Нить Ариадны

Глава 4

Начать работу над романом оказалось невероятно сложной задачей. Дело долго не продвигалось дальше основной канвы, моментально родившейся у нас в открытом кафе. Я не знал, кем будет мой литературный герой, у кого станет учиться даосским практикам, какими событиями нужно наполнять сюжет, чтобы читалось интересно не только поклонникам Лао-Цзы, но и тому, кто далек от премудростей древнекитайской философии. Беатрис советовала не отчаиваться и ждать момента, когда жизнь сама подкинет идею.

Момент пришел неожиданно, как и должно быть в творческом процессе – подозреваю, что это мои невидимые соавторы, о которых упоминала Беатрис, поняли: пора вмешаться в дело и подать мне какой-нибудь красноречивый знак, пока я совсем не плюнул на свою амбициозную затею.

В то утро, нарезая к завтраку ветчину и сыр, я сильно поранил палец. Кровь лилась и лилась, а я ее упрямо слизывал, надеясь остановить кровотечение, но потом потерял терпение и попросил Беатрис дать мне пластырь – залепить ранку. Пластыря в доме не оказалось, нашелся только йод и марлевый бинт, так что обработкой пальца занялась она.

– Наверное, в нашей крови все-таки есть частица моря, раз она соленая на вкус, – глубокомысленно заявил я, пока та наносила мне на кожу йод и бинтовала палец. – Слушай, а что останется от моря, если оно вдруг совсем высохнет?

– Наверное, известняк? – предположила Беатрис. – Мел – это ведь древнее напластование морских организмов, насколько мне известно.

– Вроде да, – подумав, согласился я. – А если б высохла кровь, она бы тоже стала известняком?

– Насчет крови не уверена, но сосуды точно подвергаются известкованию, при атеросклерозе происходит отложение солей на их стенках, капилляры теряют проницаемость и упругость, становятся ломкими.

И тут меня, что называется, посетило озарение.

– Эврика! – вскричал я, вырываясь из рук Беатрис. – Кажется, я придумал, какое страшное заболевание будет у моего персонажа! Сначала он обнаружит, что у него при небольшом порезе не выступила кровь, а потом увидит, что и глубокие раны не кровоточат. В конце концов выяснится, что у него какая-то жуткая форма атеросклероза, при которой кровь практически превращается в мел. Как тебе такая идея?

– А что, нормально придумал, – одобрила Беатрис. – Надо будет как-то поэффектнее это преподнести, но в то же время правдоподобно, а то получится дешевый ужастик – тебе же не это нужно?

– Нет, точно не это, – помотал я головой. – Дешевая слава не для меня. Хочу создать такое произведение, чтоб не просто захватывающе читалось, но и чтобы в нем были оригинальные идеи и интересная структура.

– Кстати, о структуре… – Беатрис внимательно рассматрела на свет кусок бинта. – Смотри, у марлевки нити переплетены самым простым способом – вертикальные ряды пересекаются с горизонтальными, зато как эффектно смотрится! А свободное пространство между нитями делает ткань легкой и воздушной. Почему бы не взять такой принцип построения и для твоего текста?

Я окинул ее недоумевающим взглядом:

– Извини, до меня что-то туго доходит. При чем здесь переплетение нитей и художественный текст?

– Сейчас объясню на пальцах, – пообещала Беатрис, наливая нам кофе. – Любой рассказ или роман состоит из множества элементов – повествовательных, описательных, нравственных, философских и прочих; в тексте полно идей, образов, тем, мотивов. Все они взаимодействуют друг с другом, переплетаются, как нити в марлевке, и образуют ткань повествования, его ритм и стиль. Проще всего заметить пересечение сюжетных нитей и линии персонажей: очевидно же, что действия героев движут историю вперед, а сама история, в свою очередь, влияет на их развитие и рост – личностный, духовный и так далее. Это то, что лежит на поверхности. Но в книге есть и более глубокие и сложные взаимосвязи – обычный читатель их даже не осознает. Например, параллели между основной фабулой и второстепенными линиями, соотношение общего и символического планов, пересечения авторского текста с другими произведениями… Понимаешь вообще, о чем речь?

