Страницы старого дневника. Фрагменты (1878-1883). Том 2
Мы с Мулджи явились пред очи Е.П.Б. на следующее утро, а затем, умывшись в роднике, он отправился вниз, в деревню. Я же остался на тропинке, любуясь утренним видом раскинувшихся внизу долин. Некоторое время спустя я, к своей радости, заметил вчерашнего саньясина, владельца коровы, который шёл мне навстречу с явным желанием о чём-то поговорить. Я несколько растерялся, поскольку ни я, ни Е.П.Б. не знали ни слова на местном наречии. Но все мои сомнения рассеялись, когда он подошёл ко мне вплотную, взял меня за руку, как это принято среди братьев Теософского общества, и затем произнёс мне на ухо имя Адепта! Поприветствовав меня самым изысканным образом, он сделал поклон и затем отправился своим путём. Больше мы его не видели.
Весь тот день мы провели за осмотром пещер, а в 4.30 пополудни возвратились в своё бунгало в Хандалле. Однако, когда мы были ещё в Большой пещере, Е.П.Б. передала мне полученный ею телепатически наказ от Адепта двигаться в Раджпутану, в Пенджаб.
После ужина мы вновь устроились на залитой лунным светом лужайке подле бунгало, на этот раз в обществе двух других путешественников, англо-индийцев, но они рано ушли спать, оставив нас втроём. Два моих спутника прогуливались по лужайке, о чём-то беседуя, и затем скрылись у меня из виду за домом. Но вдруг я увидел, что Мулджи бегом направляется ко мне, и, судя по всему, пребывал он в состоянии крайнего смятения. Подбежав, он сообщил мне о том, что Е.П.Б. исчезла прямо у него на глазах в ту самую минуту, когда он стоял, беседуя с ней в лучах лунного света. Он явно находился на грани истерики, и его всего трясло. Я усадил его и попросил успокоиться, укорив за столь глупое поведение, ведь он стал всего лишь объектом воздействия чар, а это совсем не страшно, и любой месмеризатор может сделать то же самое с легко восприимчивым субъектом[14]. Вскоре она вернулась, села на прежнее место, и беседа наша возобновилась. Но в ту же минуту мы заметили двух одетых в белое индусов, которые пересекли лужайку ярдах в пятидесяти от нас. Они остановились напротив нас, и Е.П.Б. отправила Мулджи переговорить с ними. В то самое время, пока он так стоял, беседуя с ними, она пересказала мне весь их разговор, и Мулджи подтвердил это, когда минуту спустя вернулся к нам. Как оказалось, ему было велено передать мне, что письмо моё Адептами было получено и одобрено, а ответ будет мне дан, когда я прибуду в Раджпутану. Не успел Мулджи закончить свой рассказ, как я увидел, что двое посланцев, учеников Адептов, сделали несколько шагов, удаляясь от нас в сторону ближайшего куста. Куст был совсем невелик и негуст, так что я хорошо видел при ярком свете луны эти две фигуры, одетые в белое, и в эту самую минуту они вдруг исчезли прямо у меня на глазах: всё пространство лужайки вокруг куста было отчётливо видно, но эти двое исчезли из виду, словно испарились в воздухе. Разумеется, я опрометью бросился через всю лужайку к этому кусту, пытаясь отыскать за ним следы входа в какое-нибудь подземное убежище, но не обнаружил ничего – трава в том месте была совершенно не помята, и ни одна ветка на кусте не была смещена со своего естественного положения. Я просто-напросто стал объектом гипноза.
На следующее утро мы отправились почтовым поездом в Бомбей, но приключения наши на этом не закончились. Бабурао провожал нас на вокзале в Хандалле и категорически отказался взять у меня чаевые, которые я настойчиво ему предлагал, – случай редчайшего самопожертвования с его стороны, что подтвердит всякий, знакомый с повадками служащих-индусов. Мы втроём сели в вагон второго класса, а Бабула устроился в третьем. Вскоре Мулджи растянулся на своей вагонной скамье и уснул. Я и Е.П.Б., сидя на поперечной скамье, – она расположилась у окна по левую сторону вагона, – беседовали на какие-то общие оккультные темы. И тут она заметила:
– Я очень жалею, что *** (Адепт) именно меня попросил передать тебе, что мы отправимся в Раджпутану!
– Почему? – удивился я.
