Обращает на себя внимание красноречивый факт – во время войны ни один испанский священник не выехал за границу по собственной воле. Только некоторые церковные деятели были изгнаны или высланы (одни – восставшими, другие – республиканцами). Заметим, что немалая часть российского духовенства в ходе нашей Гражданской войны отправилась за рубеж вовсе не в порядке высылки.
Труднее всего сделать однозначные выводы о политическом поведении американского духовенства.
Как и в России и в противоположность Испании, оно разделилось. Англиканцы и меньшая часть католиков-мирян солидаризировались с «делом Юга», идейно поддерживая сепаратистскую Конфедерацию. Зато большая часть священников-протестантов (основная конфессия) и священников-католиков устойчиво ассоциировала себя с Севером, олицетворявшим законную власть. Среди всех многочисленных протестантских конфессий американского Северо-Запада (пресвитериане, методисты, лютеране, баптисты, реформисты, мормоны и т. д.) в годы Гражданской войны необычный вариант политического поведения предложили квакеры – основатели нескольких северных штатов, особенно влиятельные в Пенсильвании. Принципиальные законники, непротивленцы и пацифисты, придающие большое значение выполнению религиозных обрядов, квакеры открыто, хотя и пассивно симпатизировали набожным южанам и даже выражали в частных беседах надежду на их победу. Вместе с тем квакеры были широко известны поддержкой, которую они оказывали беглым рабам, искавшим приюта на Севере.
Добавим, что в отличие от России и Испании религия и духовенство не подвергалось преследованиям ни на Севере, ни на Юге США. Ссылки на волю Всевышнего были неотъемлемой частью политических дебатов, пропаганды и даже армейских и флотских приказов по обе стороны фронта На самом известном пропагандистском плакате северян, выпущенном газетой «Нью-Йорк таймс», красовались слова: «Бог – Грант – Победа»[24 - Игра слов: «грант» по-английски означает «дар». Надпись на плакате полагалось читать: «Боже, даруй победу». Однако многие северяне читали ее по-другому: «Бог и генерал Грант приносят победу».]. Вне зависимости от накала военных действий священник любого вероисповедания оставался в каком угодно штате и в годы войны и после нее уважаемой фигурой в ореоле презумпции невиновности. Высокий статус духовенства не пострадал. Церковные здания обычно были неприкосновенны. Вместе с тем автору настоящей работы ничего не известно о прямом участии американских священнослужителей в военных действиях.
Крестьянство России и фермерство США вопреки всем различиям нашего и американского общества действовало во время Гражданской войны во многом однотипно. Сельские трудящиеся обеих стран оказались в числе общественных сил, выигравших войну. Они улучшили в ее итоге собственное материальное положение и повысили социальный статус. Крестьяне и фермеры в своей массе были в рядах победоносного социального большинства. Они избавились от ближайших экономических конкурентов – крупных землевладельцев, завладев при этом изрядной долей их недвижимой и движимой собственности (в России) или получив за незначительную плату большие земельные участки из федерального земельного фонда (в Штатах).
Отметим, что в то же время крестьянство нашей страны первоначально было в основном на стороне восставших левых экстремистов, а американское фермерство – на стороне законной власти. Малочисленное белое фермерство Юга, несмотря на давление регионального плантаторского социума, обычно поддерживало северян, а не Конфедерацию.
Оговоримся, однако, что некоторая часть крестьянско-фермерских масс вполне сознательно присоединилась к социальному меньшинству, у которого было меньше шансов на военную победу. В России так повели себя сельские трудящиеся Дона, Кубани, Урала, Псковской губернии, Алтая, Дальнего Востока, в Штатах – фермерство пограничных Виргинии и Теннесси. В этих регионах крестьянско-фермерским (казачьим) массам не противостояли рентабельные поместья крупных землевладельцев. Небезуспешные действия белых сил Анненкова, Врангеля, Дутова, Краснова, Семенова, Юденича облегчались значительной добровольческой крестьянско-фермерской прослойкой в их составе – факт, который затем старательно затушевывала историография, именовавшая себя марксистско-ленинской.
