Женский смех: история власти

Веселая мудрость Баубо

В древнегреческой мифологии у смеха тоже есть свое женское лицо, персонаж загадочный, находящийся на периферии мифов и связанный с элевсинскими мистериями и орфическими ритуалами. Персонаж этот был хорошо известен древним авторам, впоследствии образ модифицировали и изменили христианские богословы, стремившиеся дискредитировать олимпийских богов и опозорить грубое веселье. На основе этого мифа возникло множество рассказов и появилось огромное количество толкований: вслед за Рабле, Гёте, Ницше, Саломоном Райнахом и Фрейдом его комментировали даже современные психоаналитики.

В других мифологиях существуют подобные фигуры, пусть и значительно отличающиеся. В Древнем Египте это богиня Хатхор, обнажившаяся перед собственным отцом и вызвавшая тем самым его смех; в Японии – Амэ-но Удзумэ, богиня радости, сбросившая одежды перед богами, к их великой радости. Античные боги охотно смеются и насмешничают, иногда, забыв о своем достоинстве, спускаются с небес на землю, к людям. Смех, одно из выражений религии, является важной частью ее ритуалов. Ликург приказал воздвигнуть статую смеха, а по мнению Гомера, все сущее – результат неудержимого смеха богов.

В мифе рассказывается следующая история: богиня плодородия Деметра, очень привязанная к дочери Персефоне, слышит, как та кричит, когда с одобрения Зевса ее похищает окруженный тенями Аид, вознамерившийся на ней жениться. Безутешная Деметра покидает Олимп; девять дней и ночей она блуждает в поисках дочери, переодевшись старухой и завернувшись в траурную вуаль, ничего не ест и не пьет. В полном изнеможении она прибыла в Элевсин, где ее принимает Метанира, жена царя Келея. Деметра соглашается наняться в няньки к маленькому сыну Метаниры. Сознавая благородное происхождение Деметры, Метанира усаживает ее в кресло, угощает, но убитая горем Деметра от всего отказывается, не говорит ни слова и не улыбается.

И тут служанка Ямба, готовившая ей постель, стала перед ней кривляться и отпускать непристойные шутки. Деметра сначала улыбнулась, потом засмеялась и прервала свой пост: согласилась выпить кикеона – напитка из воды, ячменной муки и болотной мяты, приготовленного Метанирой. Ямба имела настоящий успех: «Позже Деметре пришелся по вкусу ее характер». Обретя былую веселость, Деметра придумала ритуал для своего культа. Тем не менее она отказывалась вернуть плодородие полям до тех пор, пока Зевс не позволит ей снова увидеть дочь. Миф заканчивается компромиссом: каждую весну Персефона (или Кора, что означает «юная девушка») будет ускользать из царства Аида и подниматься на Олимп.

Такова самая ранняя версия этой истории, изложенная в «Гомеровском гимне к Деметре», датируемом VI веком до нашей эры. Наряду с этой версией существует другая, называемая орфической. Эта версия основана на поэтических фрагментах, записанных на плохо сохранившихся папирусах и позже переработанных. Нам она известна в более поздних изложениях христианских авторов, при этом точно не установлено, какая из версий – гомеровская или орфическая – была более ранней.

Согласно авторам-богословам Клименту Александрийскому, Евсевию Кесарийскому и Арнобию[18], Деметру принимает в Элевсине не Метанира, а трактирщица по имени Баубо и ее муж Дисавл. Скорбящая богиня упорно отказывается от предложенного ей напитка. Баубо, не сумев убедить гостью словами и решив, что ее «презирают», внезапно задрала свой пеплос, «чтобы показать то, что показывать не принято» (возможно, это был оскорбительный жест). Увидев эту картину, Деметра развеселилась и согласилась поесть.

Баубо, как предполагают некоторые комментаторы, исполнила нечто вроде танца живота, потому что в складках ее кожи странным образом проступило лицо ребенка, в орфическом тексте названного Иакхом, который смеялся при каждом движении: «Там был ребенок Иакх, смеявшийся под юбками Баубо». Деметра, завороженная зрелищем, взяла чашу. Моралист Климент Александрийский заключает рассказ словами: «Вот прекрасные зрелища, подобающие „богине“!»