– Да потому, что теперь Уимбридж и мисс Бэйтс решат, будто это я всё подстроила, что уговорила тебя взять меня с собой в эту увеселительную поездку, тогда как все они будут скучать, сидя дома.
– Глупости! – сказал я. – Я ведь знаю, что ты здесь ни при чём.
– Но я говорю тебе, они мне это ещё припомнят.
– В таком случае, – ответил я, – он должен был бы передать тебе какую-нибудь записку, ведь написать её не составило бы ему никакого труда. Но что теперь об этом толковать… Мы уже отъехали от Хандаллы на пятнадцать-двадцать миль, так что пусть всё идёт, как идёт.
Она задумалась над моими словами, а затем произнесла:
– А что если действительно попробовать? Ещё ведь не поздно.
И с этими словами она стала что-то записывать в свой блокнот. Верхняя половина текста была написана особыми буквами на языке сензар – на этом языке она всегда получала личные послания от Махатм, а нижняя половина – по-английски, которую она и дала мне прочитать. Там говорилось следующее:
«Попроси Гулаб Сингха телеграфировать Олкотту те распоряжения, которые были переданы ему через меня вчера в пещере. Пусть это послужит испытанием не только для других, но и для него самого (Олкотта. – Перев.)».
Затем она вырвала этот листок из блокнота, сложила его в виде треугольника и, надписав на нём несколько необычных знаков-символов (по её словам, они давали власть над элементалами), взяла записку двумя пальцами – большим и указательным – левой руки с таким видом, словно собиралась выбросить её из окна вагона. Я перехватил её руку своей:
– Значит, ты хочешь испытать меня? Тогда покажи-ка мне ещё раз эту записку, я хочу ещё раз её проверить.
Она не возражала.
Прочитав ещё раз текст записки, я вернул её Е.П.Б. и, по её личному настоянию, внимательно проследил за тем, как она выбросила её из поезда. Ветер подхватил её, закружил и понёс в сторону одиноко стоявшего дерева подле железнодорожного полотна. Мы находились в тот момент на высоте трёх тысяч футов над уровнем моря, затерянные среди пиков Западных Гатов, где не было видно ни одного человеческого жилища, а вдоль железной дороги росли лишь редкие деревья.
Перед тем как позволить ей выбросить эту записку, я разбудил Мулджи, объяснил ему суть дела, и вместе с ним мы засекли время, а позже он вместе со мной подписал «свидетельство» в моей записной книжке, которая сейчас лежит передо мной и которая помогла мне восстановить все подробности того случая. Датировано «свидетельство» следующим образом: станция Курджит, G.I.P.R.[15], 8 апреля 1879 года, 12.45 пополудни». Под текстом стоит подпись Мулджи Тэкерси.
Во время стоянки в Курджите мы с Мулджи хотели немного размять ноги и выйти из вагона на перрон, но Е.П.Б. запретила нам выходить из поезда вплоть до прибытия в Бомбей: так ей было велено, и вскоре мы сами поймём смысл этого запрета. Мы остались в вагоне.
Поезд прибыл в Бомбей точно по расписанию, и я тут же отправился по делам на Кальбадэви-роуд, где и находился один час. Возвратившись домой, я был встречен мисс Бэйтс, которая вручила мне запечатанную в конверте телеграмму государственной почтовой службы, сообщив при этом, что её доставил посыльный (пеон) и что она сама расписалась в её получении от моего имени. Вот что было написано на конверте:
Время 14 час. Дата: 8 апреля 1879 г.
Откуда: Курджит. Куда: Байкала.
От кого: Гулаб Сингх. Кому: Г. С. Олкотту.
«Письмо получил. Ответ: Раджпутана. Выезжай немедленно».
Как я сказал выше, до самого последнего времени я считал это одним из самых несомненных доказательств, которыми я когда-либо располагал, подтверждавших, что Е.П.Б. действительно поддерживала связи с оккультным миром. Случай этот произвёл сильнейшее впечатление на моих друзей – одного в Лондоне, другого в Нью-Йорке, – которым я отослал документы на экспертизу. Более того, мой нью-йоркский друг сообщил мне ещё об одном странном случае в этой связи, который я, к счастью, зафиксировал в своём дневнике 1 июля сразу по получении почты в тот день: Джон Джадж, брат У. К. Джаджа, – тот самый мой нью-йоркский друг – написал мне о том, что имя отправителя той телеграммы (Гулаб Сингх) почему-то совершенно обесцветилось и он так и не понял, кто был отправителем депеши. К своему письму он приложил оригинал телеграммы, на которой снова было ясно обозначено имя отправителя, – текст этот сохранился в том же самом виде до настоящего дня. Слабым звеном во всей цепочке этих феноменов является то, что – как я узнал совсем недавно – именно Мулджи нанимал тогда Бабурао для обслуживания нашей группы в Матхеране, Хандалле и пещерах Карли! Вот почему я так подробно описал всё, что случилось в ходе нашего приятного путешествия, а читатель пусть решает сам, что следует думать по этому поводу.
