Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII
Ришелье стал назначенцем и фаворитом королевы-матери, чью милость он сохранял благодаря редким комплиментам с эротическим подтекстом, на которые была падка не слишком умная увядающая женщина. После гибели мужа Мария Медичи придерживалась происпанского курса. В 1615 году ее планы увенчались церемониальным обменом королевскими невестами на границе Пиренеев. Мадам Елизавета (Изабелла Французская), старшая дочь Генриха IV и Марии Медичи, должна была выйти за инфанта Филиппа (будущего Филиппа IV), а инфанта Анна Австрийская, старшая дочь короля Испании, в свою очередь, становилась женой малолетнего короля Франции Людовика XIII.
Такой двойной брак, по сути, являлся признанием французской монархией главенства короля Испании в Европе. Роль Франции, которая в бурные годы правления Генриха IV считалась защитницей более малых стран от испанской агрессии, во многом свелась к роли страны-сателлита. В последнем не стоит винить одну Марию Медичи. В условиях, когда сторонников короля в стране, еще раздираемой религиозными противоречиями и местничеством аристократии, было меньшинство, бросать вызов могущественному соседу было неразумно и почти невозможно. Все сознавали необходимость мира, и королева-мать купила его по той цене, по какой его продавала Испания. Кроме того, за регентшей стояли политические руководители французского католического возрождения, крупная религиозная партия, известная под названием партия «святош». Испанская монархия отличалась завоевательными устремлениями; Испания пыталась в очередной раз перекроить Европу под руководством католиков. Где следовало находиться католической Франции в новом крестовом походе, если не на стороне Испании? По крайней мере, такие аргументы в то время выдвигала партия «святош». Королева-мать плыла по течению.
Ришелье не назначили бы министром иностранных дел, не выкажи он сочувствия такой точке зрения. Более того, будучи представителем духовенства и личным другом таких людей, как отец Жозеф, отец Берюль и личный духовник короля, иезуит отец Арно, он наверняка находил немало преимуществ в желании сблизить две великие католические державы, пусть даже за счет престижа Франции. Он не мог противиться такой политике, поскольку был и добрым католиком, и практичным государственным деятелем. Из-за постоянных угроз мятежей со стороны недовольной аристократии французское правительство превыше всего желало безопасности и стабильности. Время же для того, чтобы обратить вспять международную политику, которая, по крайней мере, закрепляла мир на границах, еще не пришло. Поэтому Ришелье осторожно заискивал перед испанским двором.
Впрочем, он с самого начала не особенно верил в успех политики умиротворения. Со свойственной ему циничной проницательностью он подозревал, что испанский крестовый поход за воссоединение христианского мира вовсе не бескорыстен и направлен на возвеличивание скорее испанской монархии, чем католической церкви. Ришелье прекрасно понимал, что французское правительство зашло по дороге примирения слишком далеко. Он считал, что необходимо бросить Испании вызов до того, как она возвысится настолько, что тягаться с ней будет невозможно. По его мнению, единственная конструктивная долгосрочная политика для Франции заключалась в создании союзов со всеми малыми европейскими странами, которые боялись испанской агрессии. Первый шаг в этом направлении он сделал, разослав европейским правителям-протестантам сообщения с утешительными заверениями в том, что франко-испанский союз ни в коей мере не следует считать угрозой другим союзам Франции.
Осторожный пробный шаг, направленный против испанского владычества, стал характерным для точки зрения Ришелье, но ему не дали двигаться дальше в этом направлении, так как правительство внезапно пало. Его первый срок пребывания в должности был коротким, а его последствия – горькими.