В другом своем сочинении Климент Александрийский проанализировал постыдные последствия смеха и решительно отверг его. По мнению богослова и в соответствии с христианской традицией, разные шуточки и слушать не стоит, потому что насмешка обращена к низменным инстинктам и всегда свидетельствует о распутстве: «Если женщина смеется так, что черты ее лица искажаются и перестают быть гармоничными, мы называем это кихлисмос (kichlismos) – так смеются проститутки».

Баубо в описаниях элевсинских мистерий, сделанных Арнобием, очень похожа на Баубо Климента Александрийского. Он добавляет лишь несколько деталей: кожа на животе Баубо, который находится в движении, стала гладкой – вероятно, она сбрила все волосы, чтобы живот стал похож на лицо «маленького мальчика, у которого еще не растет борода». «Она поворачивается к мрачной богине; коль скоро ничто из того, чем обычно разгоняют тоску, не помогло, она задрала одежды и, обнажив гениталии, показала все, что стыдливость обязывает скрывать». Расслабившись и развеселившись от такой картины, Деметра с улыбкой взяла кубок с напитком.

«Обнаженные гениталии» – это вульва и vultus, что переводится с латинского как «лицо»[19]. Арнобия подобные неприличные жесты коробят не меньше, чем Климента Александрийского: «Что в зрелище интимных частей Баубо, спрашиваю я вас, могло вызвать восхищение и смех божества женского пола, имеющего точно такое же строение тела?»

Баубо, которую упоминает уже Эмпедокл, возможно, говоря о материнской груди или утробе, остается главной загадкой в целой сети вопросов – хронологических, текстуальных, антропологических, изучавшихся Морисом Олендером[20]. В 1898 году среди руин храма Деметры в Приене, вблизи острова Самос, были найдены странные статуэтки, датируемые IV веком до нашей эры. Их идентифицировали как фигурки Баубо. Статуэтки представляют собой головы на ножках, торчащих из-под развязанного платья. Соски соответствуют глазам, лонная щель – ямочке на подбородке, вокруг густых волос – две поднятых руки.

Эти чудовищные фигурки, изображающие женщину в непристойном виде, с наложением лица на гениталии, несут корзины с фруктами, факел или лиру, поэтому Герман Дильс связывал их с орфическими текстами, посвященными Деметре. Ученый-эллинист предложил еще одну ассоциацию, на этот раз этимологическую: он связал имя Баубо, обозначающее женский пол, с мужским термином Баубон – кожаным фаллоимитатором, появляющимся в шестом мимиямбе Герода, который в эротически окрашенном диалоге обсуждают две близкие подруги. Эта пара слов – мужской термин Баубон и женский Баубо – наводит на мысль, что Баубо может изображать людоедку с фаллосом, – иногда встречаются изображения гермафродитов, задирающих платья, и, возможно, именно такая картина могла развеселить Деметру[21].

Согласно давно проведенному исследованию, в некоторых частях Греции на простонародном языке словом «Баубо», превратившимся в слово «баба», называли болтливую старуху. Наконец, в XIX веке стали считать, что Баубо – это проститутка, сидящая, раздвинув ноги, на священной свинье Деметры (версия основана на описаниях Арнобия), а также так стали называть греческие бронзовые или терракотовые статуэтки, изображающие женщин, едущих верхом на свинье. Таким образом, интерпретаций и толкований существует много.

Дискуссионным остается вопрос и о том, где появилась Баубо: согласно комментариям, она пришла в Элевсин с Крита, из Фракии или из Египта, где женщины принимали участие в ночных оргиях и исполняли танец живота в честь Артемиды. Во всяком случае, смех Деметры показывает греческий мир с совершенно иной стороны – без сосредоточенности на прославлении мысли, логоса или взгляда.

Несмотря на многочисленные различия, все версии имеют немало точек соприкосновения, и в первую очередь это непристойность, разогнавшая печаль Деметры и заставившая ее рассмеяться. Непристойны разговоры легкомысленной болтушки Ямбы, дочери нимфы Эхо и покровителя пастухов Пана, ее имя напоминает о бодром и веселом стихотворном размере ямбе, свойственном сатире; Климент Александрийский и Арнобий, придерживаясь орфической версии, пишут о неприличных жестах Баубо. Какая из версий была более ранней? Вытеснение в культуре идет медленно, поэтому, возможно, более мягкая вербальная непристойность пришла на смену архаичной, рудиментарной жестовой, как о том впоследствии писала Доминик Арну[22].