Глава 5
Путешествие на север Индии
…В Страстную пятницу, 11 апреля 1879 года, Е.П.Б., Мулджи Тэкерси и я в сопровождении слуги Бабулы выехали из Бомбея в Раджпутану, как нам и было велено в пещерах Карли. Изнуряющая жара и пыль сделали наше путешествие в поезде мучительным. Из-за физических ли страданий, не знаю, но в ту ночь я посетил в своём астральном теле обитателя подземных пещер Карли – правда, мне всё же не удалось проникнуть в самую его обитель, глубоко спрятанную под землёй. Всё, что я мог тогда запомнить, записал в дневнике: я вошёл в одну из галерей, ведущую к обители через тот самый отсек, в котором располагалась лагерем наша группа в прошлый раз, когда Бабурао оставался у входа в пещеру всю ночь.
В Аллахабад мы прибыли 13-го числа и были встречены на вокзале главой местной ученической секции Свами Дайананда – пандитом Сандерлалом, который не советовал нам строить особенно больших планов в отношении предстоящей работы в северо-западных провинциях. Прогноз его, к счастью, не оправдался, о чём можно судить по результатам изменений в общественном мнении Индии, происшедших за последние 21 год.
Остановились мы в бунгало, принадлежавшем железнодорожной компании и расположенном в пределах вокзального комплекса. В те дни – я это хорошо помню – стояла такая ужасная жара, что даже у индуса Мулджи перехватило дыхание, когда однажды мы отважились с ним выйти из дома в разгар дня. Живой и общительный француз, бывший хозяин Бабулы, заведовал теперь вокзальным буфетом и весьма «оживлял» нашу трепезу рассказами об участившихся случаях смерти европейцев в поездах от апоплексии, причиной которой была всё та же жара! Для людей полных, вроде меня с Е.П.Б., его рассказы звучали особенно «обнадёживающе».
С наступлением вечерней прохлады мы отправились на берег Джамны, чтобы посетить замечательного старого аскета по имени Бабу Сурдас. Он исповедовал сикхское учение гуру Нанака[16] и в своём лице являл ярчайший образец того, на что может пойти человек, твёрдо следуя поставленной цели. Начиная с 1827 года, то есть вот уже сорок два года, он, невзирая на жару, дожди и холод, продолжал неизменно сидеть на своём невысоком кирпичном возвышении неподалёку от форта под открытым небом – от религиозной медитации его не могли оторвать никакие, даже самые бурные, изменения в погоде. Там же сидел он и во время восстания сипаев[17], не обращая никакого внимания на грохот пушек и ожесточённые сражения, происходившие в этой части страны: их глухие раскаты не могли проникнуть в то царство мысли, в котором он вёл своё существование.
В день нашего визита к нему солнце палило, не зная жалости, как огонь из печки, однако голова его была совершенно обнажена. При этом он не выказывал никаких признаков неудобства. В одном и том же положении он сидит так дни и ночи напролёт и только в полночь выходит к месту слияния двух священных рек – Ганга и Джамны, чтобы совершить омовение и сотворить молитвы. Тяготы столь долго продолжающегося подвига сделали аскета совершенно слепым, и он уже не может выходить к реке без посторонней помощи, однако на лице его нет ни малейших следов уныния, а улыбка открыта и светла.
Мулджи, действуя в качестве переводчика, помог Е.П.Б. и мне побеседовать со старцем. По словам аскета, ему исполнилось уже сто лет. Этому можно было верить или нет, но что касается времени, проведённого им на этом кирпичном гади, то это является достоверно засвидетельствованным фактом. Какой замечательный контраст он являет собой сегодня с господствующими в светском мире общественными идеалами, как много говорит он людям одним только фактом своего пребывания в полном безмолвии и неподвижности, когда сидит так, погружённый в религиозную медитацию, в самой гуще бушующих вокруг него человеческих страстей, оставаясь для них столь же недоступным, как одинокий утёс, у подножия которого ревут в бессильной ярости волны, неспособные поколебать его могучего основания.
