– Не разыгрывай из себя наивного идиота, Марк Аврелий, тебе это не идёт. Вы пришли вместе. Не для арены. Друг для друга. Это же сразу видно. С первого взгляда. Вас так и тянет друг к другу, как любовников. Или смертельных врагов. Что с тобой? Тебе плохо, парень?
Элий в самом деле побледнел как мертвец.
– Этого не может быть, – едва слышно прошептал он. – Невозможно…
И он кинулся на трибуну – смотреть на поединок.
«Он пришёл за тобой, за тобой, за тобой…» – билось в ушах.
IV
Зенон атаковал с яростью и отчаянием, Всеслав отбивался легко, будто нехотя. И вдруг метнулся вперёд, проскользнул под клинком и рассёк Зенону плечо. Тот пошатнулся, но не упал. Лишь сделал несколько шагов назад. Рука его повисла плетью.
– Падай! – кричали зрители на трибунах. Зенон им нравился: веснушчатый юнец с соломенными волосами. Такому бы свирель пастушескую, да в поле коров пасти и девок смущать шуточками, а не на арене снимать кровавую жатву.
Если упадёт – спасётся.
– Падай! – кричали, желая спасти.
– Дерись! – вопили другие. А зрители все приходили и приходили – будто звери, учуявшие кровь.
Трибуны были уже почти полны.
Зенон сделал несколько шагов, как пьяный, ноги его подогнулись, он упал на колени. Хотел встать, но окончательно потерял равновесие и упал.
– Тебе же больно, кричи, что же ты не орёшь, а? – спросил Всеслав, обходя лежащего и перекидывая меч из десницы в шуйцу и вновь в десницу. Кровь пульсировала в ушах, каждая клеточка вибрировала от восторга. Всеслав наслаждался внезапным торжеством. Победа! Второй выход на арену – и вновь победа! И куратор академии на трибунах – Всеслав видел Мессия Ивара в первом ряду. Пусть посмотрит, ничтожество, пусть. Всеслав поднёс к губам клинок и слизнул алую каплю – кровь противника. – Знаешь, я не могу тебя убить… по закону. Лежишь, развалился. Встань, если ты не трус… А, боишься. Думаешь, валяюсь я тут на песке кверху брюхом в безопасности, правила боя защищают меня. Вот тут ты ляпнулся, приятель, ничто тебя не защищает. Плевать мне на правила. Я хочу тебя прифинишить и прифинишу!
Всеслав лишь пугал. Но Зенон пришёл в ужас. Себя не помня, вскочил и кинулся к выходу с арены. Споткнулся. Растянулся на песке. Стал подниматься. Вновь упал.
– Лежи! – орали на трибунах.
Но Зенон их не слышал. Он видел вход в куникул – спасительный вход. Шагов двадцать, не больше. И он опять поднялся. Его шатало. И тут Всеслав настиг его. Внезапно ярость вспыхнула в нем и ослепила. И рука сама поднялась. И меч сам ударил наискось, будто срубал молодое деревце. Клинок рассёк Зенона почти пополам. Волна крови выплеснулась из раскрывшегося на животе вишнёвого зева, а следом полезло зеленовато-серое. Всеслав не успел отскочить, и карминовая волна окатила доспехи и лицо победителя. Так в древности богам красили лица киноварью. Богам и триумфаторам.
– Фу ты… – выдохнул Всеслав, проводя ладонью по лицу и размазывая кровь. Он все ещё был ослеплён. Ещё сам не свой.
Зенон повалился к его ногам. Сделалось тихо. И в глубине этой тишины лишь плескался какой-то нутряной отвратительный звук.
Всеслав несколько секунд смотрел на поверженного противника. Восторг схлынул. Накатывала тошнота. Он же убил его. Убил… Всеслав сделал шаг к трибунам, вскинул руку.
– Смерть! – отчётливо выкрикнул кто-то с задних рядов. – Смерть!
Победителя ждал почётный круг. Но вместо этого Всеслав повернулся и помчался в куникул. Боялся, что вырвет прямо на золотой песок. А медики тем временем уносили с арены изуродованное тело.
