Демиург
Нина Филипповна снова припомнила тот сон: точёное лицо царицы из катафалка в окружении цветов, Невский проспект, безмолвная толпа. «Разузнай, сыщи, действуй». Бельцева мертва, но её спокойное лицо, там, в катафалке, на самом деле… вовсе не спокойно. Убитая женщина вопиет, требует, умоляет.
На Каменноостровском проспекте Чемадурова забралась на первый этаж конки, оплатила кондуктору проезд (пятачок), и пара вороных коней с грохотом понесла журналистку к Петропавловской крепости… сыщица сидела на жёсткой деревянной лавке, её голова тряслась во все стороны, как у китайского болванчика. Нина пристально смотрела на ярко-жёлтый букет в руке юноши в гимназической фуражке и вспоминала бессмертные строки британского драматурга: «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»
***
Ванна наконец-то наполнилась тёплой водой и пузырчатой пеной. Нина Филипповна закрутила кран, скинула зелёный халатец на паркет. В полумраке сверкнула точёная фигура юной прелестницы: стройные ноги, ягодицы, хрупкие плечи. Современная дама с наслаждением погрузилась в ванну. Белые барашки приятно щекотали кожу. Журналистка предалась размышлениям…
Итак, по порядку. Имела массу влиятельных поклонников. При этом держала связь с социалистами. «Сие преступление наверняка останется нераскрытым…» Далее – милый особнячок на Каменном острове. Что мы сыскали там? Бельцева наняла охрану, понимала: ей угрожает опасность. Корзина с цветами… карлик-убийца… восточные сказки какие-то, однако не будем относиться к данной версии свысока. Двое бездарных церберов до сих пор кормят вшей в каталажке. Нерусская фамилия. Некие громилы намедни бомбанули сейф и устроили ералаш в комнате певицы.
Теперь: «список Бельцевой». Золотой петушок (15 тысяч), гр. В. (35 тысяч), пучеглазый окунь (15 тысяч), Мосье Подушкин (25 тысяч), морской кит (10 тысяч). Ровно 100 тысяч рублей. При этом: гр. В. – кажется всё, мосье – умничка, кит – может более.
И последнее: «Ах, милый граф-временщик. Что же вы право…»
Милый… граф-временщик… Нину Филипповну осенила догадка. Она так поразилась, что резко приподнялась. Потоки тягучей пены сползли с шеи, показались два бугорка её грудей с рубиновыми венцами, которые ещё помнили жаркие поцелуи убитого возлюбленного.
«Милый граф-временщик» – это же сам граф Виттель, не так давно добровольно ушедший в отставку!! Гр. В. (35 тысяч) – кажется всё. Отец «Манифеста 17 октября», дарователь долгожданных прав и свобод. Столь нещадно критикуемый справа – за либерализм, и не менее беспощадно критикуемый со всех прочих сторон – за трусливую нерешительность и крайне слабую политическую волю.
Сергей Юрьевич Виттель – вот так улов! Истинная «царь-рыба»!
Виттель – нерусская фамилия, которую помянули господа сыщики в комнате Бельцевой. Хоть и бывший премьер-министр, но особа в любом случае влиятельная. Копать под такую фигуру – дело деликатное. Так вот почему следствие по раскрытию убийства г-жи Бельцевой затянулось. Как сочинил гладкорожий трепач в своей наипошлейшей статейке: «Воз и ныне там. В далёких «палестинах», до которых наши «пинкертоны» пока никак не доберутся…»
Пардон, господа. «Мосье Трюффо» – репортёр Самойлов, пошляк и пустозвон. В «списке Бельцевой» имеется: «мосье Подушкин». Два мосье: Трюффо и Подушкин. Нину снова сразила молния сообразительности.
Трюффо – это же «Труффальдино из Бергамо». Слуга двух господ! Он недвусмысленно раскрывает псевдонимом свою личину. Пишет и в нашей газете «Слово Петербурга», и в реакционном «Русском гражданине» князя Мещерякова. Двуликий Янус, хамелеон… «личность опасная, почти инфернальная». Запрещённая книжка в ящике стола.
Нина Филипповна снова ушла под слой пузырчатой пены по голову. Набрала целый воз информации – превосходно. Теперь надо подумать, каким образом донести этот град сенсаций до Осетрова. Вывалишь на него полностью весь возок – поранишь Илью Ильича. Недоговоришь что-то важное: себе в убыток. Надо ведь «пробить» дозволение у Дорошенко на репортёрское расследование…
***
Чемадурова зарумянилась и положила свежий газетный номер на стол. Осетров с улыбкой посмотрел на подчинённую.