Людовику ХШ исполнилось 16 лет. Хотя в 1614 году его объявили совершеннолетним, Францией по-прежнему управляли его мать и ее фавориты, ее сводная сестра, итальянская авантюристка Леонора Галигаи, и ее муж Кончини. Эта парочка беззастенчивых спекулянтов с согласия королевы-матери управляла двором и государством. Кончини кичился своими наградами, задирал нос перед аристократами и часто оскорблял короля. Людовик, угрюмый, худосочный подросток, изливал душу и раскрывал свои мстительные планы единственному другу, главному конюшему Люину, льстивому уроженцу Прованса. Кончини не ждал неприятностей от этой парочки – мрачного ребенка и пустоголового спортсмена. Он не задумывался о том, какую ненависть питали к нему французские аристократы и простые парижане. Человек без единого друга – легкая добыча. Его жена, более сообразительная, уже подозревала, что им пора убираться во Флоренцию с награбленным добром. Никто не предупредил Кончини о зревшем против него заговоре. 24 апреля 1617 года барон де Витри, капитан королевской гвардии, по приказу Люина застрелил Кончини у входа в Лувр. Среди 50 лейб-гвардейцев, составлявших его свиту, лишь один обнажил шпагу в его защиту. Через час арестовали жену Кончини, как обычно, носившую на себе множество ценных украшений. Во дворце кричали: «Да здравствует король!» Молодой Людовик вскарабкался на бильярдный стол и с этого необычного возвышения радостно принимал приветствия придворных.
– Теперь я король, – повторял он, – я ваш король!
Королеву-мать поместили под домашний арест в ее апартаментах; ее правительство было распущено, и по крайней мере одного из прежних коллег Ришелье посадили в Бастилию. Сам он застраховался от полной катастрофы, обхаживая Люина, поэтому, когда он показался в ликующей толпе вокруг бильярдного стола, к нему отнеслись если и не с радостью, то, по крайней мере, терпимо.
Опасность еще не миновала. На следующий день, когда Ришелье проезжал по мосту Пон-Нёф, его карета оказалась в толпе разъяренных парижан; поворачивать назад было уже поздно. Епископ Люсонский со страхом наблюдал за тем, как толпа выволокла тело Кончини из ближайшей церкви и разрывала его на куски. В тот миг одна из его лошадей едва не задавила человека в толпе. Карету обступили. Ришелье понимал: если в нем признают одного из министров правительства Кончини, ему конец. Однако, решив, что парижане, скорее всего, не знают его в лицо, он храбро высунулся из кареты и спросил, что они делают. Ему ответили; он кивнул в знак одобрения.
«Какая верность королю!» – воскликнул он и предложил всем крикнуть: «Да здравствует король!» Толпа хором приветствовала короля, и карета Ришелье благополучно двинулась дальше, мимо растерзанных останков его бывшего патрона.
И при встрече с королем, и при встрече с толпой Ришелье выказал большое присутствие духа и большое бессердечие. Оба качества типичны для его личности: его жизнь и его карьера были для него священными, потому что он полагал, что и то и другое важно для Франции. Кончини всегда оставался для него лишь средством для достижения цели. Ни о какой благодарности к мертвецу в такой миг не могло быть и речи. Для Ришелье важнее всего было будущее. Однако он не совсем забыл человека, который первым возвысил его. Он сохранил в своих мемуарах портрет Кончини, лестный как для его личности, так и для его таланта. Более того, придя к власти, он назначил капитаном своей гвардии Сен-Жоржа, того самого лейб-гвардейца, который пытался помочь своему хозяину.
В то время Ришелье по-прежнему состоял на службе у королевы-матери; он договорился о ее отъезде в Блуа, откуда подробно сообщал королю и Люину обо всех ее передвижениях. Этот маневр не смягчил их сердец. Еще несколько лет король по-прежнему считал Ришелье тщеславным приспособленцем, которого подозревали в том, что он был протеже Кончини. Оставалось радоваться, что он не понес никакого наказания. Как только Ришелье понял, что роль самоназначенного шпиона ничего ему не даст, он счел лучшим для своей карьеры совершенно отдалиться от ссыльной Марии Медичи и постараться вернуть расположение короля благодаря личным заслугам. На какое-то время он вернулся в Люсон.