Непристойный смех

Ритуальное значение непристойного смеха, связанное с религиозным поклонением, его театральностью, со священным характером вульвы богини, было очень велико, о чем свидетельствуют многие комментаторы. В частности, Джеймс Джордж Фрэзер и Саломон Райнах отмечали апотропеическую (то есть отводящую порчу) функцию подобных обрядов[23]: жест Баубо, нарушающий одно из табу, на которых зиждется человеческое общество, табу, цель которого – умерить сексуальный пыл, так вот, этот жест Баубо изгоняет злых демонов. В кульминации утраченного для нас магического церемониала Деметра, засмеявшись и выпив бодрящего напитка, должна была снять запрет и совершить обряды посвящения в свой культ, от которого прямо зависит плодородие земли.

Небезынтересно, что именно женщина, Ямба или Баубо, непристойным словом или жестом нарушает условности и что женщина эта связана с плодородием. Ритуал и праздник призваны укрепить социальные нормы и снять напряжение; они основаны на убежденности, что распутство, несдержанность, непристойное поведение формируют необходимый центр притяжения и условия для порядка и созидания. Женщины не стыдятся подобного поведения во время двух праздников, весьма разных и даже противопоставляющихся один другому: речь идет о вакхических ритуалах и о Тесмофориях.

Вакхические культы прославляют Диониса, сопровождаемого растрепанными полуобнаженными менадами: в день праздника шествие женщин мог возглавлять мужчина, но чаще это был ребенок или бисексуал, для которого не существует разделения полов. Он побуждает женщин делать то же самое[24]; под влиянием дионисийской энергии женщины впадают в экстаз, в одержимость, вплоть до истерики и дикого исступления. В противоположность вакхическим ритуалам, Тесмофории – это почитание Деметры, прославление постом целомудренной и плодовитой женской природы. Мать и дочь разлучены Аидом: дочь Персефона символизирует целомудрие, мать Деметра – плодовитость. Однако на второй день Тесмофорий женщины – супруги афинских граждан – прерывают пост, смеются, обмениваются обсценными шутками и жестами, стимулируя тем самым собственную плодовитость (по-гречески это обозначается термином aischrologia, то есть нарушение приличий, нечто постыдное). Эти два ритуала, проводимые под эгидой Диониса и Деметры, создают в самом сердце города чисто женское пространство; безумное женское веселье контролируется, направляется и ритуализируется; при этом в реальности социальной жизни те же самые женщины не имеют ни власти, ни статуса – кроме статуса плакальщицы!

Грубые ритуальные шутки с древнейших времен отмечаются в различных свидетельствах о культе Деметры: следы их мы находим, например, в декламациях хора в комедии Аристофана «Лягушки», взывающего к юному Иакху, гению дионисийской процессии. По схожему сценарию развиваются и другие мистерии: праздник Артемиды Баст в Египте, описанный Геродотом, напоминал праздник Галоа в Элевсине и обряды Деметры, описанные Лукианом в «Диалогах гетер»: посвященные рассказывают друг другу скабрезные истории, на столе присутствуют лепешки в форме мужских гениталий, а вино льется рекой.

Эти праздники выходили за пределы Аттики, их разновидности известны вплоть до Сицилии. Диодор Сицилийский пересказывает сюжет о Ямбе и упоминает в связи с ней грубые шутки. Сицилийские празднества длились десять дней и десять ночей, в течение которых женщины осыпали друг друга непристойными шутками и оскорблениями. Подобные ритуалы, в ходе которых женщины ведут себя весьма вольно, сопровождают и другие культы, посвященные плодородию.

После Баубо

Баубо-трактирщица, Баубо – кормилица или повитуха, Баубо-распутница, Баубо – болтливая бесстыжая крестьянка, Баубо-сводня, Баубо молодая или старуха: несмотря на всевозможные интерпретации и культурный контекст, она всегда ассоциируется с сексом. В ответ на «презрение» (термин Климента Александрийского), которое Баубо усмотрела в поведении Деметры, стремясь покончить с ее трауром и заставить вернуться к задачам богини плодородия, она бросает ей вызов, обнажаясь перед ней. Ее бесстыдные шутки и нескромные жесты нарушают табу, согласно которому видеть женскую наготу опасно.