– За первую заметку у нас принято «ставить спрыск». Однако, так как вы, драгоценнейшая Нина Филипповна, прекрасное исключение в нашей братии, то коллеги приняли мудрое решение: сами спрыснут вашу первую заметку в газете. В конце рабочего дня не спешите уходить. Вы, милочка, просто обязаны испить хотя бы один фужер шампанского.
– Благодарю вас, Илья Ильич.
Осетров покачал седыми свисающими усами и погрузился в работу. Вездесущий репортёр Бруд давеча принёс много материала. Чемадурова выпрямила спину и ударила пальцем по букве «Т» на чёрной пишущей машинке «Ремингтон». Раздался визг литерного рычага. Редактор поднял ореховые глаза на корреспондентку, так как сообразил, что неугомонная девица желает задать ему очередной деликатный вопрос.
– Илья Ильич. Вы говорили с главным редактором Дорошенко о журналистском расследовании?
– Говорили, – вздохнул Осетров. – Сегодня у вас знаменательный день, Нина Филипповна, я планировал побеседовать об этом завтра, но вижу, что сегодня я от вас не отделаюсь.
Осетров встал со стула и принялся накручивать размеренные шаги под настенными часами с позолоченным маятником.
– Смею утверждать, что мнение нашего главного редактора Клима Михайловича Дорошенко по вопросу утверждения вашей личности на должность собственного корреспондента оказалось решающим. Так что цените сей факт, Нина Филипповна, и будьте ему признательны.
– Я всем признательна, Илья Ильич. И вам, и Климу Михайловичу Дорошенко, и господину Сычёву.
– Вот-вот… подбираемся к главному, – Осетров замер на месте и метнул на Чемадурову острый взор. – Знаете ли вы, что такое цензура?
– Илья Ильич! – обиженно протянула корреспондентка.
– Жанр журналистского расследования – это скользкая тропа. Со множеством препятствий и терний. Про авторитет и признание мы уже говорили. Что такое цензура, вы понимаете. А знаете ли вы, драгоценная Нина Филипповна, что такое: «временные правила», «предостережения»?
– «Временные правила»… догадываюсь, – нахмурилась передовая женщина, – в Российской империи нет «закона о печати».
– После «Манифеста» закон стал зарождаться, но по факту работать стало ещё сложнее. Приведу пример. До 1905 года у владельца нашей газеты не было ни одного судебного разбирательства по поводу изданий «Слово Петербурга» и «Слово Москвы». А за последний год господин Сычёв имел уже два уголовных процесса. Едва удалось избежать третьего. Такая вот… «свобода слова». У нашей газеты в настоящий момент имеется в наличии два «предостережения» от властей. Третье «предостережение» – «Слово Петербурга» закроют. Миллионные вложения, наша прекрасная дружина единомышленников… читательская аудитория, заработанная кровавым потом. Всё… коту под хвост.
– «Манифест 17-го октября» – ширма, пустышка, – разочарованно протянула Чемадурова, – понимаю, Илья Ильич, теперь… понимаю.
– Газетное дело, любезнейшая Нина Филипповна, это тончайший механизм, – Осетров ткнул пальцем на позолоченный маятник за спиной, – как настенные часы. Журналист – тот же часовщик, ювелир, мастер. На многочисленных редакторах газеты лежит огромная ответственность. А теперь суммируйте все ответственности вместе взятые и вообразите, какой груз ложится на плечи главного редактора Дорошенко! Это он с виду такой весельчак, острое перо русской журналистики. За окулярами его пенсне – два бездонных моря, наполненные болью и страхом.
Корреспондентка задумалась, припомнив лучистые глаза «оперного певца». Спорить с наставником сейчас было совсем ни к чему, но Нина Филипповна, неожиданно даже для самой себя, возразила Осетрову:
– Илья Ильич, дозвольте реплику. Я осознаю груз ответственности главного редактора, но осмелюсь заметить, что бездонные глаза Клима Михайловича вовсе не наполнены болью и страхом.