– В общих чертах, – признался я, рассматривая бинт, который благодаря Беатрис вдруг открылся для меня с совершенно неожиданной стороны и оброс смыслами. – Мне что, надо изучить всю эту теорию, чтобы написать роман?

– В принципе, нет, – успокоила меня Беатрис. – Знание этих фишек больше нужно филологам, детально разбирающим литературное произведение. Они, как детективы, с лупой выискивают мельчайшие ниточки и узелки в структуре текста и устанавливают между ними самые невероятные связи.

– А, ну слава богу, – вздохнул я с облегчением. – Слушай, пока ты тут метала передо мной термины, мне в голову пришла идея, как можно построить роман – возможно, глупая, но уж какая есть. Обещай, что не будешь смеяться.

– Ничего я тебе не буду обещать, – запротестовала Беатрис, уже, кажется, готовая прыснуть от смеха. – Выкладывай идею, а там видно будет.

– Ладно, попробую. Смотри, насчет пересечения линий: по горизонтали можно выстроить цепь событий, которые происходят в настоящем времени. Герой едет в Китай, занимается с мастером, потом у него развивается странное заболевание. Здесь действие протекает в некой мистической реальности, все окрашено в таинственные тона. А по вертикали идут постоянные флэшбэки:15 герой то и дело вспоминает детство, отношения с родителями – в основном с отцом, и в прошлом находит первопричину своей болезни. Эта часть будет написана в реалистическом ключе, с действительными событиями из моей жизни. Как думаешь, такое смешение полумифической и автобиографической реальности сделает повествование более правдоподобным?

Беатрис немного помолчала.

– Думаю, что да, это ты хорошо придумал. К тому же доверительная интонация всегда подкупает, и если за историей чувствуется настоящий человек, то это дополнительный бонус автору. Кстати, советую записывать все мысли, которые приходят нам в голову, а не то забудешь. Память – слишком ненадежная штука, никогда не полагайся на нее целиком…

– Да уж, парадоксы памяти мне знакомы, – хмыкнул я. – Помнишь, я тебе говорил о цикле стихов про Венецию, которые в детстве слушал на пластинке? Так вот, стихи и сегодня могу прочесть наизусть, а имя поэтессы забыл напрочь. Не вспомню даже под страхом смертной казни, хотя до сих пор перед глазами вижу шрифт, каким оно было написано на обложке.

– Значит, оно тебе не нужно, – успокоила меня Беатрис. – А если вдруг поймешь, что жить без него не можешь, запишешься на сеанс к регрессологу 16 и под гипнозом вспомнишь. Могу дать телефон одной особы, она занимается гипнотерапией. Я к ней сама не так давно ходила – понравилось.

– Да ладно, уж как-нибудь проживу без этого имени, – отмахнулся я. – Я ведь так, просто пример привел.

– Ну, твое дело, – пожала плечами Беатрис и встала из-за стола. – Но как ты сам говоришь: кто предупрежден, тот вооружен.

Через пару дней после нашего разговора Беатрис купила огромный отрез золотистой марлевки с крупной сеткой и попросила сделать серию ее портретов с тканью. Объяснила, что раз марля стала знаком моего будущего романа, то она хочет создать с ней несколько зрительных образов, символизирующих стадии его написания. Провести, так сказать, шаманский обряд на удачу.

Мы с головой погрузились в съемки, заняв для этого пустую комнату с черным мраморным полом и зеркальной стеной, где хозяйка занималась йогой. Сначала Беатрис велела полностью замотать ее обнаженное тело в ткань и со стремянки сфотографировать эту гибкую золотую «гусеницу» на черной поверхности пола. Затем «куколка» начала освобождаться от оков – Беатрис сочинила целый балет: на свет божий вырывалась то ее голая нога, то рука, а ткань по мере разматывания все больше оживала и, эффектно взмывая вверх, стала напоминать крылья бабочки.

