Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII

Глава 1

Ришелье и французская монархия

Эта книга – рассказ о жизни человека. Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье, был первым министром Франции на протяжении восемнадцати решающих лет XVII века (1624–1642). В тот период во Франции произошло два крупных изменения. Во-первых, монархия укрепилась настолько, что ее устои оставались незыблемыми даже в тот долгий период, когда Людовик XIV был несовершеннолетним и произошел ряд антиправительственных мятежей, известных под общим названием «Фронда». Во-вторых, Франция стала главенствующей державой на Европейском континенте как в политике, так и в области культуры и искусства.

Принимая во внимание все объективные силы, которые способствовали двум указанным изменениям, в обоих случаях невозможно не отдать должное достижениям кардинала Ришелье. Роль личности в истории обычно переоценивают. Вместе с тем не менее ошибочным кажется современный модный подход, согласно которому роль личности в истории вовсе отрицают и приписывают все исторические достижения социальным или экономическим силам. Если силы, которые находятся за пределами влияния отдельной личности – духовная сила великого религиозного возрождения, экономическая и социальная силы, вызвавшие повышение национального сознания французов, – и играли важную роль при укреплении французской монархии, едва ли они привели бы к должным результатам, если бы во главе государства не стоял такой человек, как кардинал Ришелье. Трудно себе представить меру его величия, благодаря которому стали возможными укрепление французской монархии или развитие Европы в XVII веке.

Кардинал был личностью настолько яркой и производил настолько сильное впечатление, что при его жизни почти каждое событие в Европе, каким бы незначительным оно ни казалось, зачастую объясняли его тайным или явным вмешательством. Англичане ошибочно полагали, что он развязал войны за независимость Шотландии 1638 и 1640 годов. Испанцы вполне обоснованно считали, что он стоит за восстаниями в Португалии и Каталонии. По численности его шпионы или агенты в Европе не уступали конно-полицейским стражам в самой Франции. Многие современники представляли Ришелье этаким коварным всевластным пауком, сидевшим посреди громадной паутины интриг.

Сейчас преобладает иная точка зрения, согласно которой столь сильные, яркие личности не обязательно служат ведущими силами истории. Под яркими, но поверхностными достижениями искусного дипломата и проницательного политика скрыты сложные, многоцветные узоры, сплетенные миллионами других людей. Ришелье в самом деле не мог бы достичь столь внушительных результатов, если бы не удачное стечение обстоятельств, не благоприятные возможности, включенные в более обширный и сложный замысел. Франция не стала бы ведущей европейской державой, если бы не ее закаленные, трудолюбивые крестьяне, неустанно трудившиеся на виноградниках и в оливковых рощах, и не ее изобретательные ремесленники, ткачи, сидевшие за станками в Лионе и Туре, рабочие стеклодувных заводов в Мо. Большую роль сыграла и французская практичная и экономная буржуазия, серьезные и расчетливые лавочники в сотнях провинциальных городов. Французская монархия не окрепла бы без общего желания стабильного правительства, которое стало следствием растущего процветания и необходимости экспансии.

Ришелье достиг лишь необходимых результатов. Более того, его нельзя назвать творческим государственным деятелем, так как он не изобрел ничего нового. Зато он обладал талантом выбирать, если того требовал случай, уже существующие во французском государстве силы и укреплять их за счет других.

Его величие проявлялось и в дальновидном противодействии враждебным элементам, которые препятствовали возникновению французского национального государства. Если бы в тот решающий период национального развития во Франции не нашлось государственного деятеля, обладавшего проницательностью и сильной волей, вся история Европы, безусловно, была бы другой. Возможно, все окончилось бы центральноевропейской консолидацией под властью Габсбургов или даже Швеции. Франция могла распасться на части, как Германия, из-за пагубного разобщения классов и провинций. Франция как монархия могла загнивать изнутри, как загнивала Испания, из-за негибкости и разложения монархического правительства.