– Дорошенко – чудесный артист, Ниночка, – рассмеялся Осетров, – с годами он основательно вошёл в роль «лучезарного маэстро». Здесь я соглашусь. И всё же… поверьте словам матёрого газетчика, уважаемая госпожа Чемадурова. Я плаваю в глубоких водах печатного дела третий десяток лет и много знаю о нашем ремесле. Для того чтобы трудиться на должности главного редактора, нужны стальные нервы, несгибаемая воля и талант управителя. Творческий коллектив – это такое болото страстей человеческих: амбиций, обид и коварства. Так что господину Дорошенко завидовать не стоит. Признаюсь вам со всей откровенностью: на данный момент я весьма доволен своей должностью. И я очень сомневаюсь, что у меня получилось бы руководить редакцией нашей газеты столь искусно, как это делает Дорошенко.
«Ну прямо сейчас можно памятник отливать из бронзы», – съязвила про себя Чемадурова.
– Так что с журналистским расследованием по поводу загадочного убийства госпожи Бельцевой? – вернула редактора с «небес на грешную землю» подчинённая.
– Всё не так плохо, как вам могло показаться.
– В самом деле? – произнесла Нина с некоторым недоверием.
– Клим Михайлович Дорошенко настоятельно просил передать вам следующее: он ценит ваш труд; он не сомневается, что со временем из вас получится замечательный репортёр. Но! В нашем ремесле, особенно в жанре журналистского расследования, нужна чрезвычайная тонкость и осторожность. Неправильное движение, неосторожное слово, неверно заданный вопрос респонденту – смерть для газеты. Напомню вам: у нашего издания на данный момент два «предостережения»!
– Так что же… Клим Михайлович не дал дозволения?
– Не совсем так. Если вы желаете заняться следствием по делу г-жи Бельцевой, то отныне, Нина Филипповна, вы должны придерживаться строжайших правил. Первое: любые действия вы обязаны согласовывать со мной. Никаких самочинных деяний. После: я разговариваю с главным редактором. Дальше работаем по обстоятельствам. Второе: Дорошенко вскоре также проведёт с вами инструктаж. И третье: если вы, любезная Нина Филипповна, осмелитесь нарушить первое требование, без всяких «предостережений» последует моментальная кара – увольнение.
– Довольно сурово, Илья Ильич… власти дают газетным издателям возможность ошибиться целых два раза. У меня – ни единого шанса.
– Нина Филипповна! – повысил голос Осетров, – вам всё ясно?
– Разумеется.
– Замечательно, – немного оттаял Осетров и снова начал неспеша прогуливаться под настенными часами. – Вы обладаете редким даром, повторять два наших железных условия я не буду. Девушка вы весьма смышлёная. Я надеюсь, что мы с вами поработаем рука об руку ещё не один год.
– Мерси за комплимент, Илья Ильич, – разволновалась смышлёная девица. – Осмелюсь напомнить: два железных условия вы огласили мне только сегодня, верно?
– Так-так, – начал о чём-то догадываться Осетров.
– Давеча я самочинно прогулялась до Каменного острова и нарыла ещё много любопытной информации, касающейся преступления. Прошу меня не линчевать. Вчера вы не озвучили мне «кондиции».
– Что вы нарыли? – снова замер на месте, как оловянный солдатик, редактор «отдела хроники».
– За десять дней до убийства Бельцева наняла охранников. Вывод: она подозревала, что ей может грозить опасность.
– Браво, – слегка съехидничал Осетров, – что ещё?
– Намедни в особняк г-жи Бельцевой проникли громилы. Устроили ералаш в её комнате, вскрыли сейф.
– Любопытно.
– Мне нужно взять интервью у графа Виттеля.
– У кого? – опешил Осетров, решив, что он ослышался.
– Сергей Юрьевич Виттель, отец «Манифеста 17 октября». Бывший председатель Совета Министров Российской империи.
Ореховые глаза редактора-рыбины готовы были вылезти из орбит. Нине даже почудилось, что его седые свисающие усы совершают усилия, чтобы вспучиться вверх.
Глава 7. Рокамболь
«Спрыск» первой статьи Нины Чемадуровой закончился в ресторане «Вена» на улице Гоголя… Захмелевшие репортёры и прочие сотрудники газеты (разумеется, только мужчины) заманили коллегу в это заведение громкими фамилиями. Однако ни Блока, ни Куприна в тот вечер в «Вене» не наблюдалось. Зато в первом часу ночи… в блекло-сияющей полутьме ресторана, передовая женщина двадцатого столетия признала знакомую личность: высокий офицер в гвардейском мундире, острые усики, чёрная кудлатая шевелюра. Обаятельное лицо с выпуклыми глазищами – то ли от каждодневных кутежей, то ли от естественной скандалёзности нрава; самое вероятное – оба фактора вместе взятые.