Исследователи-психоаналитики не преминули дать собственную интерпретацию мифов. Думает ли Деметра о деторождении, видя гладкий и холеный живот Баубо, на который она, опечаленная потерей дочери, прежде не обращала внимания? Не подменяет ли образ малыша Иакха, движущийся на животе Баубо, не удовлетворенное в реальности желание слияния матери с дочерью, похищенной Персефоной? Чем является для Деметры эта веселая, откровенно эротичная маска – зеркалом, двойником, сообщником? Или же, наоборот, Деметра своим смехом защищается от другой Баубо – отвратительной, бесплодной старухи-соблазнительницы, выставляющей напоказ гениталии?

В античных текстах нередко встречаются образы противных, покрытых морщинами старух-служанок, среди которых немало повитух: например, у Овидия в «Метаморфозах» (V, 423–461) это старая трактирщица, которая принимает у себя Цереру (Деметру) и успокаивает ее, дав напиться. Звучит катарсический смех. Во всех случаях печаль сменяется весельем, и тревога рассеивается. Кроме того, Баубо и женские фигурки из Приены вызывали ассоциации с чудовищной головой горгоны Медузы, демонстрируя устрашающие признаки женского пола, в данном случае материнское лоно, и порождая страх кастрации. Однако образ Баубо смешит и подстегивает эротическое желание, а Медуза обращает в камень.

Книжная культура оставляет в тени непристойную историю Баубо, но, по мнению Даниэля Менаже[25], она, несомненно, сохранилась в народной культуре благодаря праздникам и карнавалам – звучащий на них веселый женский смех, ассоциирующийся с жизненной энергией, призван отводить беду. Рабле вспоминает об этом в 17‑й главе Третьей книги, когда Панург в поисках ответа на вопрос, жениться ему или нет, отправляется в хижину сивиллы из Панзу. Это была «старушонка, жалкая, бедно одетая, изможденная, беззубая, с гноящимися глазами, сгорбленная, сопливая»[26], не имевшая ничего общего с развеселой трактирщицей из Элевсина. Она готовила какое-то зелье «из недозрелой капусты, положив в него ошметок пожелтевшего сала и старую говяжью кость», бормоча и жестикулируя, затем, преградив Панургу вход в свою нору, она, «остановившись на пороге, задрала платье, нижнюю юбку и сорочку по самые подмышки и показала зад».

Панургу было не до смеха: зрелище «дыры сивиллы» чуть ли не до смерти перепугало его, и он убежал. Ужасающие гениталии предсказательницы показались ему вратами ада, способными поглощать мужчин! Переосмысленный миф о Баубо напоминает некоторые греческие и римские комедии, в которых похотливые мегеры, vetula (старуха) и meretrix (блудница), совершают неприличные телодвижения перед юношами, что вызывает комический эффект (Лукиан, «Диалоги гетер»). За чрезмерно грубыми шутками скрываются опасения женщин, что в них видят всего лишь гениталии.

Эта тема в творчестве Рабле – можно сказать, рефрен. Бедный лев и «уставшая старуха», оба «сильно раненные между ног», становятся друзьями, когда порыв ветра задирает «платье, нижнюю юбку и рубашку выше плеч старухи», открывая «детородный орган», «разверстый на четыре-пять пядей от зада до пупа», настолько огромный, что нужно немало мха, чтобы «разгонять мух» и не дать им проникнуть в рану, и делать это своим длинным хвостом предстоит проходившему мимо лису.

В другой истории Рабле, вдохновленный Плутархом, повествует о старухе с Острова папефигов[27]: «Тут она заголилась до самого подбородка, как некогда персиянки, представшие в таком виде перед своими детьми, бежавшими с поля сражения». Подобные насмешки останавливали трусов, и те возвращались в бой.

Чрево женщины, чудовищный признак ее пола, иногда кажущийся убежищем и спасением, порой говорит и о страхе бездны и смерти, а прогнать этот страх может лишь безудержный карнавальный смех. Вспомним Гаргамеллу, с удовольствием участвующую в игре в животное о двух спинах, или мужеподобную мамашу Жигонь (она же дама Жигонь), которая в карнавальной культуре XVII века воплощала веселую или ужасную Плодовитость, способную «породить тысячу удовольствий за раз». Ее жестокие инстинкты вызывали целебный смех.