Пока он снова посвящал свое время исполнению обязанностей епископа, Франция существовала при новом режиме так же слабо, как и при прежнем. Люину хватало хитрости пользоваться юношеской привязанностью короля, однако не хватило ума понять, что нужно вовремя остановиться. К 1621 году, когда он умер, кредит доверия Люину был давно исчерпан. Тем временем делами Франции кое-как управляли старые министры Генриха IV, вызванные из отставки молодым неопытным королем. Нерешительные, но хитрые старики, развращенные завистью и интригами, наделали много ошибок как во внешней, так и во внутренней политике страны. Пюизьё де Силлери, Ла-вьёвиль – их имена ничего не значат ни для Франции, ни для истории. При них государственные финансы все больше запутывались. Тем временем Испания укрепляла свое ведущее положение в Европе, а более мелкие державы, которые когда-то действовали с оглядкой на французского короля, перестали верить в возможность возрождения Франции. Курфюрст Саксонский привел в замешательство французского посланника, спросив, есть ли такая личность, как король Франции.
На протяжении семи лет, с 1617 по 1624 год, удрученный Ришелье оставался в глуши. Однажды, из-за ревности Люина, его на год сослали в Авиньон. Ришелье придерживался весьма невысокого мнения о фаворите, который пользовался властью для обогащения своей алчной семьи, начиная с двух братьев и заканчивая дальними родственниками. «Если бы вся Франция была выставлена на продажу, – писал Ришелье, – они купили бы Францию у самой Франции». Тем временем королева-мать собирала вокруг себя недовольных аристократов. Чтобы предотвратить мятеж или смягчить его последствия, самому Люину пришлось обратиться к Ришелье с просьбой о помощи. Дважды епископ Люсонский, сумевший завоевать расположение Марии Медичи, убеждал ее помириться с сыном. Тем самым он лишал потенциальных мятежников их главы.
В августе 1620 года, после того, как в Ангулеме подписали последнее из нескольких мировых соглашений, Ришелье надеялся, что в награду его назначат хотя бы в Королевский совет. Король предпочел вознаградить его по-другому. Он обратился к папе с просьбой сделать Ришелье кардиналом, однако назначения пришлось ждать почти два года.
Разочарование было невыносимым, тем более потому, что к тому времени и его честолюбие, и его способности стали хорошо известными. Папский нунций откровенно заявлял, что епископ Люсонский – достаточно большой человек для того, чтобы управлять и королем, и его матерью. Более того, другие королевские министры воспылали к нему враждебностью, что в некотором смысле можно считать данью уважения к его огромным талантам. Они боялись, что, если он когда-нибудь станет одним из них, он совершенно их затмит. Все это время Ришелье с ужасом наблюдал за тем, как плохо управляемая Франция все больше подчиняется испанским интересам. Он пользовался всеми косвенными средствами, которые находились в его власти, чтобы изменить ход событий. Ему удалось примирить короля с матерью и склонить Марию Медичи к своей точке зрения, сделав так, чтобы она представила его мнение королю как свое собственное. Он вдохновил популярного памфлетиста Фанкана на брошюру под названием «Умирающая Франция», распространив свою точку зрения в народе.
Тем временем перемены происходили и в рядах французских «святош». Отец Жозеф уже несколько лет всерьез вынашивал замысел крестового похода против турок, в котором должна была участвовать вся Европа. Возглавить поход должен был романтически настроенный герцог Невера; с этой целью он основал новый военный Орден христианских рыцарей. Он уже получил призывы о помощи от греков, албанцев и поляков. Герцог обращался со своими замыслами к папе, великому герцогу Тосканскому и немецким принцам. В 1618 году он всерьез собирал войска и заказал корабли для участия в походе, а отец Жозеф проповедовал по всей стране священную войну, словно новый Петр Амьенский, организатор Первого крестового похода. Неожиданно король Испании запретил набирать участников Ордена христианских рыцарей в своих владениях. Отступничество Испании, величайшей католической державы в Европе, стало смертельным ударом для крестового похода.