Перед финальной частью фотосессии я растянул марлевку от стены до стены, прикрепив концы к потолку и полу, а посредине стянул ткань с помощью скотча. Получились расправленные крылья гигантского махаона, на пересечении которых было распято точеное тело Беатрис. Обнаженная женщина с золотыми крылами за спиной выглядела трогательно и в то же время величественно: в ней словно соединились Жанна Д’Арк, вдохновляющая на подвиг, защитник архангел Михаил и крылатая богиня победы. На этих снимках эротизм розовой плоти Беатрис отодвинулся на задний план, уступив место какой-то мощной духовной субстанции. От фотографий исходило сияние, в котором я физически ощущал некое мистическое присутствие.

Устав от съемок, мы упали на кровать, с головой укрывшись тканью. Теперь ненаписанный роман обволакивал нас обоих – легким прикосновением будоражил тело и каплями золотого дождя оплодотворял воображение, наполняя его смутными образами будущих персонажей.

– Я хочу, чтобы ты присутствовала в моей книге, – сказал я, нежно проводя ладонью по шелковистым волосам Беатрис. – Представляю тебя красивой китайской девушкой: она будет повсюду сопровождать героя и переводить его диалоги с мастером. Как тебе такое?

– Весьма польщена – всегда хотела, чтобы меня увековечили на страницах романа, – улыбнулась Беатрис, коснувшись кончиком носа моей щеки. – И что, между ними разгорится страстная любовь?

– Ну, не знаю – хотелось бы, конечно.

– Нет, это слишком банально, – возразила Беатрис. – Пусть твой герой хочет близости с китаянкой, однако она будет постоянно от него ускользать. Читатель наверняка подумает, что та просто кокетничает и все равно ответит на его заигрывания, но хитрый автор в конце припасет фигу: например, окажется, что у нее любовная связь с даосским учителем. Согласись, так интересней.

– Ну вот, даже помечтать не дала, – проворчал я. – Но ты права, так и впрямь лучше. Не зря ведь Уайльд писал, что в наше время разбитое сердце выдерживает множество изданий.17 Положусь на твою женскую интуицию и на коммерческую чуйку Оскара.

– Как легко с тобой заниматься творчеством – ты на все соглашаешься, – не то серьезно, не то с иронией сказала Беатрис. – Кстати, как у тебя со знанием китайского? Писать умеешь? Было бы неплохо для колорита ввести в текст пару иероглифов и фраз в оригинальном звучании.

– Ну, я могу в разговоре связать пару слов, но письменностью совсем не владею, – с сожалением признал я.

– Тогда тебе просто необходимо пообщаться с Лаурой. – Моя собеседница выскользнула из-под ткани и потянулась к телефону.

– Кто такая Лаура? – спросил я, неохотно выбираясь наружу.

– Специалист по китайскому языку и по совместительству жена Франческо Гримани – того, который помогал мне выбирать ткани для интерьера, – сказала Беатрис, отсылая сообщение. – Так что заодно и с ним познакомишься.

– Как у тебя все четко складывается! – ухмыльнулся я, сладко потягиваясь. – И что, когда пойдем в гости?

– Через час, – откликнулась та, прочитав ответ. – У тебя есть пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок, а потом я тебя выгоню из ванной…

Глава 5

По дороге Беатрис завела меня в Sartoria Veneta – магазин модной мужской одежды в Каннареджо – купить мне осеннее пальто и обувь.

– Хочу, чтобы ты чувствовал себя настоящим венецианцем, а не вечным туристом, – объявила она, когда я попытался протестовать: в мои планы не входили расходы на вещи, катастрофически неудобные в повседневной носке.

– Хорошо, но знай, что я беру это в кредит, – заявил я. – Не собираюсь жить за счет женщины!

– Ну разумеется, дорогой, отдашь все до последнего евроцента, – успокоила меня Беатрис, выбрав, наверное, самое дорогое пальто (длинное, угольно-черное, с поясом и воротником-стойкой), темно-серую фетровую шляпу, дизайнерский шарф янтарного цвета и замшевые полуботинки.

– Никогда не попадал в более дурацкое положение, – проворчал я, когда продавец-консультант, стоя на коленях, натягивал мне на ноги обувь, завязывал шнурки и, словно издеваясь, ежесекундно интересовался, удобно ли синьору в обновке. – Пролетарского отпрыска истязают буржуйским сервисом!