Бретёр и хамло Василий Андреевич Бобрыкин, «покусавший» давеча инфернальную личность в «Медведе». Разумеется, пьяный. Снова учинил скандал: сцепился с деловым субъектом во фраке и был выдворен из ресторана тремя буфетчиками. Как только могучая фигура в гвардейском мундире скрылась за стеклянными дверями, осмелевший делец принялся «размахивать кулачками после боя». Он закричал истеричным голосом вслед хаму:
– Бобрыкин, я вас презираю!
Приятели быстро увели оскорблённую личность к столику в глубине зала, и скандал оказался исчерпанным. Ресторан снова погрузился в ауру спокойной весёлости, без ненужных драматических сцен.
В четвёртом часу ночи расшалившиеся коллеги наняли аж четыре пролётки и с помпой доставили «королеву газетного дела» к доходному дому на пересечении 4-й Рождественской улицы и Греческого проспекта. Проводы у парадного входа едва не закончились вызовом городового, но, к счастью, всё обошлось. Спать Нина улеглась в пятом часу.
На следующий день «немного» опоздала на службу – всего-то на два часа. Слегка помятая корреспондентка с красными белками глаз вошла в «отдел хроники» и сразу укололась взором о загадочное лицо Осетрова.
– Добрый день, сударыня, – молвил редактор, подавляя ухмылку.
– Илья Ильич, простите. Давеча… спрыснули.
– Я вижу, м-да. Нина Филипповна, снимайте вашу шляпку, кладите ридикюль, сходите в туалетную комнату… и немедленно возвращайтесь. Мы с вами прогуляемся в «высшие сферы», – задрал палец Осетров.
Худшие опасения Чемадуровой вскоре подтвердились. Илья Ильич повёл её на третий этаж. Нина увидела табличку на внушительной двери с надписью: «Сычёв П. Д.» Наставник Осетров опустил позолоченную рукоять и раскрыл створку.
– Прошу вас, сударыня.
Кабинет хозяина переливался светло-коричневыми оттенками: пол и потолок, широкий рабочий стол, заставленный аккуратными стопками бумаг и письменными принадлежностями. Два высоких ореховых шкафа, наполненных книгами. Конечно, Нина Чемадурова не могла не заметить большой портрет Антона Павловича Чехова. За столом сидели сам Пётр Денисович Сычёв и главный редактор Клим Михайлович Дорошенко. Они внимательно посмотрели на вошедшую корреспондентку и по-разному улыбнулись. Издатель Сычёв – милостиво и целостно. Клим Дорошенко – лучисто и будто с насмешкой. Нине Филипповне померещилось, что в данный момент над ней насмехается даже писатель Чехов с портрета…
Редактор Осетров сел рядом с коллегами. Чемадурова увидела, что ещё один стул предназначен явно для неё – напротив начальства. В этом кабинете «цирлих-манирлих»» перед дамой разводить не будут – лишние заботы.
– Присаживайтесь и вы, Нина Филипповна, – велел Сычёв, одетый в тёмно-серый костюм в полоску.
Зардевшаяся журналистка с красными белками карих глаз и мятым лицом, как у бретёра Бобрыкина (совестно признаться в таком, весьма совестно), с осторожностью уселась на сиденье.
– Любезная Нина Филипповна, – заговорил Клим Дорошенко, – мы просим вас особенно не печалиться. Расскажу вам историю про себя. На заре карьеры… я, после опубликования моей первой заметки и «спрыска» этого знаменательного события в трактире, угодил в полицейскую часть, где в отношении моей юной личности был составлен протокол.
– Я и не печалюсь, – осмелела Нина Чемадурова, воодушевлённая поддержкой «оперного певца».
«Ей богу, он артиста напоминает. Какой-то Фёдор Шаляпин», – снова сравнила главного редактора с публичной личностью корреспондентка, рассматривая его накрахмаленный воротничок, породистый нос, пухлые губы и невероятно лучистые серые глаза.
– Теперь к делу, – заговорил издатель Сычёв. – Уважаемая госпожа Чемадурова, потрудитесь нам разъяснить: почему вы заинтересовались убийством певицы Бельцевой? Что именно подтолкнуло вас начать вести журналистское расследование?
– Наверное, мистика. Загадка некая…
– Говорите, пожалуйста, яснее, Нина Филипповна, – потребовал целостный человек Пётр Денисович Сычёв.