Целью жизни Ришелье было предотвращение подобных бедствий. Благодаря тому, чего он достиг, его следует причислить к важнейшим личностям в европейской истории.

В XVII веке к политическим проблемам подходили еще с некоторой простотой, свойственной временам Гомера. Почти никому тогда не приходило в голову, что, например, изучение статей расходов французского путешественника важнее для государственного деятеля, чем любовные похождения брата французского короля. Если современному читателю кажется, что наша книга перенасыщена ссорами и интригами членов королевской семьи, необходимо помнить, что подобные события играли непропорционально важную роль в структуре тогдашней политики. Многочисленные мемуары того времени, личные письма самого Ришелье, доклады его агентов, депеши послов – все сосредоточено на личностях. Историк испытывает большое искушение пойти по их стопам; возможно, противиться такому искушению ошибочно, так как внимание к личности весьма ярко характеризует тот период.

Власть в то время по-прежнему была сосредоточена в руках нескольких человек. Если внимание к влиятельным людям той эпохи и не позволяет нарисовать всеобъемлющую картину, оно позволяет вполне четко разглядеть политический фон. История Франции при жизни Ришелье и даже при правлении Ришелье – предмет бесконечной глубины и сложности; однако это лишь малая часть содержания жизни и поступков Ришелье – микрокосм целого, настолько существенным был он для Франции и для своего времени.

Глава 2

«Арман за короля»

Летом 1585 года, во время мирной передышки в религиозных войнах, Генрих III, последний король Франции из династии Валуа, держал в Париже вырождающийся и блестящий двор. Немного в стороне от ярких фаворитов короля, ближе к внешнему краю высшего общества, находился главный прево Франции Франсуа дю Плесси де Ришелье, в чью задачу входило следить за дисциплиной при дворе и в городе и заботиться о том, чтобы королевские указы исполнялись. Он был верным приближенным короля. Его предки принадлежали к одной из знатных семей Пуату. Хотя отец Ришелье не обладал крупным состоянием, он отличался большой порядочностью. Он женился на Сюзанне де ла Порт, дочери видного парижского адвоката. У этой почтенной супружеской пары не было ни особого желания, ни средств для того, чтобы блистать при дворе или даже бывать там чаще, чем того требовал долг. По большей части они проживали в небольшом замке на правом берегу Сены, в приходе Сент-Эсташ (Святого Евстахия), где 9 сентября Сюзанна родила своего четвертого ребенка и третьего сына, тщедушного, болезненного мальчика.

Поначалу казалось, что младенец не жилец; он отказывался от молока кормилицы-парижанки и, наверное, рано умер бы, если бы родители не выписали для него молодую кормилицу-крестьянку из Пуату. После того как стало ясно, что мальчик выживет, родители решили исполнить свой долг перед обществом, устроив пышную церемонию крещения. Улицу, ведущую от их дома к церкви Святого Евстахия, украсили триумфальными арками, а старшие дети Ришелье, малыши в бархатных платьицах, расшитых золотом, бросали свежие розы под ноги приглашенным. На банкете по случаю крещения король и другие высокопоставленные гости лицезрели вымпел над парчовой колыбелью новорожденного со словами «Regi Armandus» («Арман за короля»). Таким образом, Арман Жан дю Плесси де Ришелье еще в колыбели был официально отдан на королевскую службу.

Франсуа дю Плесси было 37 лет, когда родился его третий сын. Пять лет спустя он умер, подорвав здоровье во время суровой службы во время гражданской войны. Его вдова, оставшись с пятью маленькими детьми и в больших долгах, уехала в фамильный замок, чтобы растить там детей под придирчивым взглядом свекрови. Старшая мадам де Ришелье оценивала людей по гербам на их щитах. И поступки ее были соответствующими: так, она вынудила сына, когда тот был еще совсем молодым человеком, подвергнуть риску карьеру, убив на дуэли человека, с которым его благородные предки состояли в ссоре. Неизвестно, почему она согласилась на брак сына с Сюзанной де ла Порт, чей отец принадлежал к так называемому «дворянству мантии», то есть дворянство было ему пожаловано за заслуги в юридической деятельности. Возможно, надеялись на крупное наследство; однако надежды так и не осуществились. Молодая вдова, не имевшая собственного состояния, вынуждена была уживаться с грозной свекровью. Очевидно, переносить высокомерие свекрови Сюзанне помогала глубокая вера. Молодая вдова утешалась заботами о детях и покорно подчинялась мадам де Ришелье-старшей. Хотя об этой сдержанной, выносливой женщине известно мало, ее черты проявились в характере сына; именно от нее мальчик унаследовал то суровое самообладание, какого недоставало более буйным представителям семьи Ришелье.