Когда меня облачили в новый, почти карнавальный прикид, Беатрис велела упаковать мою старую одежду и послать с курьером на ее адрес. Я понял, что мне еще долго привыкать к образу жизни здешних богачей.

До палаццо супругов Гримани мы добрались быстро, преодолев не больше десятка мостиков, что были перекинуты через узкие каналы. Открыв кованые ворота, попали в сад с чахлой зеленью и по выщербленным ступеням когда-то грандиозного крыльца поднялись к парадной двери.

У входа стояла горничная – неулыбчивая молодая особа в строгом черном платье. Проводив нас в холл, она взяла у меня шляпу и сказала, что синьора Гримани сейчас в библиотеке – мы могли зайти к ней поздороваться или же сперва раздеться в гардеробе. Беатрис решила, что сначала заглянем к Лауре.

Библиотека находилась справа по коридору. Моя спутница бесшумно открыла массивную дверь, и мы вошли в просторное помещение. Дальнюю стену целиком, от пола до потолка, занимали стоявшие полукругом шкафы с сотнями книг; справа красовалась витая деревянная лестница, ведущая наверх, а слева – камин с мраморной полкой.

Посреди комнаты находился тяжелый старинный стол с зеленым сукном на столешнице. Опираясь на стол левой рукой и держа в правой бокал вина, спиной к нам стояла стройная женщина в брюках изумрудного цвета и кремовой блузке – в ее позе прочитывалась некоторая усталость.

– Eccoci qui, – весело обратилась к ней Беатрис, – io e il mio amico! 18

Женщина быстро обернулась на голос – на губах у нее играла приветливая улыбка. Однако при взгляде на меня она вдруг застыла на месте, словно увидела привидение. Улыбка мгновенно исчезла, и в ее лице промелькнуло недоумение, сменившееся выражением чуть ли не животного страха. Бокал выскользнул у нее из пальцев и разбился о пол с громким звуком, напоминающим выстрел.

– Laura, cosa è successo? – с тревогой воскликнула Беатрис и бросилась к ней, а я остался на месте, пораженный тем, как хозяйка дома отреагировала на мою персону. – Stai bene? 19

– Sì, sì, sto bene, – вновь попыталась улыбнуться Лаура и, чтобы скрыть замешательство, присела на корточки, пытаясь собрать с пола осколки. – Scusa la mia goffaggine! 20

– Ma dai! Che sciocchezza!.. Lascialo, la cameriera lo pulirà più tardi! 21 – Беатрис взяла Лауру за руку и мягко заставила подняться. Затем внезапно сказала по-английски, теперь уже смутив меня: – Do you mind if we speak English? Arkady doesn’t understand Italian very well. 22

– Oh, of course! – воскликнула Лаура и внимательно посмотрела на меня – на этот раз с явным облегчением. Она подошла ко мне и любезно протянула руку для приветствия: – Welcome, Arkady! Nice to meet you. Please, forgive me if I seem a bit irrational. 23

– Come on, Laura, we’ve all been there! – Улыбаясь как можно благодушнее, я пожал ей руку. – I’m so grateful that you agreed to help me with Chinese hieroglyphs. 24

–It’s a pleasure for me, – возвращая вежливую улыбку, произнесла Лаура и, указав рукой на диван возле камина, добавила: – Will you sit here a few minutes? I’ll go ask Erica to clean up the mess. 25

–Что это с ней? – недоумевая, поинтересовался я у Беатрис, когда хозяйка вышла из библиотеки.

–Понятия не имею, – ответила та, разведя руками. – Будем считать, секундное помешательство.

– А с моим итальянским-то что не так? – подозрительно спросил я.

– Да все так, – отмахнулась Беатрис и похлопала по сиденью дивана, приглашая сесть рядом с ней и расслабиться. – Просто решила переключить ее внимание, и, как видишь, сработало…

Когда горничная убрала с пола осколки, забрала у нас с Беатрис верхнюю одежду и принесла три мягких стула, мы наконец уселись вокруг стола и заговорили о китайской письменности, продолжая общаться по-английски.

