ГОЛОД IV

Глава

Название:Голод IV

Автор(-ы):Арон Родович, Алексей Елисеев

Глава 1

Он не слышал. Или слышал и не мог остановиться. Бежал, хлюпая, скользя, и каждый шлепок шлёпанца по грязи был как удар по нервам, потому что шум, потому что каждый звук в этом мире — звонок смерти.

Я побежал за ним.

Дождь бил в лицо, лужа хлюпала под ботинками, впереди маячила спина Вани — камуфляжная куртка, мокрая, потемневшая от воды, и шлёпанцы, которые мелькали, как два нелепых ярких пятна на сером полотне.

Дождь шёл косой, сбоку, и заливал глаза. Я моргал, и каждое моргание стирало картинку передо мной на долю секунды, и за эту долю секунды Ваня успевал отдалиться ещё на шаг. Ботинки уходили в мокрую глину под травой по щиколотку, выходили из неё с чавканьем, и каждый шаг был тяжелее предыдущего. Мои подошвы скользили по жёлтой воде, тащили за собой комья грязи, я бежал и не находил твёрдой опоры — её здесь просто не было, под травой шёл размокший слой, под ним ещё один, и ниже земля не успевала держать.

Он бежал быстро. Паника разогнала его лучше любого тренера, и несмотря на шлёпанцы, несмотря на больную ногу, несмотря на лужи — он бежал, и расстояние между нами росло. Десять метров. Пятнадцать. Я бежал медленнее, потому что смотрел не только вперёд, но и по сторонам.

Голова поворачивалась автоматически. Влево — куст, забор, угол склада. Вправо — пустое поле, мокрая трава по колено. Назад — здание, угол, плац, откуда мы только что вышли. Влево, вправо, назад, вперёд. Я делал это на каждом четвёртом шаге, не задумываясь, как делают это люди, которые ходят по улицам в районах, где можно получить по голове. Только в этом мире район был везде.

— Ваня! — снова прошипел я ему в спину. — Тише! Не беги! Стой!

Он не остановился. Не замедлился. Бежал, и я видел, как его тело двигается на одном топливе — на страхе, чистом, неразбавленном, который залил мозг и выключил всё остальное.

Я знал это состояние. Когда страх проходит первый порог, мозг отключается. Можно кричать «стой» — он не услышит. Можно бежать рядом и держать за руку — он вырвется. Тело идёт само, и единственный способ его остановить — догнать, повалить и держать, пока паника не выдохнется. Догнать у меня не получалось.

Забор. Профлист в десяти метрах перед ним, серый, мокрый. Где-то там — щель, отогнутый лист, через который можно пролезть. Ваня бежал к забору, я бежал за ним, дождь лил, и это было нашим спасением. Он маскировал звук шагов, заглушал шлёпки, размывал силуэты. Без дождя нас бы уже догнали. С дождём — у нас был шанс, маленький, мокрый, мелькающий между капель. Я держался за этот шанс, как за рукоятку ножа, и бежал.

Ваня повернул голову. На бегу, через плечо, назад, посмотрел на здание, на угол, за которым плац и жруны. Проверял, не идут ли. И в этот момент, когда голова была повёрнута, а ноги бежали вперёд, правый шлёпанец зацепился за что-то, и нога подвернулась.

Та самая нога. Левая. Ушибленная, с синяком от колена до икры, которая «уже нормально, вроде нормально». Нога, которая держалась, пока он шёл. Которая терпела, пока он бежал по ровному. Которая сдалась, когда ступня скользнула по мокрому, и вес тела пошёл не туда.

Ваня вскрикнул. Коротко, сквозь зубы. Колено подогнулось, тело качнулось вперёд, руки выбросились, пытаясь поймать равновесие, и не поймали. Он упал. Сначала на колени, потом на бок, потом лицом в землю. Шлёпанец слетел с ноги и остался в траве, синий на жёлтом. Ножи выпали из-за пояса и откатились.

Звук падения я узнал. Тот же глухой удар тела о мокрое, который я слышал утром, на проспекте, когда первый жрун догнал парня. Тогда он шёл через стекло УАЗа, приглушённый. Сейчас — без стекла, в полтора раза ближе. Тяжёлый шлепок плоти по земле.

Он лежал в грязи и пытался встать. Я бежал к нему. Пятнадцать метров между нами, я сокращал их как мог.

Движение. Справа. У забора, у самого профлиста, там, где тень и мокрый металл. Фигура начала движение. Вдоль забора, медленно шла, покачиваясь, и вышла из-за угла так тихо, что я не увидел её раньше, потому что дождь сливал все вокруг.

Я понял, что облажался, в одну секунду. Я смотрел вперёд, по сторонам, назад — но не туда. Не на самый забор. Считал, что забор — это спасение, и не считал, что у спасения не может стоять то, от чего мы бежим. Слепое пятно. Я его сделал сам.