Таким образом, ранние годы Арман Жан дю Плесси провел в замке Пуату, где мать и бабушка еле сводили концы с концами, дабы обеспечить его старшего брата, получившего место пажа при дворе. Латыни мальчик учился у священника, а верховой езде – у конюхов. Он был хрупким ребенком, отличался повышенной возбудимостью и способностью быстро все схватывать. Его карьера была определена еще до того, как ему исполнилось девять лет. Старший брат должен был стать придворным; второй брат был предназначен церкви; Арману Жану оставалась армия. Вначале его отправили в Наваррский коллеж, своего рода французский Итон, где он должен был овладеть латинской грамматикой, искусством сочинения и философией. После окончания коллежа он поступил в академию кавалерии, где обучался фехтованию, верховой езде, танцам и хорошим манерам. Мать и бабушка были им довольны. Помимо больших природных способностей, он отличался редким, почти страстным рвением к усердной работе, феноменальной памятью и сосредоточенностью. В число его талантов входили также способность без труда и красиво говорить, хорошее сложение, внимательность и изящество движений. К семнадцати годам он считался признанным кавалером, и все преподаватели прочили ему блестящее будущее при дворе или на поле боя.

Именно тогда его старший брат Альфонс, который готовился стать епископом в Люсоне, потряс родню, объявив о своем желании вступить в монашеский орден картезианцев. Его решение стало ударом для родственников. Люсон, дар Генриха III, оставался одним из немногих фамильных владений, и благосостояние семьи во многом зависело от доходов люсонского диоцеза. Довольно долго Люсоном управляли доверенные лица, назначавшиеся семьей Ришелье до тех пор, пока не достигнет нужного возраста кто-нибудь из семьи. Альфонс не мог принять судьбоносное решение в более неудобное для его родственников время. Ничего не оставалось делать, как просить семнадцатилетнего Армана Жана – точнее, приказать ему – выбрать церковную стезю вместо брата. Ему пришлось сменить короткие штаны и бархатный мундир на тусклую сутану, а развязную походку военного – на сдержанный шаг ставленника, ожидающего рукоположения. Большая жертва для молодого кавалера на пороге блестящей военной карьеры!

«Да будет исполнена Божья воля, – послушно писал он матери. – Я приму все ради блага церкви и славы нашего дома». Его путь изменился, но не изменилась его цель. Он был честолюбив и прежде, несомненно, видел в военной карьере дорогу к высокому посту; после смены курса он перешел к церковной карьере, имея в виду ту же цель. Собранность и решительность, с какими он совершил переход от одного вида деятельности к другой, демонстрировали и силу его характера, и неизменность его цели.

Арман несколько самодовольно рассуждал о «благе церкви и славе нашего дома», но, вероятно, даже на таком раннем этапе им владело стремление к власти и могуществу. Для своего выпускного сочинения он выбрал эпиграф «Quis erit similus mihi?» («Кто будет равен мне?»). Однако он отличался от большинства тщеславных молодых людей крайней серьезностью подхода. Последнее стало очевидным с того мига, как он начал новую карьеру. В те времена общество снисходительно смотрело на шалости молодых людей даже в монашеских орденах; от Армана не ожидали, что он будет вести жизнь, полную лишений, станет ученым-богословом или образцовым пастырем. Он мог, если хотел, пусть и украдкой, по-прежнему предаваться многим мирским радостям и удовольствиям. До тех пор, пока молодой епископ избегал откровенного скандала, он по-прежнему мог оставаться на хорошем счету.

