрос:

– М-да, весьма любопытно… и что вы собираетесь делать со всей этой информацией, любезная Нина Филипповна?

– Вести с вашей помощью репортёрское расследование. Сердечно прошу ходатайствовать, Илья Ильич, о дозволении приступить к делу перед главным редактором Дорошенко.

Дверь в «отдел хроники» распахнулась, и в помещение ворвался взмыленный репортёр Герман Бруд, шустрый господин невысокого роста с орлиным носом и модной летней шляпой «борсалино» на голове. Репортёр резвым шагом добрался до стола, где сидел редактор Осетров, и швырнул перед ним стопку бумаг.

– Свежий материальчик, Илья Ильич. Ерундятинка в целом: пара ограблений, две театральные премьеры, прочая текучка… но! Имеется и «жарко́е»: под Лугой охранка накрыла сходку революционеров.

Осетров покачал седыми свисающими усами. Репортёр Бруд послал воздушный поцелуй Нине Чемадуровой и выскочил из редакции столь же стремительно, как и ворвался сюда.

Нина Филипповна, как прилежная гимназистка, расправила спинку. Бросила на Осетрова вопросительный взгляд, а потом ударила пальцем по букве «П» на чёрной пишущей машинке «Ремингтон». Литерный рычаг с весёлым визгом вхолостую слетал к фиксатору, бумаги там не было.

Редактор поднялся со стула, размял спину, взял табличку с грозной надписью «Не беспокоить», раскрыл дверь и утвердил предупреждение с наружной стороны. Потом он принялся наворачивать размеренные шаги под массивными настенными часами с позолоченным маятником.

– Нина Филипповна, я впечатлён вашим успешным вояжем в «Медведь». Заметка про американ бар скоро выйдет. Я поздравляю вас с первой заметкой в газете. А теперь поговорим про…

Осетров остановился, стряхнул с помятой атласной жилетки пыль и продолжил:

– Поговорим про убийство госпожи Бельцевой. Нина Филипповна, прошу меня извинить, однако смею напомнить, что на данный момент вы находитесь на испытании, верно? Вы даже не репортёр. Журналистское расследование – жанр довольно новый в нашем ремесле. Не каждому по силам. А уж новичку – и подавно. Да ещё такая тема, гм…

– Душенька, Илья Ильич, я знаю. Необходим авторитет, признание. Но согласитесь: авторитет не приплывёт ко мне сам собой. Дозвольте его заслужить честным трудом.

– Я непременно поговорю с Климом Михайловичем Дорошенко, – снова стал наворачивать шаги Осетров, – но… ничего обещать не буду.

– Благодарю вас, Илья Ильич, – захлопала ресницами Нина. – Ещё хочу задать вопрос про инфернальную персону. Если вы не против.

– Мне кажется, отныне вы знаете «мосье Трюффо» гораздо лучше, чем я. Впрочем, спрашивайте.

– Что вы имели в виду, когда обмолвились про Ивана Самойлова: личность опасная?

– Только и отвечу, Нина Филипповна: судя по вашему вопросу… я оказался прав.

– Помимо нашей газеты, он печатается и в «Русском гражданине»?

– Не исключено.

Осетров раскрыл дверь, снял грозную табличку и вернул её на стол. Потом он стал тщательно протирать пенсне белым платком, при этом бросал на Чемадурову острые взоры и загадочно шевелил седыми усами.

– Дозвольте мне окончить работу раньше, – разыграла обиженную барышню Чемадурова, насупив сочные губы.

– Осмелюсь спросить: для чего?

– Желаю отдохнуть. Драгоценный Илья Ильич, смилуйтесь, умоляю. Инфернальный персонаж, будто упырь, высосал из меня много сил.

– Ну-ну, – усмехнулся в седые усы наставник Осетров.

***

Нина Филипповна выскочила из здания редакции на Караванную улицу, поймала извозчика и, не торгуясь, села на потрёпанное сиденье.

– Вези на Каменный остров.

– Сколь положите, барышня? – обернулся к пассажирке возница в тёмно-синем армяке с огромной смоляной бородой.

– Рубля с полтиной хватит, едем.