Речь его полна выразительных поэтических образов. Вот, например, он говорит о том, что Мудрейшие уловили и переварили в себе граны истины, наподобие того, как морская раковина улавливает каплю дождя, чтобы превратить её в жемчужину. И напрасно я пытался объяснить ему, как на самом деле образуется жемчуг, – он стоял на своём. Нет, наука ошибается, твердил он и снова возвращался к своим собственным образам. Напоминая нам слова шастр[18], он говорил о том, что, лишь сохранив свой ум в покое, а душу в безмятежности, можно обрести истину, ведь и отражение солнца можно увидеть лишь в тихих, спокойных водах. О бедствиях же и невзгодах он говорит так: только проходя через них, ты обретаешь сладчайший экстракт человеческого знания – так же как ароматное масло можно получить, лишь выжав из листков розы весь её сок до капли.
Когда же мы обратились к нему с просьбой продемонстрировать какие-нибудь феномены, он направил взгляд своих незрячих глаз прямо на нас и с грустью заметил, что Мудрейший никогда не позволял ему отвлекаться от поисков духа на эти игрушки, столь занимательные для профанов, кем, собственно говоря, они и являются. Если ему и удаётся видеть прошлое и будущее, когда он находится в подходящем для этого настроении, то демонстрировать свои ясновидческие способности нам он не желает.
При каждом своём приезде в Аллахабад с того дня первой нашей встречи я неизменно навещал его, чтобы засвидетельствовать своё почтение этому старику-саньясину, но, приехав туда в свой последний раз, узнал о его смерти. Думаю, было бы весьма поучительно, если бы мы могли когда-нибудь узнать, до какой степени все эти строгости воздержания на протяжении жизни изменили состояние аскета в следующей сфере сознания.
Из Аллахабада мы двинулись в Канпур, где обрели новых друзей в лице Росса Скотта и его брата, служившего инженером в местном правительственном учреждении.
Ранним утром следующего дня мы посетили ещё одного саньясина, который жил в песчаной долине по ту сторону Ганга в полной наготе уже около года. Тонкие черты одухотворённого лица, сильно изнурённое тело, полнейшее безразличие к мирским заботам – таким предстал он перед нашим взором. Я был поражён видом его ввалившегося живота – кажется, пищеварительные функции желудка были востребованы саньясином крайне редко. Он также отказался демонстрировать нам феномены, причём сделал это с видом глубочайшего презрения. Совершенно очевидно, что по сравнению со своими западными собратьями эти индийские искатели духа находятся на каком-то совершенно ином уровне сознания, и никакие чудеса наших самых прославленных медиумов не произвели бы особого впечатления на индусов. Так, по крайней мере, мне показалось.
Он, однако, рассказал нам о знаменитом аскете по имени Джангли Шах, о котором говорят, будто он несколько раз совершил «чудо умножения хлебов и рыб», накормив таким образом досыта сотни людей. С тех пор я несколько раз слышал рассказы о различных саньясинах, совершавших то же самое. Увеличить количество предметов – плодов, рисинок, объёма воды и т. д. – у высоких мастеров магии считается относительно несложным делом, и главное здесь то, чтобы было какое-то ядро, вокруг которого адепт мог бы собрать материю пространства. Но вот что мне хотелось бы знать наверняка: не является ли это чудесное увеличение количества еды и воды самой обыкновенной иллюзией, и если нет, то может ли человек действительно насытиться этой чудо-едой?
Я хорошо помню случай, когда профессор Бернхейм продемонстрировал мне, как с помощью гипнотического внушения пациент в одно время чувствовал, что желудок его набит едой до отказа, а через мгновенье уже ощущал себя голодным как волк. По словам нашего молодого саньясина, Лухи Бава и некоторые другие аскеты обладали способностью превращать воду в топлёное масло (гм). Рассказал он нам также и о том, что двадцать лет назад он знавал одного саньясина, который был способен возвратить давно срубленное дерево в его первоначальное состояние, при этом его ветви и листья приобретали прежнюю живость. А вот ещё один пример, хотя, пожалуй, и чуть менее «чудесный»: этот саньясин сам был исцелён от слепоты неким гуру из Матхуры, священного города Шри Кришны, но этот случай, возможно, объясняется тем, что у саньясина была не слепота, а возник лишь временный паралич зрительного нерва.