Ришелье сделал гораздо более, чем от него ожидалось. Он сразу же отказался от всех мирских радостей и на протяжении нескольких лет прилежно изучал богословие. Он оттачивал ум об оселок диспутов с самым знаменитым диалектиком своего времени, английским иезуитом Ричардом Смитом. В возрасте 21 года он поехал в Рим, где его ученость и хорошие манеры произвели превосходное впечатление на Ватикан. В Риме, хотя ему недоставало нескольких лет до канонизации, его рукоположили в сан епископа Люсонского.

Арману предстояло принять трудное решение. Благодаря тому, что его любимый старший брат уже стал придворным, а сам он завоевал репутацию хорошего проповедника, он мог бездельничать в залах Лувра, ища королевских милостей, и надеяться на какое-нибудь выгодное назначение. Он добровольно выбрал другой путь, всерьез отнесясь к сану епископа Люсонского, и на несколько лет похоронил себя в жалком городишке среди нездоровых западных болот. Одной из причин стала его собственная бедность и бедность его семьи. Однако его образцовое поведение на месте главы епархии доказывает, что у него имелся и другой замысел. Он не знал лучшего способа изучить науку управления, чем на опыте, полученном из первых рук.

Ришелье приехал в Люсон зимой, за несколько дней до Рождества 1608 года. Капитул, отрицавший привилегии его семьи, встретил его холодно, а «отцы города», многие из которых были гугенотами, отнеслись к молодому епископу со смесью любопытства и презрения. В ответ на официальное приветствие молодой епископ высказался дружелюбно, но осторожно. «Я знаю, что некоторые из вас не едины с нами в вере, – сказал он, – но надеюсь, что все мы будем едины в любви, и я сделаю все, что в моих силах, дабы это осуществилось, ибо так будет лучше всего для нас и радостнее всего для короля, которому мы должны стремиться всемерно служить». Таким образом, с самого начала своей официальной карьеры он подчеркивал важность исполнения подданными долга перед королем. Эта мысль постоянно повторяется в его произведениях.

В Люсоне было мрачно и сыро; все трубы во дворце епископа так немилосердно дымили, что невозможно было разжечь огонь. Сам дворец оказался грязным и полуразрушенным. Когда молодой епископ распаковал свои немногочисленные пожитки, оказалось, что некоторые его одеяния пропали в дороге. Кафедральный собор был полуразрушен, в Люсоне и его окрестностях свирепствовала малярия, и нигде не было ни нормального сада, ни проспекта, где он мог бы спокойно прогуливаться. «Мой дом – моя тюрьма», – написал Ришелье другу и сразу занялся исправлением недостатков. Он послал за новыми облачениями, заказал в Париже две дюжины серебряных тарелок и меховую муфту, чтобы держать руки в тепле. Он нанял опытного мажордома – настолько опытного, что тот оставался у него на службе всю жизнь, – и направил властям просьбу снизить жителям Люсона непомерно высокие налоги.

Полученный опыт закалил Ришелье, полученное им образование расширило его кругозор. И все же любопытно, что уже в довольно раннем возрасте он уяснил свои жизненные цели. Так, он считал, что престиж епископа повысится, если тот приведет свой дом в порядок и будет обедать на серебре. На протяжении всей жизни он настаивал – разумеется, опираясь на идеалы своей эпохи, – что для власть имущих важны манеры, формальности и не бросающиеся в глаза признаки благосостояния. Кроме того, облегчив налоговое бремя своей паствы, он продемонстрировал практичный и ответственный подход к насущным задачам, который всегда был свойствен его политике. В последнюю очередь, заказав муфту для своих мерзнущих рук, он позаботился о сохранении максимальной работоспособности своего не слишком здорового тела, которое всю жизнь создавало препятствия для его острого ума. Несмотря на полученную военную подготовку и мышечную гибкость, Ришелье так и не приобрел крепкого здоровья. С юных лет он страдал от плохой циркуляции крови, проблем с пищеварением и регулярных, лишающих его сил приступов мигрени. Поэтому, уделяя повышенное внимание здоровью, он проявлял благоразумие, которое позже не раз спасало его.