Жрун. Обошел здание с другой стороны. Или был здесь всё это время, у забора, за дождём, невидимый.

Он услышал падение. Тело о землю, стон, хлюпанье. Звуки, которые дождь заглушал для моих ушей, но не для его — мёртвые уши ловили другие частоты, или мёртвый мозг обрабатывал звук иначе, без фильтров, без отвлечения. Падение живого тела на мокрую землю и вскрик — сигнал, яркий, однозначный.

Жрун повернулся к Ване. И быстро пошёл к нему. Он был голодным.

Четыре метра. Три. Два.

Я бежал, и каждый шаг по жидкой грязи был тише, чем хотелось. Я хотел перепрыгнуть это пространство, проскочить, оказаться рядом — но земля не пускала, и расстояние сокращалось не моими ногами, а ногами жруна, который шёл к Ване по той же грязи, и его шаги ложились без скольжения, как будто он не чувствовал её.

Жрун наклонился. Руки легли Ване на плечи, тяжёлые, мокрые. Ваня дёрнулся и увидел — прямо над собой, в тридцати сантиметрах — лицо. Серое, мокрое, с жёлтыми глазами, с открытой пастью, из которой текла дождевая вода пополам со слюной. Лицо мёртвого человека, который наклонился к нему, как наклоняются к ребёнку, чтобы поднять.

Только поднимать он не собирался.

Жрун упал на Ваню сверху. Коленями на спину, весом на тело. Ваня вжался в землю, грудь в грязь, лицо вбок. Ваня попытался перевернуться и оказался на спине, лицом вверх, в дождь, жрун теперь сидел на нём, коленями на груди, и наклонялся, пасть приближалась к лицу.

Ваня упёрся руками в грудь жруна. Оттолкнул. Жрун качнулся назад, на сантиметр, на два, и качнулся обратно, руки Вани скользнули по мокрой куртке, и жрун наклонился ещё ближе. Хрип шёл из его пасти, зубы были в двадцати сантиметрах от лица Вани, дождь лил на них обоих, и капли стекали с подбородка жруна Ване на щёки.

Ваня закричал, вышел звук, высокий, рваный, который вырвался из горла помимо воли, как вырывается пар из чайника, когда давление превышает предел. Крик тонул в дожде, рассеивался, уходил в серое небо и растворялся.

Я был в пятнадцати метрах.

Видел всё. Ваню на спине, в грязи, мокрого. Жруна на нём, тяжёлого, с наклонённой головой. Пасть, которая опускалась к лицу. Руки Вани, которые упирались в чужую грудь и скользили. Шлёпанец в траве. Ножи рядом, один совсем близко, деревянная ручка, до которой Ваня не мог дотянуться, потому что руки были заняты — держали жруна, не давали пасти опуститься ниже.

Нож был в моей руке. Мокрый, с чёрным на лезвии. Пятнадцать метров. Добежать, ударить, стащить жруна. Несколько секунд.

Я не двигался.

Тело стояло. Ноги остановились на месте, вросшие в мокрую землю, как столбы. Руки — вдоль тела, правая с ножом, опущенная. Глаза — открытые, видящие, фиксирующие каждую деталь. Мозг — понимающий, что нужно бежать, что человек умирает в пятнадцати метрах.

Но ноги не шли. Руки не поднимались. Тело отказало, как отказывает мотор, в который залили не то топливо, — всё на месте, всё подключено, но не работает.

Я смотрел на свою правую руку с ножом и не понимал, почему она не поднимается. Видел кулак, костяшки, белые от напряжения. Чувствовал, что мышцы плеча напряжены — тянут, но не вверх. Тянут в землю. Как будто в руке висел не нож, а двадцать килограммов, и поднять их можно было, но не сразу, не сейчас. Я приказывал себе двинуться, но ничего не менялось.

Потому что я видел не Ваню.

Я видел двор. Руль под пальцами, обтянутый кожей, тёплый от ладоней. Мила на заднем сиденьи. И парень, которого я бежал спасти, но не успел.

Я помнил всё. Каждую секунду, каждый кадр. Как парень кричал — высоко, тонко, как кричат, когда рвут живую плоть. Как жруны наклонились к нему, и их руки вошли в его тело, и достали то, что было внутри, и ели, а он ещё кричал, и дёргался, его руки били по асфальту, ноги скребли, а потом перестали.

Картинка стояла перед глазами поверх настоящего. Я видел Ваню в грязи под дождём, и поверх Вани — парня на тротуаре. Видел жруна, который наклонялся, и поверх него — ту голову, которая поднялась тогда на проспекте, с розовым между зубами. Видел крик Вани — и поверх него крик того, который оборвался мокрым булем. Картинки накладывались точно, как два слайда в одной рамке, и я не мог их разделить.