В 3 часа пополудни мы погрузились на слона, чтобы отправиться в Джаймау – развалины древнего города, расположенного в четырёх милях от Канпура. Рассказывают, что за 5 тысяч лет до Р.Х. этот город служил столицей народа Лунной расы. В «Пещерах и дебрях» он выведен в довольно пародийной форме. Нашей целью там был ашрам старого саньясина по имени Лухи Бава, о котором я уже упоминал выше.
Он оказался человеком весьма величественным на вид, этот философ и просвещённый астролог. Но и на сей раз наше желание увидеть чудеса не увенчалось успехом. Этот третий аскет не только отказался продемонстрировать нам свои феномены, но даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь нам найти какого-нибудь другого чудотворца.
Собственно говоря, на этом и заканчивается серьёзная часть нашей экскурсии, но у неё была ещё и другая, комичная, сторона. Дело в том, что у нашей слонихи (которая носила пышное имя Ченчал Пери, «Деятельная Пери[19]») не было предусмотрено специальной будки для пассажиров (хауда), а имелась только широченная попона, которая затягивалась с помощью гигантской подпруги под брюхом животного. Требовались известная ловкость и хорошее чувство равновесия, чтобы удерживаться на этом сиденье во время движения слона. Думаю, все те, кто хорошо знаком с характером Е.П.Б., могут легко вообразить себе, что произошло после того, как она уселась на главное место погонщика, а четверо других новичков пытались поделить между собой оставшееся место на сиденье. Вначале из вежливости мы помогли ей взобраться по короткой лесенке на спину животного, рассчитывая на то, что и она отплатит нам той же монетой, – этого можно было ожидать от любого другого человека на её месте, но только не от неё! Взгромоздившись наверх, она уселась прямо посередине, заполнив собой всё пространство попоны, и не соглашалась ни под каким видом подвинуться ни на дюйм, чтобы дать и нам шанс разместиться рядом. Она рявкнула что-то не вполне дружелюбное нам в ответ на робкую просьбу оставить и для нас какое-то место на сиденье. В довершение всего Ченчал Пери принялась хлопать ушами и проявлять другие признаки нетерпения среди всей этой неразберихи, поэтому мы вчетвером – В. Скотт, Мулджи, Бабула и я – поторопились кое-как вскарабкаться наверх и более-менее удобно устроиться на оставшемся месте по краям. Что касается Скотта, оказавшегося самым последним в ряду пассажиров, то наша слониха сама помогла ему устроиться на своём месте, великодушно набросив свой хвост ему на ногу.
Мы тронулись в путь. Е.П.Б. закурила свою сигарету, и лицо её сияло, как будто в своей жизни она только и делала, что ездила на слонах с младых ногтей. Но уже четверть мили спустя от её былой самоуверенности не осталось и следа. Она грузно раскачивалась на своём сиденье, массивное тело её тяжело перекатывалось с одной стороны на другую, и она еле дышала. Наконец она не выдержала и разразилась проклятиями, предрекая все адские муки и нам, насмешникам, и слону, и погонщику-махуту. Росс Скотт предпочёл путешествовать в смешной деревенской повозке, которую здесь называют экка. Это нечто вроде нашей двуколки с плоским сиденьем, и надо было обладать я не знаю какой материальностью фигуры, чтобы уместиться на нём. Кроме того, требовалась и известная ловкость, так как расположиться на таком сиденье можно было, лишь подобрав обе свои ноги чуть не к самому подбородку либо просто свесив их поверх колёс. Прибавьте к этому лязг и грохот, издаваемые множеством латунных дисков, на которых крепится ось колёс этой экки! А над вашей головой на протяжении всего пути не переставая колышется и раскачивается из стороны в сторону навес этак двух квадратных футов общей площадью. Росс Скотт и хотел было ехать вместе с нами верхом, но этому помешала его больная нога. На протяжении всех четырёх миль пути, которые Е.П.Б. показались всеми двадцатью, мы ехали, жалко теснясь на спине слонихи, и всё это время Е.П.Б. пребывала в состоянии самого крайнего раздражения. На обратном же пути никакие слова не могли убедить Е.П.Б. занять своё прежнее место на спине у слонихи. Она решительно уселась на сиденье повозки и заставила Скотта потесниться, передвинув его на другой край крохотной экки.