Подчеркнем обстоятельство, которое получило у нас освещение только в последние десятилетия. К концу нашей Гражданской войны обнаружился отход немалой части крестьянских масс от побеждавших левых экстремистов с их продовольственной диктатурой, попранием политической демократии и вызывающим безбожием. Этим во многом объясняется длительное топтание красных армий на пороге Поморья (1919–1920 годы), Крыма (1920 год) и Дальнего Востока (1920–1922 годы). Но крестьянство не часто присоединялось к социальному меньшинству – Белому движению, предпочитая стихийно образовывать самостоятельную «третью силу» – зеленое движение, в качестве лидеров которого особенно прославились Антонов и Гамов, Григорьев и Махно, Перемыкин и Савинков. Такого не наблюдалось ни в Штатах, ни в Испании. (На Американском Юге дезертиры фермерского происхождения укрывались в труднодоступной местности – горах и болотах, но не участвовали впрямую в вооруженной борьбе.) Зато в истории Гражданской войны XVII века в Англии историки без труда обнаруживают влиятельное одно время «нейтральное» движение клобменов (дубинщиков), деятели которого пытались формулировать и отстаивать именно крестьянские интересы и были готовы поддерживать ту из сторон, которая в данный момент обещала им больше.
Отход крестьянских масс от левых экстремистов способствовал превращению последних уже в 1920–1921 годах из большинства в социальное меньшинство. (Этот крайне важный социально-политический факт был отмечен наиболее внимательными наблюдателями событий, среди которых были наш соотечественник Владимир Короленко и иностранец Герберт Уэллс (последнему неважное знание русского языка не помешало ощутить многое в жизни мало знакомой ему страны). Данная трансформация повлекла за собой длительную шаткость однопартийной коммунистической диктатуры даже после ее военной победы над белыми и зелеными и тем самым обусловила глубинные политические кризисы, через которые нашей стране пришлось пройти в последующие десятилетия XX века.
Впрочем, наиболее глубокий раскол в годы Гражданской войны было суждено пережить не российскому, а испанскому крестьянству.
Малодоходное патриархальное крестьянство «серой Испании» – Старой Кастилии, Наварры, Арагона, Галисии – встало на сторону восставшего социального меньшинства, сделав выбор во многом по самым близким и понятным ему мировоззренческим, религиозно-нравственным мотивам, а не по классово-имущественным соображениям. Неграмотные и суеверные, верившие в колдовство и порчу, в призраков и привидения сельские массы указанных регионов дали восставшей против «безбожной городской Республики» армии в самые трудные первые дни борьбы много добровольцев и в дальнейшем подчинялись всем мобилизациям, несмотря на тяготы разлуки с семьями и с хозяйством и трудности военной службы как таковой.
На другом полюсе сельской Испании проявило себя зажиточное и грамотное фермерство северо-восточных регионов – Каталонии, Валенсии, Мурсии. Фермеры покупали женам городские платья и по выходным возили семьи в кинотеатры. Немалая часть испанского фермерства объединилась в профсоюзы (социалистические или анархистские) и даже состояла в партиях. Оно сделало диаметрально противоположный выбор – решительно солидаризовалось с первоначальным большинством, безусловно лояльным к Республике Народного фронта. Многочисленное, нищее и не прошедшее политизации крестьянство и батрачество густонаселенной Андалузии и малонаселенной Эстремадуры разделилось примерно поровну между Республикой и восставшими с некоторым перевесом в пользу вторых.
Подобно российскому крестьянству, к концу войны значительная часть сельских масс Испании постепенно переменила первоначальную политическую ориентацию. Исходные симпатии абсолютного большинства батраков и многих крестьян к левым экстремистам, сулившим сытую жизнь «без господ», затем сменились антипатией или равнодушием, переходом на сторону социального меньшинства с его привычными, издавна сложившимися клерикальными и семейными ценностями. Затяжное стояние республиканских колонн в Арагоне и Эстремадуре, их неспособность добраться до «испанской Вандеи», роль которой выпала на долю Наварры и Старой Кастилии, и нанести ей прямые удары в свете данного обстоятельства выглядят глубоко обусловленными и закономерными.