Это событие оказало большое влияние на взгляды отца Жозефа. Он понимал, что воссоединение Европы – необходимый первый шаг в направлении священной войны. Претензии же Испании служить объединяющей силой во имя католической церкви ложны. Испания предала его крестовый поход; такое преступление он не мог простить. Отныне все его помыслы сосредоточились на возрождении его родной Франции и на желании, чтобы Франция встала во главе христианского мира. Самым подходящим орудием для великого дела отцу Жозефу казался Ришелье.
Власть этого фанатика, чье бледное, как у мертвеца, лицо, рыжая борода, стоптанные сандалии и рваная одежда были известны при большинстве европейских дворов, была огромна. Его посылали с дипломатическими миссиями, он был хранителем государственных тайн и доверенным советником королей и их министров. Он прикладывал все силы к тому, чтобы Ришелье назначили в Королевский совет.
Наконец, весной 1624 года, король уступил просьбе матери и увещеваниям отца Жозефа. Первый министр, де Лавьёвиль, ожесточенно противился назначению. Он предложил сформировать внешний кабинет, в котором может заседать Ришелье, не входя в непосредственный контакт с королем. Ришелье не попался в эту ловушку, понимая, что враги хотят помешать его доступу к монарху. Де Лавьёвиль попытался отправить его с посольством; Ришелье отказался от такой чести. Он понимал, что его способности и помощь друзей должны рано или поздно преодолеть шаткую оппозицию. В конце апреля король вызвал Ришелье к себе и предложил ему место в Королевском совете. Ришелье сразу же написал отцу Жозефу: «Поскольку вы – главное орудие, которое Господь использовал, чтобы вести меня к тем почестям, до которых я теперь возвысился, считаю своим долгом сообщить вам прежде всех остальных, что король удостоил меня поста первого министра».
Впрочем, Ришелье рано радовался, ибо официально во главе правительства по-прежнему стоял дряхлый де Лавьёвиль. С апреля по август между ними продолжался вялотекущий конфликт. Вначале Ришелье добился признания своего главенства среди всех остальных министров короля на основании своего ранга кардинала. Одержав победу, к неудовольствию де Лавьёвиля, он поручил журналисту Фанкану напасть на первого министра. В памфлете под названием «Обращение общественности к королю» де Лавьёвиля обвиняли в жадности и коррупции, которые превосходили жадность и коррупцию Кончини и Люина. В памфлете слегка преувеличили факты, однако в нем содержалась и изрядная доля истины. Более того, де Лавьёвиль не скрывал своего презрения к королю, которое несчастному Людовику XIII как будто суждено было возбуждать; так, де Лавьёвиль менял поручения послам после того, как они получали одобрение Королевского совета. Ришелье поспешил довести последнее до сведения короля.
Де Лавьёвиля арестовали 13 августа 1624 года, а 24 августа, за несколько дней до его 39-летия, главой Королевского совета назначили Ришелье. Две трети его жизни Францию раздирали религиозные войны. Страну объединил великий и популярный Генрих IV, однако в первые четырнадцать лет правления его сына страна снова пришла в упадок. Ришелье предстояло использовать треть еще остававшейся ему жизни для того, чтобы восстановить находившуюся под угрозой монархию, сплотить народ и построить прочный фундамент французской гегемонии в Европе, как в мирных занятиях, так и с точки зрения военной мощи.
Глава 3
Обстановка в 1624 году
Союз кардинала Ришелье с Людовиком XIII во многом определил будущее не только Франции, но и всей Западной Европы. Поэтому можно сделать паузу в развитии сюжета и вкратце рассказать о положении дел в Европе в то время, обстановке во Франции и о характерах двух людей, чье взаимодействие в следующие восемнадцать лет имело столь далекоидущие последствия.
В 1624 году в европейской политике важнейшую роль по-прежнему играл вопрос веры. Католицизм боролся с протестантизмом, Реформация – с Контрреформацией. Хотя прошло уже больше ста лет с тех пор, как суровый Лютер в Германии обнародовал свои 95 тезисов, война конфликтующих доктрин по-прежнему не утихала. Дело осложнялось распространением в среде протестантов кальвинизма. Последователи Кальвина оказались еще более воинствующими и нетерпимыми, чем сторонники Лютера; возможно, именно поэтому кальвинизм постепенно распространялся из Женевы, изначальной своей цитадели, на весь север Европы. С другой стороны, в католичестве возникли новые монашеские ордена иезуитов и капуцинов, представители которых активно занимались миссионерской деятельностью. Политическая карта раскола резко менялась в течение XVI века, когда господствующее положение в Европе заняла воинствующая католическая испанская монархия.