В 1602 году этот персонаж появился в балагане «Enfants sans souci» («Беззаботные ребята») – парижском шутовском братстве. Забавную чудовищную мать всегда изображали мужчины или огромные уродливые манекены, пышно наряженные и увешанные разными смешными и нелепыми штучками – кастрюлями, бутылками, зеркалами; в течение всего представления она рожала – ей предстояло произвести на свет шестнадцать детей. Эти дети должны были в дальнейшем стать представителями четырех профессий – аптекарями, астрологами, художниками и карманниками. Балет о даме Жигонь под названием «Роды на ярмарке Сен-Жермен» показали Марии Медичи, но уже в 1669 году этот персонаж сошел со сцены «Бургундского отеля»[28], поскольку правила приличия перестали допускать подобное бесстыдство, и перебрался в театр марионеток. В 1710 году мамаша Жигонь снова появится в балете на Венецианском карнавале в компании Полишинеля и Арлекина, и «все будут смеяться над ее буффонадой». Плодовитость этого бесстыжего персонажа, который настолько омерзителен, что становится смешон, – настоящая «пощечина» властям и общественному порядку.

Смех, по мнению Саломона Райнаха, всегда неоднозначен, всегда сбивает с толку: он успокаивает, но существует наряду со страхом и слезами. Так, Баубо у Гёте – распутная колдунья, создательница всякой чертовщины, связанная с Мефистофелем:

Она возглавляет бранль – старинный французский танец, за ней следуют хохочущие ведьмы, собравшиеся на шабаш. Она – олицетворение примитивных темных сил, носительница созидательного, победного, оргазмического импульса.

Фрейд в 1916 году в одном из текстов вскользь намекает на миф о Деметре. С его точки зрения, загадочный образ Баубо связан со сном пациента, образ этот представляет собой карикатуру на отождествляемую с единственным органом – утробой – женщину, у которой на уме лишь одно. Фрейд слишком упорствует в своем взгляде на женственность и придуманный им эдипов комплекс, чтобы оценить положительную сторону пары Баубо – Деметра – непристойно шутящей служанки и богини-матери, которую та рассмешила. В воображении Фрейда мать – фигура неприкосновенная, связь матери и сына представляет собой наиболее неоднозначную модель всех человеческих отношений, поскольку мать не поддается лечению смехом и кажется гораздо опаснее отца.

В результате Фрейд отдается очарованию деструктивных матерей. Баубо, отождествляемая с Медузой[31], – это устрашающий скрытый двойник всемогущей матери, символ кастрации, а не дурацких шуток. Смех над матерью – дело рискованное, его следует избегать, поскольку он может всколыхнуть глубинные страхи; в самом деле, в литературе и в коллективном воображении найдется мало примеров взрывного смеха над матерью, «возможно, потому, что невозможно победить вину за убийство матери, возможно, потому, что это очень далеко от социальной реальности, на которую должна проецироваться фантазия»[32], тогда как ситуация с парой отец – сын – когда молодой красавец соблазняет девушку и обманывает старика-отца – в комическом театре весьма нередка. Пусть по-прежнему пугающие бесстыжие старухи, комичные свекрови и тещи, аристофановские Мегеры или бой-бабы вызывают смех, тем не менее божественная сила материнства побеждает.

Образ скорбящей Деметры закрепляется в культуре. Баубо со своим лицом-гениталиями снимает проклятие и возбуждает желание к продолжению рода. Обращающей в камень Медузе Ницше противопоставляет утешительную Баубо, в которой видит «веселую науку», почерпнутую из самой природы[33]. Ритуальный смех, непристойный смех, смех, вызываемый зачатием и рождением ребенка, – все это делает Баубо матрицей противоречивых фантазий; отвращение соседствует с соблазнением, желание с омерзением, удовольствие со стыдом, тревога, вызываемая телом, с радостью облегчения, приносимого смехом; но в итоге, как в случае старой Сарры, благодаря смеху Деметры Баубо со своим лицом-гениталиями включается в цикл плодородия.