Чтобы с чего-то начать, я попросил Лауру придумать имена для моих будущих героев (прежде всего даосского учителя и переводчицы), написать их иероглифами и снабдить латинской транскрипцией. Она немного подумала и «окрестила» мастера Ван Хунцзюнем, а его помощницу – Сун Лимин. На мой вопрос, означают ли что-нибудь эти имена, Лаура сказала, что первый иероглиф – это всегда фамилия, знак рода, не имеющий самостоятельного значения, а вот иероглифы имени несут в себе смысл. Например, Хунцзюнь значит «великий и благородный муж», а Лимин переводится «прекрасная и светлая».

Я с почти священным трепетом принял от Лауры две карточки, на которых она с каллиграфическим изяществом начертала тушью имена моих персонажей: два причудливых черных узора – как генный код пока непроявленных судеб и характеров, как знаки их таинственного присутствия в нашем мире. Раньше я никогда особо не обращал внимания на иероглифы, но сейчас, видя, как они рождаются на свет, почувствовал, что эти надписи могут быть шифром, ключом к некой мистической реальности – реальности ненаписанного романа.

– Можно ли сказать, что иероглифы – это зримый отпечаток тех предметов и действий, который они описывают? – спросил я. – Проще говоря, похожи ли они на то, что означают?

– Если и похожи, то весьма условно, – ответила Лаура. – Вот, к примеру, иероглиф sheng – «жизнь». Мне кажется, что знак напоминает росток – видите, он будто пробивается из земли и стремится вверх, к небу. Поэтому если между самой жизнью и иероглифом и существует связь, то скорее поэтическая. Или возьмем иероглиф ren – «человек». Да, в нем можно увидеть очертания человеческого тела, но в урезанном виде: есть голова, туловище, ноги, а руки отсутствуют. И вот почему: в древности этим символом означали не всех людей, а только слуг, у которых, образно говоря, «не было рук», то есть они не могли распоряжаться своей жизнью так, как им вздумается. В общем, чтобы понять, почему иероглифы сегодня выглядят именно так, а не иначе, нужно углубляться в историю: каждый из знаков – это словно застывшая в веках метафора. Кто-то из писателей сказал, что иероглифы – незарастающая дыра в прошлое, живой колодец времени.

– Безумно интересно! – воскликнул я. – Никогда не думал, что в Венеции соприкоснусь с тайнами китайской письменности.

– Ну, у Венеции с Китаем давнишняя связь, – сказала Лаура. – Все наши знаменитые шелка в свое время пришли оттуда. Но об этом вам гораздо лучше расскажет мой муж.

– Да, кстати, а где Франческо? – спохватилась Беатрис. – Мы хотели и с ним пообщаться.

– Скоро должен прийти с работы, – пообещала Лаура. – Сейчас велю Эрике накрывать на стол, за ужином и поболтаете.

Она снова вышла, через минуту вернулась и, поискав в шкафу, положила на стол две книги – сборник китайских фразеологизмов и антологию мифов и легенд древнего Китая. Обе на английском.

– Уверена, вы здесь найдете много интересного. – Лаура вручила мне книги. – Можете читать сколько вздумается, но, умоляю, не потеряйте, это очень ценные издания. А сейчас мы, наверное, перейдем в столовую. Думаю, у Эрики уже все готово.

Мы втроем сидели за столом в богато обставленной зале, где повсюду горели свечи в бронзовых канделябрах. Пламя отражалось в венецианских зеркалах – их здесь тоже было в изобилии. Отражения множились одно на другое и порождали лабиринт бесконечных коридоров из живого огня – казалось, еще немного, и в глубине одного из них появится Минотавр 26, чтобы безжалостно тебя проглотить. Честно, посреди всей этой роскоши мне было как-то не по себе.

В ожидании Франческо мы вяло потягивали белое вино и ели коктейль из морепродуктов. Беатрис поведала Лауре о том, что в первой части моего романа будет незримо присутствовать Венеция, и поинтересовалась, нет ли в Китае мест, которые, возможно, чем-то ее напоминают.