Победы, одержанные националистами над республиканцами в решающих битвах Испанской войны, – Арагонско-Левантийской 1938 года и Каталонской 1939 года, далеко не в последнюю очередь объясняются пассивным или активным содействием крестьянских масс, отшатнувшихся от экстремистского и городского по составу его лидеров и по всему его настрою Народного фронта.
Выводы о судьбах испанского крестьянства требуют комментариев. Аннулирование республиканской земельной реформы, восстановление (хотя и неполное) помещичьего землевладения формально поставило сельские массы Испании в положение проигравшего борьбу социального класса. Особенно это коснулось безземельного батрачества – социального слоя гораздо более многочисленного в Испании, чем в США и в России.
Но роспуск победившими националистами наспех и насильственно сколоченных республиканцами сельскохозяйственных товариществ (нечто среднее между советскими колхозами и совхозами), восстановление неприкосновенности законно приобретенной собственности, послевоенные широкомасштабные оросительные работы, лесопосадки (до чего у республиканцев «руки не дошли») – все это после окончания войны принесло бесспорную пользу среднему и зажиточному испанскому крестьянству. Доволен крестьянский социум был также восстановлением националистами семьи и религии в качестве незыблемых и юридически защищенных социально-культурных и правовых ценностей.
Остается констатировать, что безусловно проиграло Гражданскую войну испанское батрачество (25–30 % общей массы сельского населения), которое накануне войны и во время нее было прочной массовой базой левых экстремистов. Собственническое же крестьянство скорее выиграло. В дальнейшем оно надолго стало массовой базой военно-авторитарной диктатуры («нового государства») под руководством генерала Франсиско Франко.
Рабочий класс трех стран, несмотря на тогдашнюю его малочисленность, сыграл в событиях значительную роль.
Российскому рабочему классу было суждено пережить в течение войны болезненный политический и психологический раскол. Его численно небольшое квалифицированное потомственно-пролетарское ядро – железнодорожники, типографские рабочие и булочники – целенаправленно пыталось (как и большая часть духовенства и интеллигенции) сначала предотвратить сползание к массовому кровопролитию, а когда это не удалось – старалось сохранить нейтралитет. Малодоходные неквалифицированные пролетарские слои в центре страны – тоже вполне целенаправленно – оказали прямую поддержку восставшему меньшинству. Во многом именно из их среды левые экстремисты стали черпать военные и управленческие кадры низшего и отчасти среднего звена, без которых было бы невозможно продолжать и выиграть войну.
Вместе с тем весьма значительная часть рабочих крупных городских центров России стихийно, из-за продовольственных трудностей, избрала третий вариант социально-политического поведения – массовое бегство из городов в родные деревни, где не угрожала голодная смерть, поскольку имелись независимые от властей источники существования (огородничество, рыбная ловля, охота), и откуда многие из пролетариев после окончания войны не стали возвращаться.
Наконец на окраинах нашей страны часть рабочего класса с оружием в руках присоединилась к Белому движению. Подобные факты не были единичными в Уральско-Заволжском регионе, в Поморье, на Дальнем Востоке. Теперь перестало быть секретом, что в армии Колчака среди прочих воевали укомплектованные исключительно рабочими полки из Вятской губернии, к тому же сражавшиеся под красными знаменами (!). Их боевой песней была революционная, любимая левыми экстремистами «Варшавянка» «Вихри враждебные веют над нами»[25 - Слова которой написал большевик и знакомец Ленина Глеб Кржижановский.]. Именно они стали самыми боеспособными и устойчивыми частями вооруженных сил Колчака. (Рабочие Ижевска и Воткинска органически сочетали индустриальный труд с работой на принадлежавших им довольно больших земельных наделах; не путать с позднейшими советскими «приусадебными участками».) В дни Великого Сибирского ледяного похода 1919–1920 годов только они под ударами красных и зеленых сохранили боеспособность и организацию и двумя годами позже прекратили сопротивление на берегах Тихого океана. Немалую роль в таком не понятном марксистам феномене сыграло знакомство адмирала Колчака – выходца из семьи директора завода – с проблемами рабочего класса.