Все приклеились друг к другу

Несмотря на то что смеющиеся женщины в народных сказках встречаются редко, в фольклоре все же существует архетип насмешницы – это героиня сказок с сюжетом «Все приклеились друг к другу». В Европе известно более пятисот версий этого сюжета, особенно много их в скандинавских странах, в Германии и Ирландии, а во Франции записано по меньшей мере пятнадцать[34].

В истории, известной также в Южной и Северной Америке и на Ближнем Востоке, речь идет о юной принцессе, которая никогда не смеялась, и никто не мог излечить ее от меланхолии. Король-отец, сытый этим по горло, публично заявляет, что отдаст дочь в жены первому, кто ее рассмешит. Многие амбициозные юноши пытали счастья, но все они в ходе испытаний оказывались не слишком вежливыми или любезными. Руку принцессы в результате получил самый молодой, нерасторопный и наименее остроумный парень, которому помогла колдунья.

Наш герой встретил старую волшебницу и оказал ей какую-то услугу. В знак благодарности она дала ему в качестве талисмана голубя, велела никогда не выпускать его из рук и научила волшебному слову «че!». Парень пошел ко дворцу с птицей под мышкой. Остановился на ночлег на постоялом дворе (в другой версии – у домоправительницы священника) и заявил, что будет спать вместе со своим питомцем. Ночью сгорающая от любопытства хозяйка проскользнула к нему в комнату и решила поймать голубя, сунув палец ему в гузку. Проснувшийся паренек воскликнул: «че!» – и женщина не смогла вытащить палец.

На рассвете герой собрался уходить вместе со своим голубем, и незадачливой женщине в одной рубашке волей-неволей пришлось тащиться следом. Навстречу им попался каменщик, шутки ради бросивший полную лопату строительного раствора трактирщице на спину: лопата намертво приделалась к раствору, цементный раствор – к рубашке, рука каменщика – к лопате. У каменщика на штанах была дыра, из нее вылез червь и повис на штанах. Дело было утром; червяка увидела курица и захотела его поймать. Парень снова крикнул: «че!» Дальше появился петух, вознамерившийся потоптать курицу, и прилепился к остальным. Прибежала куница и прыгнула на петуха, затем лисица на куницу, следом волк на лисицу, и вся эта процессия выла, кричала и пищала до самого дворца. Принцесса-несмеяна, услышав этот карнавальный шум, подошла к окну и увидела дурацкий хоровод: парень, голубь, полуголая трактирщица, лопата, каменщик в рваных штанах, червяк, курица, петух, куница и прочие. Все они прилепились друг к другу по воле случая, в наказание за любопытство или похоть, все спотыкаются, падают, ворчат. И принцесса разразилась радостным смехом и не могла остановиться, хохотала как умалишенная. Смех вылечил ее, она стала самой прелестной девушкой на свете, а через несколько дней сыграли свадьбу.

Чего же не хватало этой мечтающей о настоящей жизни, избалованной отцом принцессе? Врачи прошлых времен могли заподозрить у нее приливы или истерию, современные – подавленность и депрессию. Девушка, замкнутая на себе самой, ничего не хочет. Ее не могут позабавить ни остроумные слова, ни шутки, ни веселые рассказы, но смешит нелепая ситуация – как если бы фокусник доставал из шляпы не имеющие друг к другу отношения предметы. При этом возникают лингвистические аналоги – вспомним, например, раблезианских ябедников, которые «тыкщипщупдазлапцарапали… места неудобосказуемые» новобрачной и радовали собравшихся звучанием слов: все смеялись, включая невесту, «хохотавшую до слез».

В обоих случаях очевиден сексуальный подтекст связи слов и совершенно разных людей. Сказка конструирует аномальную, фарсовую реальность, символические намеки которой никак не кодифицируются и напоминают разрозненные образы сна, в котором возможно все. Шок пробуждает спящее воображение, ведь, чтобы жить, мы должны принять иррациональное и уничтожить условности. Как тонко подмечает Бернадетт Брику во введении к сказке, движущей силой истории становится любопытство трактирщицы, проникающей в комнату героя, чтобы раскрыть тайну.

Дальше в истории все перемешивается: мужчины, женщины, люди, звери, живые существа и неодушевленные предметы следуют гуськом друг за другом, связанные сексуальным желанием или чувством ненасытного голода, – картина складывается малоприличная. И все они связаны друг с другом «телесным низом», который в обществе принято скрывать.