– Я думаю, в каждой стране найдется город, немного похожий на Венецию, – задумчиво сказала Лаура. – Там, где кажется, будто ты попал в сновидение, обязательно мелькнет и что-нибудь венецианское. Кто-то сказал, что Венеция всегда спит и видит бесконечный сон о себе – так вот, всякий раз, когда у тебя возникает это ощущение, ты, наверное, в самом деле попадаешь в грезы Венеции о самой себе. На юге Китае тоже есть такое местечко – это древняя деревня Хунцунь. Ее, между прочим, так и называют – «китайская Венеция».

– Вот что значит везение – ничего не надо самому искать и выдумывать! – торжествующе воскликнул я и потянулся к смартфону, чтобы записать название деревни. В эту минуту Эрика доложила о приходе синьора Гримани.

Франческо, слегка располневший мужчина лет сорока в деловом синем костюме, твердым шагом вошел в столовую. При виде меня он вдруг замер на месте с таким выражением, будто его со всей силы ударили в солнечное сплетение и он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Гримани перевел ошалелый взгляд с меня на Лауру, потом снова на меня, и в лице у него каскадом сменился целый набор эмоций – от неприятного изумления до настоящего бешенства. Мне почудилось, что он сейчас вытащит пистолет и прикончит меня на месте.

Лаура, словно готовая к такой реакции со стороны супруга, быстро сказала по-английски со слегка наигранным оживлением:

– Дорогой, наконец-то, мы тебя уже заждались! Познакомься, это Аркадий, друг Беатрис… Аркадий, это мой муж Франческо.

– Приятно с вами познакомиться, – сказал я, не вполне уверенный, что это на самом деле так.

Услышав мой голос, Гримани с облегчением выдохнул, да и я расслабился, поняв по его лицу, что пулю в лоб пока не получу.

– Мне тоже приятно, – произнес Франческо если и не дружелюбно, то по крайней мере без откровенной угрозы. Он проигнорировал ритуал рукопожатия, обошел стол и сел максимально далеко от меня, на противоположном конце.

– Я уже собиралась подавать горячее без тебя, – продолжая говорить по-английски и сохраняя оживленный тон, сказала Лаура. – Представляешь, сегодня я рискнула приготовить ужин по рецепту Беатрис – шашлычки из перепелов, завернутых в ломтики грудинки pancetta, запеченный картофель и паштет из утиной, перепелиной и фазаньей печени с вином и пряностями.

– Лучше бы ты попросила Беатрис, чтобы она сама все приготовила, – весьма бестактно сказал Франческо. – Мне было бы спокойнее за свой желудок.

– Нет-нет, мне нужно больше практиковаться, – шутливо запротестовала Лаура, – иначе я забуду, как делать простейшие блюда.

– Так ты уже давно это забыла, – криво усмехнувшись, съязвил Франческо и демонстративно налил себе вина, не предложив освежить бокалы другим. – Голова-то другим занята, до кухни ли тебе?

– Эрика, ты уже можешь нести горячее, – обратилась Лаура к служанке, игнорируя последние слова мужа. Если она и была задета его тоном, то ничем этого не выдала.

Чтобы Гримани наконец-то перестал прилюдно унижать супругу, я решил перетянуть его внимание на себя и сказал:

– Франческо, я в восторге от вашего дизайна в доме Беатрис. По-моему, вы делаете из текстиля настоящее чудо, правда-правда! Скажите, вы сами создаете ткани для интерьеров или используете готовые?

– По-разному. Зависит от желаний клиента, – пропуская мои комплименты, ответил тот. – Беатрис вот захотела повесить в спальне шелковые панели с частями картины Босха. Понятно, что сначала художники разработали дизайн каждой панели, а потом по их схемам на фабрике сделали текстильные образцы. Ну а для гостиной я просто подобрал подходящие ткани и разбросал по пространству. Ничего сложного.

– Я так понял, вы работаете на себя? У вас частная фирма? – продолжал интересоваться я.

– Нет, я дизайнер в Доме Рубелли, – со значением в голосе сказал Франческо, но, видя, что фамилия не произвела на меня должного впечатления, разъяснил: – Эта семья уже пять поколений производит самые роскошные ткани в Венеции. Рубелли создали целую текстильную империю, работать на них огромная честь. Я могу вам устроить экскурсию по Дому и показать редчайшие образцы старинных тканей с такими узорами, какие вы больше нигде и никогда не увидите. Хотите?