Затем мы отправились в Бхаратпур, Раджпутану, через Агру. Наконец-то Е.П.Б. и я почувствовали себя на твёрдой почве, поскольку всё здесь связано с историей блестящей Солнечной расы раджпутов, к которой принадлежит и наш Учитель, и всё глубоко отзывается в нашей душе.
Махараджа был в отъезде, но девай[20] оказал нам все знаки гостеприимства: разместил нас в бунгало, прислал экипажи, принял участие в обсуждении философских вопросов и устроил для нас поездку в древний дворец Сурадж Мулл в Дигхе, до которого было двадцать три мили езды. Пожалуй, только там мы впервые и окунулись в атмосферу подлинного Востока, поэтичного и романтического. Здесь девять дворцов, каждый из которых носит имя того или иного бога. Они образуют квадрат с тенистым садом посередине, и весь комплекс называется Бхаван. Начиная с северо-восточной стороны, они в порядке очерёдности носят следующие названия: Кисан, Харидэв, Сурадж, Саман, Гопал, Бахадури, Нанда, Кешаб и Рам. В середине сада находится покрытое куполом мраморное возвышение, окружённое со всех сторон неглубоким водоёмом, из которого поднимаются высоко вверх 175 струй воды, соединяющихся со встречными потоками, которые выбрасываются из такого же количества отверстий, спрятанных под карнизом строения. Игра этих струй образует стену водяного тумана, который искрится и переливается в лучах солнца, подобно украшенному жемчугами серебристому пологу, и позволяет даже в самый жаркий день сохранять здесь живительную прохладу.
Отсюда во все стороны расходятся чуть приподнятые над землёй дорожки, по которым можно прогуливаться под прохладной сенью нимов[21], тамариндов, манго, акаций, баньянов и пипулей[22]. В день нашего приезда по территории сада разгуливало не менее сотни роскошных павлинов, в воздухе стрелой проносились изумрудные тени попугаев, полосатые белки перепрыгивали с дерева на дерево, и завершали эту картину идеальной красоты стайки голубей, которые нежно ворковали, переговариваясь между собой в густой листве деревьев.
В тот же вечер мы вернулись в город и провели ночь в бунгало, где и произошёл тот случай, о котором я упоминал в предыдущей главе. Е.П.Б. и я сидели вдвоём в дальнем конце веранды, когда мы вдруг заметили, что из-за угла дома к нам направляется одетый в белое какой-то старик-индус. Он подошёл к нам и, почтительно поприветствовав меня, передал мне письмо, после чего тут же удалился. Распечатав конверт, я обнаружил, что это был тот самый обещанный мне ответ на письмо, отправленное мной Гулаб Сингху из Хандаллы, который, как явствовало из телеграммы, полученной мною в Курджите, я должен был получить в Раджпутане. Это было письмо, написанное в самом изящном стиле, и оно было мне тем дороже, что указывало на единственно возможный для меня путь к Учителям – через усердный труд в Теософском обществе. Впоследствии я старался не сворачивать с этого пути, и пусть сколько угодно называют это письмо фальшивым, но оно всегда в трудную минуту придавало мне сил и вселяло надежду.
Следующую остановку мы сделали в Джайпуре, куда прибыли 20 апреля в 9 часов вечера. Мы расположились в бунгало и впоследствии очень сожалели о том, что не остались там, а вместо этого поддались на уговоры дяди местного махараджи, который пригласил нас переехать в его дворец и воспользоваться его гостеприимством. Мы дорого заплатили за своё желание узнать, что значит быть гостями сладкоречивого раджи.
Нам отвели на крыше дворца открытое помещение, с виду напоминавшее хижину. Это была пыльная терраса, построенная из кирпича, а сверху покрытая штукатуркой, в которой полностью отсутствовали кровати, столы, стулья, матрацы, ванна – словом, ни малейших удобств. Раджа оставил нас, пообещав устроить с большим комфортом, и мы стали покорно ждать его возвращения, рассевшись прямо на своём багаже. Час проходил за часом, а мы всё так и сидели, любуясь открывавшимся за парапетом живописным видом пёстрой городской толпы и куря сигарету за сигаретой, чтобы скоротать время.