В конце Средних веков испанские королевства объединились и стали представлять собой мощную завоевательную силу. Крестовый поход против завоевателей-сарацин на самом Пиренейском полуострове завершился падением Гранады в 1492 году; однако воинственный дух не остыл и лишь поколение спустя нашел выход в борьбе с ересями внутри самого христианства. Таким образом, к 1624 году границы религиозного конфликта в Европе стали довольно расплывчатыми. В Германии шла общая гражданская война. Протестанты – жители Богемии, восставшие против своего короля-католика Фердинанда II, – призвали на помощь курфюрста-кальвиниста из Рейнской области, Фридриха V Пфальцского. После поражения Фридриха Богемию безжалостно вернули в лоно католической церкви. Однако дело Фридриха продолжили голландцы-кальвинисты, боровшиеся с католической Испанией. За шестьдесят лет до того они восстали против испанского сюзеренитета и с тех пор почти непрерывно сражались с испанцами. В своих боевых действиях против голландцев Испания опиралась на католические южные провинции Нидерландов (которые сегодня называются Бельгией), а также на рейнские крепости, отвоеванные у побежденного Фридриха V. Поэтому голландцы, естественно, оказали гостеприимство бежавшему Фридриху и его семье; изгнание испанцев из владений Фридриха V отвечало и их собственным интересам. Однако это еще не все. Законного и победоносного короля Богемии, Фердинанда фон Габсбурга, избрали императором Священной Римской империи, как называлось государство – сюзерен Германии. Вдохновленный успехом в Богемии, Фердинанд решил покончить с протестантизмом в Германии и вернуть в лоно католицизма все земли, утраченные в предыдущем столетии. Следует добавить, что тестем низложенного Фридриха V был король Англии, а король Дании приходился ему дядей. Оба родственника были протестантами. Хотя они не объявляли войну императору Священной Римской империи, ожидалось, что оба они могут так поступить в любой миг.
Впрочем, религия не была единственной движущей силой этого запутанного конфликта. Вероятнее всего, религия уже не была и сильнейшим мотивом. Как бы ни кипели страсти, они были всего лишь испарениями, которые скрывали подлинные очертания европейской политики. Главный европейский раскол был связан не с религией, а с политикой. В конечном счете борьбу вели не одна церковь против другой, а одна нация против другой.
Это слово, «нация», соответствует тому, что для нас выражает знакомую идею государства; но триста лет назад национальные государства находились лишь в зачаточном состоянии. Людей, говоривших на одном языке под властью того или иного правителя, уже отличала некоторая солидарность. Умные политические руководители, например Елизавета в Англии или Генрих IV во Франции, использовали и укрепляли такую новую общность. Но в то время национальная солидарность редко была развита до такой степени, чтобы противостоять, в отсутствие умелого руководства, стремлению к раздробленности, которое вдохновлялось иными силами. До восшествия на престол Генриха IV французов разделяли не только вера и местные интересы. Они не считали зазорным призывать себе на помощь иностранцев. Так, французские католики призывали испанцев, которые сражались на их стороне, а гугеноты пользовались помощью германских княжеств. В Германии, несмотря на сентиментальные изъявления преданности германским свободам и германской идее, ничто не удерживало вместе многочисленные княжества, входившие в состав так называемой Священной Римской империи, кроме общего языка. Такая объединяющая сила была несравнима с местническими интересами отдельных групп и региональных правителей, и Германия являла собой прискорбную картину воюющих между собой эгоистических государств.