Сейчас — то же самое. Парень на земле, жрун сверху. Пасть у лица, руки, которые скользят. Крик. Тот же кадр, тот же ракурс, та же бесполезность. Только сейчас нет толпы жрунов. Сейчас — дождь, нож в руке, и несколько метров, которые нужно пробежать. Секунды, которые нужно потратить.

Секунды, которых у меня не было, потому что ноги не двигались.

А вдруг снова не спасу?

Тело уже один раз бежало туда же, к парню на земле, и не успело. Ноги стояли. Мозг кричал, тело молчало. Как во сне, когда бежишь и не двигаешься, когда ноги месят воздух и не находят землю.

Дождь лил. По лицу, по рукам, по ножу, который я держал и которым не мог воспользоваться, потому что для этого нужно было сделать несколько шагов, а я не мог сделать один.

Один шаг. Я смотрел на свою левую ногу и видел её на земле, в грязи, с вмятым в траву носком ботинка. Один шаг — это перенести вес на правую, освободить левую, поднять её на пять сантиметров и поставить вперёд. Я знал эту последовательность. Делал её миллион раз. Сейчас она распадалась на отдельные операции, которые не складывались в одно движение.

Ваня лежал в грязи. Жрун сидел на нём. Пасть опускалась. Зубы — жёлтые, мокрые, с бурым между ними — были в десяти сантиметрах от Ваниного лица. Его руки тряслись от напряжения, он удерживал жруна, но силы кончались, и каждую секунду пасть опускалась ещё на сантиметр.

Ваня повернул голову. В грязи, под дождём, из-под жруна, который сидел на нём. Повернул и посмотрел на меня — стоящего, с ножом, неподвижного. Стоящего и смотрящего, как он умирает.

В его глазах я увидел непонимание. Почему ты стоишь. Почему не бежишь. Почему не помогаешь. Я тут, я живой, я кричу, а ты стоишь.

Этот взгляд я буду помнить дольше всех других взглядов в своей жизни. Дольше, чем взгляд Даши, когда она сказала «высади меня». Дольше, чем взгляд Леры, когда она уехала. Дольше, чем взгляд мамы, когда она уходила в горы. Этот взгляд — взгляд человека, который не понимает, почему другой человек, в пятнадцати метрах, с ножом, не делает того, что делают люди, когда видят, как умирает другой. Взгляд из той точки, в которой ты впервые понимаешь, что мир не работает по тем правилам, по которым тебя ему учили.

— Артём! — закричал Ваня.

Голос — сдавленный, хриплый, из-под тяжести чужого тела. Но ясный, чёткий, как колокол. Моё имя, которое он узнал двадцать минут назад. Моё имя, единственное слово, которое имело значение, потому что оно значило — помоги, спаси, сделай что-нибудь, я не хочу умирать, мне семнадцать, у меня мама на почте и брат в армии, и я не хочу умирать в грязи под дождем, не сейчас.

Я стоял. Ноги в земле, руки вдоль тела. Дождь по лицу. Парень передо мной, кровь на асфальте, Мила в машине. Снова, тот момент. Тот парень. Та смерть.

Жрун наклонился ниже. Пять сантиметров до лица. Ванины руки дрожали, локти подгибались. Ещё секунда, может две.

— АРТЁМ!!!

Крик. Всё, что осталось у семнадцатилетнего парня, лежащего в грязи с мёртвым человеком на груди. Всё, что он мог — кричать имя человека, который стоял рядом и не двигался.

Дождь лил. Жрун наклонялся. Ваня кричал.

Я стоял. Я не мог. Я еще не пережил ту смерть.

Я не принял её для себя. Я еще там, стою во дворе и пытаюсь протянуть руку.

Прости меня, Ваня.

Мне нужно спасти вначале того парня. Он зовет меня. Он еще живой.

Глава 2

Я стоял.

Дождь лил по лицу, по рукам, по ножу. Ваня кричал. Жрун наклонялся. Несколько метров между мной и парнем, который умирал. Расстояние не стало ближе, ни на сантиметр.

Парень на асфальте, который увидел меня и кричал «Помогите!» Он тянул ко мне руки, бежал в моем направлении, верил мне. А я его предал. Я не успел. Я убил человека. Я — убийца.

Ваня кричал моё имя. Кричал из грязи, из-под мёртвого тела, с зубами в сантиметрах от лица. Голос его был тонким, ломким, семнадцатилетним, и в нём было всё — страх, боль, злость, мольба, он звучал как голос, который я уже слышал. В другом месте, в другое время.

Мила. Мила, которая стояла в дверях и говорила «ты вернёшься?» и я сказал «да». Мила, которая считала гречинки и называла кошку картошкой с ушами. Мила, которая верила, что взрослые приходят, когда зовёшь.

Ваня звал. Как Мила позвала бы. Как позвал бы любой ребёнок, любой человек, у которого не осталось ничего, кроме чужого имени.

Чт

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.