– Так и есть… – прошептал Элий. – Так и есть… Он пришёл за мной.
V
Всеслав сидел в раздевалке совершенно обессиленный. Он был на арене чуть больше десяти минут. А показалось – вечность. Как он победил? Он пытался вспомнить. И не мог. Элий подошёл к нему, остановился. Всеславу хотелось провалиться прямо в Тартар – он чувствовал себя безумно виноватым именно перед Элием. Тот не мог одобрить такое.
– Ты нарушил закон арены. Ты убил раненого, а должен был его пощадить. Нарушил закон арены, – произнёс бывший Цезарь как приговор.
Всеслав поднял голову и глянул Элию в лицо. Губы сами сложились в наглую ухмылку.
– Ты гладиатор старой школы, Марк Аврелий. Ты дрался тупым оружием и лишь обозначал удары. А я… Я – другой. Теперь победа означает смерть противника. Правила изменились… Быть гладиатором – значит иметь возможность прифинишить по-настоящему. Открыто, а не тайком. – Неужели он это говорит Элию? Неужели? Зачем? Во рту противный привкус. Комок застрял в горле. Всеслав сглотнул, пытаясь прогнать его. Сделалось только хуже. Его затошнило. Улыбка превратилась в мерзкий оскал. Всеслав провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть улыбку, но не получилось.
Странно, но Элий слушал его, не перебивая. Только лицо римлянина все больше каменело.
– Теперь другие времена! – закричал Всеслав, внезапно взъярясь. – Другие! Нет больше условных ударов… нет, паппусик…[12 - Паппус – старик.] – Тошнота вновь накатила. Он согнулся пополам, и его вырвало. – Извини… – Он не знал, за что извиняется – за свои слова или за извергнутую блевотину.
– Да пойми ты… сейчас надо убивать… надо… – Комок в горле душил его и не давал говорить, и это приводило Всеслава в ярость. – Нельзя драться деревянным мечом[13 - Деревянный меч вручали гладиатору, когда он покидал арену.]! Нельзя! Я на арене. А на арене либо ты убиваешь, либо убьют тебя. Гуманизм – это ваши римские басни! Понял? – Стало немного легче. Чего хочет от него Элий? Раскаяния? Ну уж нет…
И зачем он унижается перед этим римлянином? Подумаешь, Цезарь Империи… Цезарь он в прошлом, а теперь – никто, Перегрин… бывший раб… и плевать, плевать…
– Ты убивал на войне? – спросил Элий, будто нож приставил к горлу.
Всеслав растерялся:
– Нет, не довелось. А вот меня самого чуть не убили.
– Ты был ранен?
– Контужен. Сознание даже потерял.
– Где?
Всеславу показалось, что нож, приставленный к горлу, разрезает кожу.
– На Калке. Через мост удирал. А за мной по пятам монгол. Огромный, на огромном коне… тут мост и рванули.
– А монгол? Тот, что за тобой гнался? – Элий схватил юного гладиатора за плечо.
Всеслав вновь ощутил почти физическую боль. И едва не закричал.
– Погиб, наверное… – Губы бормотали сами, как чужие. – Живым я его точно не видел. А меня так контузило, что голова десять дней разламывалась.
– Значит, в самом деле так… – только и проговорил Элий и спешно отошёл.
Всеслав зачем-то кинулся вслед за ним, но почти сразу же передумал, вернулся и рухнул на скамью.
Подошёл Эмпедокл, присел рядом на корточки, как собачонка. И опять же, как собачонка, заглянул в глаза. На лбу у Эмпедокла круглилась солидная синяя шишка. Это Сократ его приложил – в «детском» поединке.
– Ты здорово дерёшься, Сенека, – сказал Эмпедокл.
– Что тебе надо? – зло буркнул Всеслав. Похвала, как и упрёки, вызывала тошноту.
– Ничего. Просто хочу сказать, что ты отлично дерёшься. Пойдём куда-нибудь повеселимся?
– Повеселиться? – переспросил Всеслав. – Это можно. Надо отметить победу…