В противоположность крестьянам рабочие промышленного и транспортного секторов российской экономики почти не примыкали к движению зеленых, решительно противопоставлявших себя всему связанному с городским образом жизни.
Судьба глубоко расколотого российского рабочего класса закономерно оказалась сходной с судьбой интеллигенции. Политические репрессии по обе стороны фронта, уход рабочей молодежи в армию и в партийно-государственный аппарат, вымирание пожилой части пролетариата из-за голода и массовых эпидемий уменьшили численность отечественного рабочего класса в несколько раз.
В исторически молниеносный период, всего за пять лет, состав рабочего класса нашей страны почти полностью обновился. В сущности, он превратился в социально однородный неквалифицированный класс, еще теснее, чем ранее, связанный с деревней, критически настроенной к левому экстремизму, но все же отчасти подвластной его чарам.
Разумеется, в послереволюционной Советской России социальный и политико-правовой статус рабочего класса стал неизмеримо выше, чем до Гражданской войны. Над ним больше не было привычных угнетателей – капиталистов и управляющих (топ-менеджеров). Номинально он превратился в класс-гегемон, осуществляющий диктатуру над всем гражданским обществом. Такого ранее не было в истории человечества, и подобного статуса не достигло ни крестьянство, ни рабочий класс США или Испании. Конечно, в этом смысле российский пролетариат вышел из войны победителем.
Но правомерен вопрос – насколько обоснованно считать победителем класс, потерявший на фронтах и в тылу Гражданской войны огромное большинство довоенного контингента?
Вряд ли лучшим оказалось положение испанского рабочего класса. В противоположность российскому он в своей массе сознательно и целенаправленно боролся на стороне законной республиканской власти и всецело, по всем статьям, оказался побежденным. В противоположность крестьянству испанский промышленный пролетариат сохранил верность Республике даже когда ее положение стало безнадежным (1938–1939 годы). Квалифицированная и культурная его часть погибла в боях, стала жертвой политических репрессий или ушла в эмиграцию. Его профсоюзы были распущены. После войны испанский рабочий класс, подобно российскому, был почти заново воссоздан испытанным средством – эксплуатацией стихийного притока дешевой и нетребовательной деревенской рабочей силы.
Только в Штатах молодой рабочий класс выступал одновременно на стороне законной власти и в составе социального большинства. Итоги Гражданской войны оказались ему выгодными. Правда, война велась под юридическим лозунгом сохранения единства страны, а не ради улучшения участи трудящихся. Но упразднение плантационного рабства отозвалось расширением внутреннего рынка, оно в свою очередь стало причиной увеличения спроса на рабочую силу и тем самым – дополнительными импульсами к повышению уровня ее оплаты и к снижению безработицы. В высшей степени льготные условия получения больших земельных наделов (гомстедов)[26 - Размеры гомстедов составляли тогда 160 акров (64 гектара, или 6400 соток).] позволило части рабочих, недовольных плохими условиями труда или произволом работодателей, перейти в более высокую по статусу социальную группу сельских предпринимателей-фермеров. Поэтому есть основания причислить американский рабочий класс – вместе с буржуазией и фермерством – к классам-победителям.
Интеллигенция оказалась особенно глубоко расколотой в нашей стране.
Относительное большинство (ориентировочно 50–60 %) слоя российской интеллигенции после колебаний и сомнений осталось на стороне лояльного к законной власти социального меньшинства (большая часть инженерно-технической интеллигенции, а персонально – Гумилев, Меньшиков, Ольденбург, Розанов, Сергеев-Ценский, Шмелев, Шульгин). 10–15 % интеллигенции, в основном творческой и отчасти научной, поддержало восставших (выбор Блока, Вахтангова, Есенина, Маяковского, Мейерхольда, Тимирязева). Некоторая часть лиц умственного труда (вероятно, порядка 10 %) влилась в ряды «третьей силы» – зеленого движения, прародителями которого были очень активные и влиятельные в 1917–1919 годах анархо-коммунисты. (Влияние последних было тогда равно влиянию большевиков, временами и местами превосходя его. Повторяя мысли анархистов, многие большевистские агитаторы безответственно предрекали скорую отмену денег и превращение золота в стройматериал при возведении общественных туалетов.)