– На второй день моего прибытия в Санкт-Петербург я невольно стала свидетельницей сцены похорон Анастасии Дмитриевны. Процессия с катафалком, запруженный Невский проспект, печальное лицо усопшей в гробу… в окружении цветов. Помимо этих мистических переживаний в деле убийства госпожи Бельцевой действительно имеется загадка. Разве я не права? Никаких зацепок, злодейское умервщление всенародной любимицы в своей постели, беспомощность сыскной полиции.
– В этом случае, вы разумеете, какие трудности при расследовании этого преступления могут возникнуть у вас… и у нас, драгоценная Нина Филипповна? – сузил хитрые крестьянские глаза издатель.
– Давеча Илья Ильич просветил меня. Я сполна осознаю все риски и трудности. Два железных условия моей работы: все деяния я обязуюсь согласовывать с господином Осетровым, при нарушении первого условия – моментальное увольнение.
– Раз осознаёте – хорошо, – тяжко вздохнул издатель Сычёв. – Клим Михайлович, теперь вы.
– Любезная Нина Филипповна, – заговорил «оперный певец», – как вы знаете, ситуация в стране крайне тяжёлая. Социальные беспорядки не закончились. Полгода назад в Москве приключилась самая натуральная бойня… власти не церемонятся с карбонариями. Военно-полевые суды, расстрелы. В такой атмосфере нам довольно трудно работать, поэтому я настоятельно повторяю: никакой самодеятельности. Вы ведь понимаете, о чём идёт речь?
– Разумеется, понимаю, Клим Михайлович, не тревожьтесь. Давеча Илья Ильич также предупредил меня: два «предостережения» от властей. Третье «предостережение» – смерть газеты. Однако у меня есть надежда, что вскоре власти могут оказать нам всяческую поддержку в деле.
– Отчего же? – полюбопытствовал Дорошенко с улыбкой.
– К убийству Бельцевой может быть причастен бывший премьер-министр… граф Виттель. Насколько я знаю, граф и его сторонники сейчас отстранены от власти.
– Сергей Юрьевич отстранён, а вот его сторонники… ещё не вполне, – также с улыбкой подметил издатель Сычёв. – Потрудитесь объяснить, Нина Филипповна, каким образом в своём расследовании вы вышли на графа Виттеля?
– В особняке Бельцевой я обнаружила клочок бумажки. Там была запись: «граф В., тридцать пять тысяч рублей».
– В Российской империи помимо Виттеля имеется ещё несколько «их сиятельств» с фамилиями, которые начинаются с буквы «В», – слегка съехидничал Дорошенко, – Васильковы, Волыновы, Воронцовские…
– Далее в бумаге оказалась приписка: «Ах, милый граф-временщик, что же вы право, любезный…»
– Браво, Нина Филипповна, – похлопал в ладоши «оперный певец», – а что вы сделали с бумажкой? Вы понимаете, что это – улика?
– Бедолага сторож… так перепугался бумаженции, что немедленно спалил её в печке, – несколько исказила правду Чемадурова.
– Какие ещё бумаги вы обнаружили в особняке госпожи Бельцевой? – продолжил допрос Дорошенко.
– Более никаких, – теперь уже откровенно солгала сыщица.
– Граф Виттель являлся преданным поклонником таланта госпожи Бельцевой – это известная истина, – произнёс Пётр Сычёв. – Я же вовсе не являюсь восторженным поклонником талантов графа Виттеля, однако я смею заявить: мне совершенно непонятно, каким образом сей бывший премьер-министр может быть причастен к убийству?
– Бельцева имела связь с социалистами, – заявила Чемадурова.
Сыщица ожидала, что это известие, если и не ошеломит начальство, то хотя бы произведёт определённый эффект. Однако все трое нисколько не удивились «неожиданному известию». Седые свисающие усы Осетрова даже слегка дрогнули в усмешке.
– Певица Бельцева, может статься, имела связь с социалистами, – сказал Пётр Сычёв, – но причём тут «милый граф-временщик» Виттель?
– Именно это я и намерена выяснить. Возможно, связь имеется, – заявила сыщица со всей непреклонностью.
– Кто вам сказал о том, что Анастасия Дмитриевна… поддерживала связь с социалистами? – спросил Дорошенко.
– Наш коллега – «мосье Трюффо».
– Ох уж… коллега, – сморщился главный редактор.
– Иван Самойлов – удивительное явление, – слегка улыбнулся издатель Сычёв, – он всё может знать.
– В таком случае, я дерзну просить вашего разрешения на встречу с Иваном Вавиловичем, – произнесла Чемадурова, глядя, разумеется, на одного издателя.