Нездоровье для Ришелье никогда не было предлогом для бездействия. Немногие письма, сохранившиеся от того периода его жизни, свидетельствуют о многочисленных задачах, которыми он тогда занимался. Его заботили благосостояние паствы и поддержание собственного престижа, порядок в диоцезе, вопросы религиозного образования и спасения душ. В любую погоду он посещал отдаленные приходы; он написал ряд интересных теологических работ, многие из которых составлены в доступной для необразованных прихожан форме. Он переписывался с такими видными деятелями французского религиозного возрождения, как п. де Берюль из Парижа и благородная Антуанетта Орлеанская, которая стала образцовой монахиней в близлежащем монастыре Фонтевро, а позже основала собственный орден – Дочери Голгофы.

После религиозных конфликтов и катастроф предыдущего столетия Франция в XVII веке находилась в процессе религиозного возрождения, в котором немалую роль сыграли святой Франциск Сальский и святой Викентий де Поль, много сделавшие для развития мистического и практического христианства. Над французскими монастырями повеяло свежим ветром Реформации и новой святости. Примерно в то же время, когда Ришелье, по семейным причинам, перешел из армии в церковь, Жаклин Арно, получившая известность в религиозных кругах под именем матушки Анжелики, стала аббатисой крупного монастыря Пор-Рояль – ее родственники рассчитывали закрепить за семьей доходы от монастыря. Для девушки то не было большим лишением, поскольку она по-прежнему могла принимать участие в светской жизни. Так она и поступала до девятнадцатилетнего возраста. Но в сентябре 1609 года ее отец и мать в сопровождении веселых друзей напрасно прискакали из Парижа в Пор-Рояль. Ворота монастыря остались закрытыми. Дочь разговаривала с ними только через решетку. Отныне, по ее словам, она будет повиноваться своим обетам. Ее мучила борьба между послушанием Отцу Небесному и отцу земному. После того как возмущенные родственники ускакали, она упала в обморок прямо на своем посту. Вот с чего началось крупное реформистское движение, связанное с монастырем Пор-Рояль.

Такие же пыл и рвение, хотя и в меньшей степени, распространились по всей Франции. Молодые крестьянки рассказывали о видениях; у них на теле проступали стигматы; молодые люди из высшего общества образовывали конгрегации, посвященные Богородице, и соперничали друг с другом в строгости обетов, молитвах и послушании. Возникали новые монастыри и новые монашеские ордена. В 1604 году из Испании пришел орден кармелиток Святой Терезы, а реформированные францисканцы, капуцины, привлекали в свои ряды новичков из самых благородных семей. Именно к ним пришел Альфонс, брат Ришелье. Вместе с вновь обретенным духом святости шла новая решимость переубедить еретиков. В то время как гугенотский пыл остывал, а от их прежнего рвения оставался лишь пепел, молодые католики возмечтали вернуть протестантов в лоно истинной веры.

Люсон, расположенный в сердце Пуату, находился в местности, сильно зараженной «гугенотской ересью», что подогревало усилия реформированной католической церкви. Капуцины неустанно молились и проповедовали. Самым видным французским капуцином считался Франсуа Леклер дю Трамбле, которого называли отцом Жозефом. Он был высокообразованным выходцем из хорошей семьи, всего на несколько лет старше Ришелье. Этого серьезного и умного француза, который основал в Париже ораторианскую церковь, где будущих проповедников учили искусству самоотречения, вдохновлял пример отца Берюля. Молодой епископ Люсонский знал и почитал обоих религиозных деятелей; они были хорошо знакомы. Берюль основал вторую конгрегацию ораторианцев для молодых священников в Люсоне в те годы, когда тамошним епископом был Ришелье. Но именно отец Жозеф, познакомившись с Ришелье благодаря Антуанетте Орлеанской, вскоре поделился с ним великим замыслом, который, по его мнению, должна была исполнить католическая церковь в борьбе с еретиками и неверными. Отец Жозеф мечтал о новом крестовом походе против турок.