– Далекова-а-а-то, Каменный остров… – затянул пройдоха-ямщик. – Два рублика дадите – свезу.

– Будет тебе два рубля, трогай!

Пролётка отчаянно заскрипела колёсами и понесла современную женщину на север столицы – в один из самых благопристойных районов Санкт-Петербурга.

Чемадурова рассталась с извозчиком в конце Каменноостровского проспекта и через одноимённый мост попала в истинный парадиз. Здесь всё благоухало зеленью. С Малой Невки дул освежающий ветерок. Под кронами деревьев затаились шикарные особняки и даже дворцы. По реке скользила лодка. Двое почтенных господ синхронно орудовали вёслами, напротив них сидели очаровательные дамы. Одна из них держала в руке зонтик, прикрывающий её длиннополую шляпу с сиреневыми перьями от жарких лучей солнца. В Нине Филипповне снова пробудилась наивная провинциалка из Московской губернии. Она малость стушевалась, вышла на тенистую аллею, прошла её до конца и в нерешительности замерла у помпезного трёхэтажного дворца с затейливой лепниной на белом, как январский снег, фасаде. Чертог окружала невысокая решётка с острыми наконечниками. За решёткой, у клумбы, стоял навытяжку сторож в сером фартуке. Нина преодолела робость, позвала смотрителя и узнала у него, что особняк певицы Анастасии Бельцевой находится далее. Идти прямо, никуда не сворачивать, выйти на Сквозной проезд. Ближе к концу улицы по правой стороне будет нужное строение.

– Там не ошибётесь, барышня, – пробубнил сторож, – у дома г-жи Бельцевой горка цветов до сих пор лежит… ага. Только высохшие букеты приберём, как снова несут…

Особнячок Анастасии Бельцевой оказался скромнее прочих зданий на Каменном острове. Два этажа, готический купол на крыше; стены из тёмно-бурых дубовых досок, а не из камня. Дом окружали ряды аккуратно остриженных кустарников и деревья. Неподалёку от здания, на зелёном газоне, в самом деле возвышался подлинный «монблан» цветов. Решётки вокруг особняка не было.

Чемадурова поправила элегантную шляпку с короткими голубыми перьями, зачем-то провела пальцем по дуге брови, а потом решительной походкой поднялась по деревянному крыльцу. Приблизилась к входной двери, приметила электрический звонок… надавила на розовую пипку, раздалась глухая трель. Нина Филипповна минуту простояла в ожидании, никто не спешил открывать ей дверь. Ещё раз потревожила пипку. Снова протяжная трель звонка. Неужели… никого нет? Чемадурова сжала ручку чёрного ридикюля, где, помимо кружевного платка и кошелька, покоился револьвер-спаситель «бульдог». Однако ни деньги, ни оружие меня сейчас не выручат. Если только платком утереть слёзы отчаяния. Какая досада.

И тут судьба смилостивилась над передовой женщиной двадцатого столетия. За входной дверью послышались шаги… потом смолкли… «На меня смотрят в отверстие», – догадалась корреспондентка и немедленно откашлялась. Дверь наполовину отворилась. На гостью неприязненно глядел пожилой приземистый дяденька с прокуренными пшеничными усами, в серой засаленной жилетке и с чёрными валенками. «Это в такую-то жару», – подивилась Чемадурова.

– Что вам угодно? – сухо задал вопрос старичок.

– Простите покорнейше, – залебезила Нина, – мне необходимо поговорить с вами. Вы сторож, верно?

– Сторож.

Пока ехала в пролётке, приняла решение: кто бы ни раскрыл дверь, – не озвучивать собственную профессию. Тот же репортёр Бруд во время чаепития на прошлой неделе поучал Чемадурову: чтобы нам раздобыть «сладенького», порой не стоит торопиться демонстрировать собеседнику заветную корочку. Зачастую люди относятся настороженно к газетчикам. Действовать надо по обстоятельствам. Удостоверение корреспондента – сложный документ. Иногда – быстрый пропуск к информации, иногда – вредная бумажка.

– Меня зовут Нина Филипповна. Я хочу поговорить с вами.

– О чём?

– О вашей хозяйке.