– Кажется, вы уже общались с нашим коллегой, – ответил сыщице владелец газеты.
– Мне необходим ещё один разговор с ним.
Издатель отвёл взгляд в сторону и нахмурил правую вороную бровь, раздумывая над словами прыткой подчинённой.
– Пётр Денисович, – протянул Дорошенко, – не стоит.
«Эх ты, певец оперный. Шаляпин с пухлыми губками», – огорчилась про себя Чемадурова.
– Почему бы и нет, – дозволил Пётр Сычёв. – Только умоляю вас, Нина Филипповна, будьте с ним в разговоре… крайне осторожны. Самойлов помимо нашей газеты сотрудничает ещё с изданием «Русский гражданин», это вы знаете. Также спешу упредить, что «мосье Трюффо» является… негласным агентом Департамента Полиции. Он внештатный корреспондент нашей газеты не по воле редакции, а по воле высших сил. Вам ясно, Нина Филипповна?
«Личность опасная, почти инфернальная! – припомнила сыщица. – Запрещённая книжка в ящике стола… хм, двойной агент-провокатор?»
– Нина Филипповна! – оторвал корреспондентку от размышлений тенор «оперного певца» Дорошенко. – Вам всё ясно про Самойлова?
– Да, разумеется. Негласный агент полиции.
– Также давайте немедленно согласуем вашу речь с этим плутом, – продолжил разговор Дорошенко. – Для чего вы желаете встретиться ещё раз с Самойловым? Какие вопросы намерены задать ему?
– Собственно говоря… поинтересуюсь у Ивана Вавиловича: что он думает про графа Виттеля. Как он считает, граф может быть причастен к убийству Бельцевой или…
– Нет-нет, Нина Филипповна! – замахал руками главный редактор. – Второй ваш вопрос – лишний. Не стоит.
– Ну что вы, Клим Михайлович, – вступился за журналистку Сычёв, – пусть спросит. Я хорошо знаю Ванечку. Какой бы вопрос ему ни задали, он никогда не ответит на него со всей искренностью.
– Коварный мусью, – согласился Дорошенко, – потом ещё донесёт: корреспондент «Слово Петербурга» интересовался причастностью графа Виттеля к убийству певицы Бельцевой.
– Непременно донесёт, – улыбнулся Сычёв краями губ. – Но граф Виттель сейчас – подстреленная куропатка. Он – враг господина Дурнова, нынешнего министра внутренних дел. Если выяснится, что Виттель в самом деле причастен к убийству, – Дурнов поспособствует следствию. И подобное развитие событий окажется нашей газете весьма на руку. После двух недавних судебных заседаний и двух «предостережений».
– А если выяснится, что граф Виттель никоим образом не причастен к убийству Бельцевой? – задал резонный вопрос главный редактор.
– Я знаю Дурнова, он не станет безобразничать и вешать убийство на неповинного человека. К тому же: Виттель повержен. Граф в отставке, и трепать полудохлого льва Дурнову ни к чему. Так что, голубушка, – снова обратился к Чемадуровой издатель, – встречайтесь, говорите, но… сильно не увлекайтесь. Покалякайте с Ванечкой про Виттеля и довольно. После: в точности расскажите о беседе Илье Ильичу. Ваш уникальный дар вам в подмогу, действуйте.
– А как же интервью с графом Виттелем? – произнесла Чемадурова и с укором посмотрела на Осетрова: неужели он не передал начальству о её просьбе?
– Это чрезвычайно сложное дело, – усмехнулся издатель, покачал седой головой, а потом откинулся на спинку резного массивного стула и погрузился в раздумья.
– Нина Филипповна, – всё-таки расхохотался Клим Дорошенко, – только давеча мы с Ильёй Ильичём поражались, насколько вы прыткая натура. Я буду говорить условностями: позавчера вы устроились в нашу газету на должность «младшего репортёра», вчера вы «спрыснули» свою первую заметку, а сегодня желаете… взять интервью!
Осетров опустил глаза в пол и также рассмеялся.
– Сердечно просите нас за смех, – продолжал Клим Дорошенко, – но я хочу задать вам вопрос: знаете ли вы, милейшая Нина Филипповна, что это за "зверь" такой – интервью? Вы брали когда-нибудь интервью? Хотя бы у мелкого лавочника. А вы желаете проинтервьюировать самого графа Виттеля, премьер-министра, пусть и бывшего. Представляете ли вы, насколько это сложный жанр нашего ремесла?
– Я быстро учусь, – со злобой ответила Чемадурова.