Ни праведник Берюль, ни фанатичный отец Жозеф не представляли себе до конца всего своеобразия личности Ришелье. Более того, превыше всего они ценили его житейские качества. Ришелье добросовестно исполнял обязанности епископа и был добрым католиком, однако в делах веры куда полезнее могли оказаться его таланты и его честолюбие. Берюль и отец Жозеф были не одиноки среди благочестивых деятелей французского религиозного возрождения, которые выделяли епископа Люсонского в качестве одного из возможных орудий Божьих для достижения необходимых целей в земной жизни. Трудно оценить задачи, с которыми Ришелье столкнулся на позднейших этапах своей деятельности, не осознав, насколько глубоко его взглядами и его политикой управляло подлинно религиозное рвение и насколько благочестивая партия во Франции привыкла рассчитывать на него еще до того, как он вознесся на вершины власти.

Ришелье отличался осторожностью, расчетливостью и большим честолюбием, но к славе он стремился в первую очередь ради блага церкви и французской монархии. Позже он укреплял французскую монархию с тем, чтобы она могла служить церкви и спасти ее. Ришелье можно обвинять в роковых заблуждениях в сфере христианского вероучения или, более того, в полном самообмане. Но мы не поймем ни его, ни его время, если усомнимся в искренности религиозных убеждений, которые шли рука об руку с его личным честолюбием.

Расчеты молодого епископа по-прежнему были связаны с Парижем. В 1610 году, когда Генрих IV намеревался начать войну с Испанией, его убил купленный испанцами Равальяк. Ришелье сразу же написал письмо с соболезнованиями королеве-регенту Марии Медичи, составленное в самых лестных выражениях. Друзья отговаривали его от отправки письма; по их мнению, все было слишком очевидно. Епископ Люсонский нехотя выждал еще пять лет. К 1615 году он был уже достаточно известен для того, чтобы духовенство поручило ему составить речь к монарху от имени Генеральных штатов – высшего совещательного учреждения сословного представительства страны. Речь, верноподданническая и учтивая, включала в себя обзор текущих политических проблем и отличалась широтой охвата, подробностью и проницательностью. Однако для нас интереснее всего то место, в котором епископ Люсонский обращает внимание короля на особую пригодность представителей духовенства для важных государственных постов.

Призвание священнослужителей, писал Ришелье, делает их крайне полезными для подобных должностей, так как они обладают обширными познаниями, отличаются благородством, сдержанностью и осмотрительностью, то есть, по его мнению, главными качествами, необходимыми для государственных деятелей. Кроме того, представители духовенства не так прочно, как выходцы из других классов, связаны личными интересами, способными навредить общему благу: поскольку им нельзя жениться, им не нужно накапливать богатства земные. Поэтому, служа королю и стране, они не думают ни о чем, кроме вечной и славной награды на Небесах.

Тонкий намек был понят, и королева-мать начала использовать епископа Люсонского в сложных дипломатических играх, которые вела Франция. Так, его отправили умиротворять мятежного кузена молодого короля, принца Конде, а через несколько месяцев назначили послом в Испании. Правда, последняя миссия не имела последствий: в ноябре 1616 года, накануне его отъезда в Мадрид, его назначили в Государственный совет на должность секретаря по военным и иностранным делам.

До поры до времени лишь близкие знакомые епископа Люсонского считали его не просто ловким карьеристом, обладавшим хорошими организаторскими способностями и талантом к ораторскому искусству, а также необычно возвышенным сознанием своих обязанностей перед обществом и перед Всевышним. Его первое краткое пребывание в должности выявило также силу и независимость его суждений.