– Кто вы такая есть? – продолжал источать неприязнь сторож.

– Поклонница таланта госпожи Бельцевой.

– Ну и чего?

– Разрешите войти? Прошу вас, пожалуйста.

– Незачем это.

Вот же чёрствый сухарь, – разозлилась Нина. – Погоди, я растоплю твоё сердце, клянусь честью. Ещё один совет Бруда: сложного человека можно расшевелить беседой о нём самом. А потом – подбираться к делу. Только без суеты. На мягких кошачьих лапах.

– Как ваше имя?

– А вам на кой?

– Скажите, прошу.

– Федот Никитич, – помолчав, ответил сухарь.

– Вы долго служили госпоже Бельцевой?

– Зачем вам это знать?

Денег ему дать, что ли? – вконец рассердилась Нина Чемадурова, но лицом злобы не выказала, – мерси театральному кружку.

– Интересуюсь, знаете ли. Всё, что касается Анастасии Дмитриевны, меня крайне волнует. Так вы долго служили ей?

– Как она в Петербург приехала из Москвы, – с той поры и служил.

– Какая она была – Анастасия Дмитриевна? Расскажите, голубчик, мне это очень интересно. Поверьте, прошу!

Старик тяжко вздохнул и раскрыл дверь полностью.

– Войдите, нечего крыльцо топтать почём зря.

Нина Филипповна вошла в сени, где царил полумрак. В нос ударил сладковато-смолистый запах ладана. На стене висели пучки некой сухой травы. Кажется, полынь.

– Голову пригните, – буркнул заботливый сторож и завёл гостью в переднюю.

После сумеречной зоны сеней глаза журналистки ослепил сияющий свет. Богато проживала госпожа Бельцева. Внутри всё сверкало броской красотой внутреннего убранства. Старик-сухарь пригласил Нину пройти чуть дальше от входной двери – к высокому зеркалу с антресолью. Он сложил пальцы в сцепке и снова уставился на гостью, как дряхлый вол на назойливую муху.

– Разве вы один в доме? – поинтересовалась Нина, – а горничные, кухарка?

– В «Больнице Всех Скорбящих» кухарка, – невесело усмехнулся в пшеничные усы сторож, – после первого же допроса туда загремела. А я только третьего дня, как из кутузки вышел.

– За что же вас в кутузку?

– Знамо за что. Злодея мы проворонили. Ну и по другим делам нас мутузили…

– Ничего не понимаю. Как это – «проворонили»?

Старик пристально посмотрел в печальные карие глаза девицы и как-то вдруг сразу размяк…

– Идёмте пить чай, барышня.

Сторож провёл гостью на кухню, усадил на стул, поставил самовар. В этом важнейшем помещении дома всё говорило о том, что кухарки тут не было уже давно. Власть здесь захватил холостяцкий аскетизм. Дымок от самовара потянулся в раскрытое оконце. От тлеющих щепок исходил горьковато-едкий запах.

Сторож поведал Нине Филипповне множество удивительных фактов. Хозяйку удушил какой-то невероятно ловкий убивец. Откуда кат взялся в доме – загадка. Сбежал после злодеяния через окно. Но как он проник в особнячок?

– Через окно проник, – предположила Нина.

– Э-э-э, нет, милая. Настасья Митривна завсегда спала с запертыми окнами. Голубушка сильно простудиться боялась, певичка ведь. Второй этаж – её владения. Ночью мы туда не ходили, не тревожили хозяйку. Все окна на втором этаже наглухо закрывали. Пока хозяюшки нет в доме – проветрим, значица. Когда возвращается – шабаш. Затворяй намертво.

– Даже в такие душные ночи она спала… с закрытыми окнами?

– Только так. И в ту последнюю ночь Матрёна, как обычно, окна в её комнате заперла, да. Про эти запертые окна мы, к слову сказать, господам сыщикам и не обмолвились. Матрёна с утра не в себе была, охранники – те совсем балбесы, – махнул рукой сторож.

– Охранники? В доме были охранники?

– Непременно. Деньков за десять до злодеяния Настасья Митривна двух дубов где-то сыскала и в дом привела. По городу только с ними, да.

– Значит, – соображала Чемадурова, – она беспокоилась за свою безопасность. Знала, что её могут убить. Это любопытно. Федот Никитич, голубчик, а почему вы сыскным не сказали про окна?

– Уж больно грубы были… и в каталажке тоже, да. Они как в комнату вошли, дык сразу: злодей, мол, через окно проник, дело ясное. Матрёна без чувств лежала, дубы эти испужались, бошки в плечи вжали…

– Никитич, миленький, сыскные при тебе комнату смотрели? Нашли они что-нибудь любопытного?

– Навроде ничего, – принялся разливать чай по стаканам сторож. – Э-э, хотя было чего. Газету со стола в руках крутили. Фамилию какую-то называли.

– Какую фамилию?

– Уж я не припомню, доченька. Хотя… навроде нерусская фамилия. А уж какая в точности… запамятовал. Страстей в тот день было…

– Никитич, милый… но каким образом преступник в дом-то проник? Раз окна были наглухо заперты. Может быть, через другое окно залез? На первом этаже, например.

– Не-е, милая. У меня сон тонкий, Матрёна тоже с чутьём баба. Я до ветру, извиняюсь за такие слова, иду ночью, паркет скрипит. Матрёна уже ворчит в своей комнатушке.

– А вот… охранники. Их двое, верно? Кто они? Где их раздобыла Анастасия Дмитриевна? Они могут быть причастны к убийству?

– Дурачьё, – махнул рукой Никитич, – сидят в кутузке до сих пор. Сыскные их всё мутузят, а они только ушами хлопают, черти.

– Федот Никитич, вспомни тот вечер в подробностях, расскажи.

– В подро-о-обностях, – заворчал сторож и поставил перед Ниной стакан с дымящим чаем. – А ты, голубка, чего так распетушилась? Ишь, прям сыскной человек в платьице.

– Я твёрдо намерена найти убийцу Анастасии Дмитриевны. Сыскная полиция не в силах. А я – справлюсь.

– Хе-хе, – ухмыльнулся старичок, – эх ты, сойка перелётная.

– Никитич, вспомни последний день хозяйки, прошу.

– С утра она проснулась и укатила на моторе до театру, с болванами этими, охранничками. Концерт ведь давала. Вечером вернулись. Один из дуболомов большую корзину с цветами занёс в её комнату. Ну и спать мы все разошлись, чего ещё… навроде всё.

– Что за корзина? Большая, говоришь?

– Агромадная, угу. Настасья Митривна после концертов то завсегда с цветами возвращалась, как же.

– Дозволь мне взглянуть на эту корзину, Никитич, прошу.

Сторож посмотрел на настырную девицу с уважением.

– Не похожа ты, голубка, на этих самых, какие ходют по Невскому, расфуфыренные, тьфу. Глазища карие и печальные, как у хозяйки. Эх…

Старик вздохнул, прихрамывая, вышел из кухни, вытянул из чулана большую плетёную корзину, вернулся обратно и поставил её на паркет. Изогнутая ручка оказалась перевязана кружевными лентами: лиловые, жёлтые, алые.

– Вся забита была цветами. Розы и эти, как их… гвоздики белые.

– Никитич, – строго промолвила Чемадурова, поставила стакан с чаем на стол и встала во весь рост, – а если убийца в корзине был?

– Смеётесь, барышня? Кто сюда влезет? Только малец.

– А если… карлик?

– Глупости, – сердито махнул рукой старик и унёс корзину.

За время его отсутствия Нина Чемадурова хладнокровно упаковала в пакгауз мозга собранную информацию: за десять дней до убийства г-жа Бельцева наняла охранников, злодей каким-то непостижимым образом очутился в доме… большая корзина (карлик?), нерусская фамилия, двое бездарных церберов до сих пор в кутузке.

Сторож вернулся на кухню и тоже присел на стул.

– Баранки бери, милая. Варенье вон поставил, черпай.

– Благодарю, Федот Никитич. Я только чай.

– Как звать тебя, запамятовал?

– Нина Филипповна.

– Курсистка, небось?

– Навроде того, – улыбнулась Чемадурова.

– Я и гляжу: толковая, взор вострый.

– Никитич, – решительно заговорила сыщица, – позволь мне на второй этаж подняться… в ту комнату.

– Зано-о-за, – по-доброму произнёс сторож и размеренно покачал головой с остатками седых волос. – Идём. Всё одно чую: не отцепишься.

По винтовой лестнице поднялись на второй этаж, а потом сторож открыл ключом резную палисандровую дверь в «ту самую комнату». От пышной помпезности первого этажа не осталось и следа. Личные апартаменты Бельцевой оказались не лишены милой изысканности – только и всего. Спутники остановились посредине помещения. Карие глаза смышлёной корреспондентки вспыхнули азартным огоньком. Нина напоминала сейчас молодую лисицу на охоте.

– В кровати она лежала, – кивнул головой старик, и его глаза сразу увлажнились, – бездыханная. Её перед убиением гадостью одурманили, а потом значица душить…

– Какой гадостью?

– На «хэ» какая-то дрянь. Сыскные господа тот запах учуяли, да и мы обнюхались. Тогда ить тоже жара стояла, не выветрился к утру дурман.

– Хлороформ.

Нина медленно прошла к письменному столу. Телефонный аппарат «Эрикссон», пыль, чёрная статуэтка-львица, два подсвечника, маленькие часы-пирамидка, чернильница.

Стена у стола завешена фотографиями и репродукциями… В глаза сразу бросилась большая фотокарточка хозяйки дома. Грациозная г-жа Бельцева стоит во весь рост и лукавыми цыганскими глазами глядит на тебя, будто вопрошает: "Ну как, милая девонька, сможешь сыскать моего убийцу?" Здесь же висит писатель Чехов, прочие снимки Бельцевой…

Очень душно, окна бы открыть. На лбу выступила испарина, а потом её почему-то бросило в озноб… Нину вдруг охватил мистический ужас, сердце застучало часто-часто. Она резко помотала головой, сгоняя морок. Передовой женщине не пристало проваливаться в средневековые предрассудки. «Стыдитесь, Нина Филипповна», – укорила себя сыщица.

Она по-новому начала рассматривать фотокарточки и репродукции на стене. Её взгляд задержался на одном изображении – алая роза. Белая рамка, алая роза… отчего глаза замерли именно здесь?

«Роза северных полей»! Именно такое прозвище имела Анастасия Бельцева благодаря коллегам-острословам. Сыщица прошла вплотную к стене, аккуратным движением пальцев сдвинула белую рамку в сторону.

Есть! В стене зияло отверстие. Нина вытянула из тайника свёрнутую в трубочку бумагу…

Глава 6. Нерусская фамилия

Нина Чемадурова расправила бумагу. Ровный аккуратный почерк, как будто прилежная гимназистка писала…

Сыщица повернула голову к хмурому сторожу.

– Никитич, миленький. Не из-за этой ли бумажки убили Анастасию Дмитриевну?

– Чего там?

– Прозвища какие-то непонятные.

– И чего дееть будем? – растерялся сторож.

– По закону – в сыскную полицию надо снести.

– Кхм, – откашлялся Федот Никитич.

– Хотя… вот чего. Бумага эта опасная. Забудь обо всём и сожги её.

Нина скомкала листочек и протянула улику сторожу. Федот Никитич спалил бумажку на кухне, в печке, прямо при сыщице… Огонь уничтожил драгоценную информацию, но в пакгаузе мозга, тот самом, который уже хранил в себе много прочих данных, отныне навеки осели и эти прозвища с цифрами.

– Благодарю тебя, Федот Никитич. Вечер на дворе. Я пойду.

– Бывай, милая. Я тоже вскоре уйду отседова, с концами.

– Особняк заберут наследники?

– Едут уже… из Орловской губернии. Настасья Митривна то – сама из крестьян. Вот так подарочек им свалился. Продадут они, небось, домик. К чему чёрному люду ошиваться тут при самых почтенных господах?

– Госпожа Бельцева – крестьянка? – поразилась Чемадурова.