Действия прочих лиц умственного труда тоже были многовариантными. Одни из них под властью красных пытались сохранить нейтралитет и что-то похожее на независимость (Бехтерев, Вернадский, Волошин, Горький, Кареев, Мичурин, Павлов, Тарле, Туполев, Циолковский). Другие оказались за пределами родины (вариант Амфитеатрова, Андреева, Вертинского, Зворыкина, Куприна, Мережковского, Милюкова, Мозжухина, Прокофьева, Рахманинова, Репина, Северянина, Цветаевой, Шаляпина). Третьи погибли от лишений, как, например, Бубнов, Жуковский, Кладо, Чернов[27 - Профессора И. Г. Бубнов и Н. Л. Кладо – военно-морские деятели, член-корреспондент Российской Академии наук Н. Е. Жуковский – «отец русской авиации», Д. К. Чернов – «отец русской металлографии».]. Четвертые в ходе войны превратились в маргиналов.
Среди интеллигенции огромными были процентные потери умершими от голода или болезней – на несколько порядков выше, чем среди рабочих или крестьян. Напрашивается вывод о катастрофическом разрушении слоя российских интеллектуалов. К 1920?м годам от предвоенной малочисленной, но высококвалифицированной интеллигенции в пределах собственно России остались обломки.
Таким образом, интеллигенция стала жертвой Гражданской войны, за соскальзывание страны к которой она вместе с буржуазией в немалой степени несла ответственность (нигилистическое отношение к государственной власти, к ее носителям – Николаю II, Витте, Столыпину, Керенскому, сочувствие экстремистам, декадентское пренебрежение религиозными и семейными ценностями, догматическое преклонение перед трудящимися массами при плохом знании глубин народной жизни и т. д.). Слабость связей умственного авангарда общества с основными общественными слоями, присущая нашей стране (и очень многим странам Востока), сказалась в данной ситуации со всей полнотой и непреложностью.
В заслугу российской (и не только) интеллигенции следует поставить ее жертвенность, умение идти против течения даже в обстановке государственной катастрофы и распада устоев. Когда на стороне левых экстремистов, одним броском захвативших власть, было колоссальное социальное большинство (1918–1919 годы), большая часть интеллигенции не влилась в его состав. Многие интеллектуалы, начиная с безмерно далекого от экстремистов Ивана Бунина и кончая близким к ним Максимом Горьким, уже тогда определили, что несет с собой большевизм и каковы будут плоды его господства[28 - Закономерно, что пророческая публикация Горького «Несвоевременные мысли» (1918 год) при большевистской власти, несмотря на насажденный сверху общий культ писателя, была сделана недоступной и подвергалась критике, переходившей в прямые нападки, или же обходилась молчанием.]. Непокорность расколовшейся, иногда умиравшей с голоду интеллигенции роднила ее с лучшими элементами других социальных слоев и групп (рабочих, духовенства, крестьянства). Эта непокорность была еще одним барьером на пути всеобщего межклассового озверения. «Гнилой либерализм» интеллектуалов, их «интеллигентские мерехлюндии» на протяжении жизни нескольких поколений питали уничтожающие отзывы большевистских руководителей во главе с Лениным, а затем Сталиным об интеллигенции, к которой коммунисты решительно всех рангов себя не причисляли.