Итак, хотя термин «нация» существовал и некоторые национальные государства – Англия, Дания, Швеция, Испания – уже ощущались как нечто единое, понятие «нация» в ее современном смысле, со всеми сентиментальными и политическими подтекстами, было еще чем-то трудноосязаемым. Прочие виды изъявления преданности постоянно вступали в противоречие с новым понятием верности нации: верность званию, религии, даже рыцарским орденам. Например, представители высшей европейской знати заключали брачные союзы без оглядки на политику своих правителей. Французские герцоги женились на итальянских принцессах, германские курфюрсты брали в жены наследниц французских благородных домов, часто без одобрения соответствующих монархов. Владения некоторых аристократов находились в подчинении нескольких разных правителей. Владения герцога Лотарингского, принца Священной Римской империи, формально подчинялись императору Священной Римской империи, хотя часть приграничных земель находилась под властью короля Франции. Еще одно пограничное герцогство, Бульонское, со столицей в Седане, стратегической крепостью на французской границе, официально входило в состав Священной Римской империи, хотя герцог Бульонский владел землями, которые также находились во власти французской короны, и считался одним из высших аристократов Франции. Набожный герцог Неверский, влиятельный французский аристократ, чьим религиозным пылом воспользовались греки и албанцы, призвав его к себе на помощь против турок, происходил из итальянской семьи и был наследником итальянского Мантуанского герцогства.
Приказы, отдаваемые правителями, и полученные от них награды не были, как в наши дни, любезными признаками официальной благодарности. В то время они по-прежнему подразумевали или должны были указывать на некоторые феодальные обязательства старинных рыцарских орденов. Когда сэр Томас Арундел из Уордура, путешествуя за границей, принял от императора титул графа Священной Римской империи, королева Елизавета посадила его в Тауэр с язвительной отповедью: она не допустит, чтобы ее псы носили чужие ошейники. Ее слова – не просто типичный пример остроумия королевы; они отражают тогдашнее положение дел. Елизавета понимала потенциальную опасность того, что ее подданные принимают на себя обязательства перед иностранным правителем. Одно из самых частых затруднений, с которыми сталкивался Ришелье, было связано с тем, что многие французские аристократы часто были «псами, носившими чужие ошейники» и охотно бежали на свист других хозяев. Они вступали в сговоры с императором Священной Римской империи или испанским королем, полагая, что имеют на это полное право. Им и в голову не приходило считать подобное поведение изменой по отношению к своей стране.
Когда Ришелье пришел к власти, именно такие вельможи по-прежнему занимали большинство важных должностей во Франции. Губернаторы крупных провинций, высшие чины в армии, адмиралы французского флота – вот какие жизненно важные посты занимали люди, чьи кодекс чести и чувство долга по-прежнему принадлежали к донациональной эпохе. В первой половине XVII века французские политики славились своим вероломством, хотя, наверное, несправедливо называть «вероломством» поступки, которые скорее можно считать анахронизмом, чем государственной изменой.
Однако, несмотря на такие пережитки эпохи феодализма, общественное мнение в расцветавшем среднем классе, все больше набиравшем силу, уже далеко ушло вперед. Возникла идея о почете и благородстве служения своей родине и своей нации. Возникал патриотизм в его худшем и лучшем проявлениях. Ришелье прекрасно знал, как подхлестнуть зародившийся во Франции патриотизм, и, хотя для него это чувство больше было связано с королем, а не с нацией, он тоже разделял настроения, бытовавшие в народе.
Если понятие нации было еще несформированным в политическом смысле, над ним или наряду с ним существовал освященный временем институт большей значимости – династическая монархия. И именно благодаря модернизации этого института Ришелье суждено было придать четкие очертания французской нации. Монархия, которая существовала в Западной Европе в то время и за несколько столетий до того, означала господство одной значимой семьи в каждой стране. Там, где такая семья была сильной, а права наследования беспрепятственно переходили от предков к потомкам, национальная солидарность, как правило, формировалась без помех. Но в странах, где фактическая власть короны была ослаблена сомнительной линией наследования или недостаточно сильной династией, не способной отстоять свои права, национальное развитие шло не так гладко.