– Конечно. Ты, Ниночка, не забывай меня. Глаза у тебя бойкие, ум хваткий. Своё возьмёшь. А я к себе в домик возвертаюсь. За Вологодско-Ямской слободой деревушка имеется – Княжево. Слыхала? На Чеховской улице моя халупка стоит. Там меня всяк знает и завсегда подскажут тебе. Прознаешь чего – уважь. Зайди на чаёк, снова покалякаем.

– Спасибо, Никитич. Как прознаю – обязательно навещу тебя.

– Чеховская улочка, запомнила?

– Любимый писатель, – улыбнулась Нина, – как позабыть.

Чемадурова раскрыла ридикюль и вытащила кошелёк.

– Возьми два рублика, Федот Никитич, в благодарность.

– Ещё чего. Ишь, миллионщица. Беда с этими грамотными. Иди…

– До свидания, милый Никитич!

– Ох, память моя стариковская. Ещё забыл помянуть приключение. Два дня назад сталось. Я почти весь день по городу ходил, только из этой треклятой каталажки выбрался, делов накопилось. К вечеру вернулся: э-э-э, милая, что-то не так. Я на второй этаж. В комнате Настасьи Митривны – ералаш. Явно кто-то шустрил. В соседней комнате замок взломан. Там сейф стоит хозяюшкин, вскрытый. Небось, все денежки утащили.

– Деньги они искали, Никитич… или эту бумажку?

– Может быть, бумажку. Сейф для отвода глаз бомбанули, громилы поганые. Я ить говорю: в партаментах хозяйки совсем ералаш был.

– Сыскной полиции доложил о краже?

– Будет с меня. И какой толк? Денег и хозяюшку не вернёшь. Да и не хотелось снова в каталажке прохлаждаться.

– Верно решил, милый Федот Никитич, – продолжала уничтожать конкурентов Нина Чемадурова.

Сыщица уже хотела прощаться, как вдруг её осенило:

– А как же антрепренёр? Он ведь наверняка был очень близким для госпожи Бельцевой человеком. Где я могу сыскать его?

– В Москве, – усмехнулся старик, – на родину уже умотал, сердяга.

– Сыскные допрашивали его?

– А то ж. Цельный денёк вместе со мной прохлаждался в участке.

– Выходит, его отпустили? Ничего не знает, ничего не ведает?

– Выходит так, – вздохнул сторож.

– Ну, бывай, Федот Никитич. Чеховская улица, я помню.

– Прощай, девонька. Храни тебя бог.

Когда вышли из сеней на деревянное крыльцо, старик напоследок пробурчал сыщице напутствие:

– Ты, голубка, клювом рой землю, если желаешь, но про себя всё же не забывай. Настасью Митривну не вернёшь, а тебе ещё жить да жить. Раз хозяюшку убили столь подло, – значит враг у неё силён. Такую известную дамочку не пощадил. А тебя и подавно не пожалеет.

Корреспондентка прошлась по Сквозному проезду, остановилась на месте, оглянулась на «берлогу медведицы». Тёмно-дубовые доски фасада особнячка Бельцевой почему-то напомнили сейчас Нине её собственный домик в Клину; утопающий в сирени, с мезонином, зелёный, с резными наличниками… на самом краю городка Клин, рядом с железнодорожной станцией, где служил жандармом покойный родитель. В её ушах зазвучал затяжной паровозный гудок… потом Нина отчётливо услышала лязганье вагонов: звуки детства и юности.

Начинающая журналистка переполнилась страстями… как писали в газетах: «с чувством глубокого возмущения…» Чемадурова даже топнула ногой. Что за дичайшая несправедливость, в самом деле? В этом особняке погибла всенародная любимица. Поклонники несут букеты цветов к дому Бельцевой, но никому дела нет до загадочных обстоятельств её смерти. Как будто они даже рады такому исходу событий. Лишний повод впасть в новомодное течение – декаданс. Смерть, как мистическое таинство, как спектакль. Мама любезная, какая мерзость и глупость: навалить горочку сорванных растений в память об усопшей Шахерезаде и пойти пить кофе по заведениям. Хвастун и пошляк смастерил статейку… поиграл словами, словно пьяный музыкант в никудышном оркестре.