Испания в данном отношении сильно напоминает Россию. Наиболее физически пострадавшей и униженной во время Гражданской войны социальной группой там тоже была интеллигенция. Напомним о судьбах Блока, Гумилева, Есенина, Жуковского, Куприна, Цветаевой в нашей стране и Лорки, Мадарьяги, Мачадо, Ортеги-и-Гассета, Пикассо, Унамуно и Эрнандеса – на Пиренейском полустрове. Драматическое завершение жизненного и творческого пути философов и литераторов Николая Гумилева, Федерико Гарсиа Лорки, Михаила Меньшикова и Мигеля Эрнандеса[29 - Расстреляны по приговору судов и трибуналов.], Александра Блока, Антонио Мачадо и Мигеля Унамуно[30 - Умерли под домашним арестом, в концлагере или от болезней без надлежащего лечения.] удивительно однотипно. Победа восставших против Республики испанских военных, нашедших прочных союзников в крестьянской среде, тоже не могла не способствовать снижению социального статуса интеллигенции. А слово «интеллигент» в устах победивших националистов, как и у большевиков в Советском Союзе, надолго стало презрительно-бранным. Этому обстоятельству нисколько не помешало (хотя должно было помешать) то, что в лице националистов у власти в Испании утвердились вовсе не безбожники, а практикующие католики, регулярно молившиеся и исповедавшиеся в церкви и знакомые с учением о милосердии и сострадании.
Разительным контрастом с Россией и Испанией выглядело положение американской интеллигенции. Из всех классов и слоев населения она менее всего пострадала от войны – гораздо меньше, нежели плантаторы или фермерство – две социальные группы, понесшие немалый урон погибшими и умершими от болезней. В силу обычая и по закону целые группы интеллигенции США – юристы, медики, университетская профессура – не были обязаны проходить военную службу даже в военное время (служба на добровольной основе им, понятно, не запрещалась). Кроме того, интеллектуалы широко пользовались номинально принадлежавшими тогда всем американским гражданам еще двумя льготами: правом откупа от мобилизации и освобождения от нее по идейно-религиозным мотивам. Социальный статус ни одной из интеллектуальных профессий в ходе Гражданской войны и в ее итоге не пострадал. После победы над южными сепаратистами карьера судьи, священника, врача или инженера осталась во всех регионах страны столь же привлекательной и уважаемой, что и ранее.
Хотя в американской исторической литературе и в журналистике войну 1861–1865 годов нередко называют «американским апокалипсисом», страна сберегла фактически весь умственный капитал, которым она обладала к 1861 году, что в дальнейшем закономерно и во многом способствовало экономическому и иному преуспеянию Соединенных Штатов. Этот фактор прошел мимо внимания отечественных исследователей, в том числе ученых-американистов.
При немалых различиях в социальном статусе и политической роли американских, российских и испанских военных данный социальный слой оказался расколотым во всех странах.
Глубоко втянувшаяся в Первую мировую войну Россия к 1918 году располагала огромным контингентом фронтовых и тыловых офицеров – до 275 000 человек. В ходе борьбы он к 1919 году разделился на три части. 62 % офицерства (до 150 000 человек) участвовало в вооруженном противоборстве на стороне белых. Около 20 % – на стороне красных. Из 12 % прочих половина заняла позицию «вне схватки», тогда как другая половина покинула Россию.
Три категории профессиональных военных – военачальники, штабные работники и военные теоретики – распределились между воюющими сторонами в неодинаковой пропорции. Обобщая, отметим, что у красных оказалось больше, чем у белых, работников тыловых военных органов – Военного и Морского министерств, Генерального штаба, военно-учебных заведений. К Белому движению отчетливо тяготели прежде всего настроенные по-боевому фронтовые офицеры среднего и высшего звена.
Итак, боевое офицерство, впитавшее традиции Российской императорской армии, заняло в дни братоубийственной войны ясно очерченную антиэкстремистскую позицию, сомкнувшись в этом плане с интеллигенцией и духовенством – при том, что фронтовики тогда, как, впрочем, и ныне, не симпатизировали двум указанным социальным группам. Подчеркнем, что офицерский корпус встал в абсолютном большинстве на сторону низложенной в октябре 1917 года республиканской власти (пусть даже легитимация Российской республики не была полной). Аполитичность нашего офицерства образца 1917 года вовсе не означала его правового нигилизма, которым страдало испанское офицерство образца 1936 года и ранее.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: