Детектив с Черным Шрамом

Их появление было диссонансом. В то время как мы с Элеей вибрировали в пространстве, почти не взаимодействуя с миром внизу, они шли. Их фарфоровые ступни с глухим, чётким стуком касались поверхности – той самой, что для нас была лишь абстрактной границей. Тук. Тук. Тук. Каждый звук был маленьким молоточком, вбивающим реальность обратно в моё сознание. Они волокли «Цепного Пса», и его сапоги, тяжёлые и грубые, с шуршанием и скрипом тащились по камням, оставляя грязные полосы на влажном налёте. Этот примитивный, земной звук движения после нашей тихой битвы астратов прозвучал кощунственно громко.

Контраст был разрывающим. Элея, застывшая в идеальной, болезненной астратной позе, и её дети, чьё движение было чистой механикой, лишённой благодати инаковости. Её марионетки были якорем, привязывающим её к миру страданий, который она чувствовала. Мои коты-проводники, сидевшие в тени, наблюдали за этим молча, их неоновые глаза скользили с меня на неё, на пленного, выстраивая свои, звериные связи.

Элея перевела взгляд с меня на пленного, и в её огромных глазах отразилась новая волна муки – на этот раз не абстрактной, а очень конкретной, всасываемой через эти самые фарфоровые ступни её слуг.

– Они… нашли его, – её голос сорвался, стал слабее, будто её ауру пронзили эти грубые звуки шагов. – Он… он кричал в сторону пустоты. Не ртом. Душой. О зеркалах. О долгах, которые впиваются в кости. Он знает… того, кто в зеркале застрял. Кого-то важного для системы. Его страх… он не кричит. Он скребётся. Как крыса в стене.

Я медленно, давая своему астрату успокоиться, вернуться к привычному, холодному равновесию, повернулся к пленному. Моё движение было полной противоположностью её плавным смещениям – резким, чётким отрицанием пространства между точками. Я не прошёл расстояние до него. Я перестал быть здесь и начал быть там.

«Цепной Пёс» вздрогнул, увидев меня внезапно возникшим в сантиметре от его лица. Его глаза, полные животного страха, бешено метались. От него пахло потом, ржавчиной униформы и чем-то кислым – страхом, перебродившим в желудке. Он был грубым, земным, пахнущим миром внизу. И именно поэтому – ценным свидетелем.

Я посмотрел поверх его головы на Элею. Она стояла теперь неподвижно, но её астрат был напряжён, как струна. Её марионетки замерли, их безликие головы повёрнуты к нам. Они были мостом между её небесной мукой и его земным ужасом.

– Ты предоставляешь актив, – повторил я, мой голос прозвучал в новой тишине, установившейся после их прихода. – Объясни, зачем. Или я начну задавать вопросы ему, – я не стал кивать, лишь скользнул взглядом по пленному, – а твоих «детей» буду использовать как наглядное пособие. Ты чувствуешь каждый их скол, не так ли? Представь, что будет, если их хрупкость встретится с необходимостью.

Угроза была иной теперь. Не метафизической. Почти что физической. И оттого, возможно, более действенной для того, чьё существование было сплетено из хрупких вещей.

Элея астрировала назад, едва заметно, будто отшатнулась от грубости моих слов. Её серебристые волосы колыхнулись тревожной волной.

– Я устала, – прошептала она, и это было похоже на признание, вырванное из самой глубины её треснувшей сущности. – Я устала только чувствовать. Я ношу в себе всю агонию Линн-Кора, и она не имеет формы! Она просто… гудит, как рана! Ты… ты находишь причину. Дай мне причину этой боли. Препарируй её для меня. Назови. И я дам тебе его голос. Всю грязь и весь страх, что скребётся в его душе, как та крыса.

Она смотрела на меня своими расплавленно-серебряными глазами, и в них не было лукавства. Была лишь бесконечная, измученная жажда смысла. Она предлагала сделку. Её неземное восприятие – за мою безжалостную логику. Её способность слышать скрежет в душах – за мою способность этот скрежет интерпретировать, раскладывать по полочкам протокола.

Я посмотрел на её марионеток, на их грубые, стучащие по камню ноги. На пленного, который был живым воплощением всего низового, грязного, что наполняло этот город. А затем – на свою «лунную подвеску», холодную и безразличную.

Альянс с болью. Самый ненадёжный и опасный из всех возможных.

Но и самый проницательный.

– Он твой, – сказал я наконец, и это было капитуляцией перед неизбежностью. – Его страх – твоя плата за первый взнос. Но помни, Кукольница, – я заставил каждый следующий звук быть ледяным и точным, – я архивариус, а не целитель. Я дам тебе диагноз. Я дам тебе классификацию. Но я не дам тебе облегчения.

– Этого… и достаточно, – выдохнула она, и это был звук смирения, странного и печального. На её губах дрогнуло нечто, что могло бы стать улыбкой, если бы не было так похоже на новую трещину. – Иногда… просто знать, что у боли есть имя… уже легче. Назови её для меня. А я… я расскажу тебе, что шепчут стены о зеркалах, в которых тонут должники.

Сделка была заключена. Не на незримых вибрациях астрата, а на твёрдой, грязной земле, по которой ходили её марионетки и ползал страх. Странный симбиоз: ледяной скальпель логики и живой, дрожащий нерв всеобщей боли. Охота на Узурпатора обретала новые, невероятно чуткие инструменты. И я, глядя на фарфоровое лицо Элеи, уже сожалел об этом. Потому что некоторые раны, будучи препарированными, начинают кровоточить сильнее. И первая кровь, которую я увижу, будет серебристой.

Сделка висела в воздухе, хрупкая и неестественная, как паутина между двумя разными законами физики. Я повернулся к «Цепному Псу». Он был якорем, пригвоздившим нашу высокопарную метафизику к грязному полу реальности. Его страх был густым, липким, пахнущим дешёвым металлом пота и кислой отрыжкой паники.

– Ты носишь униформу системы, – начал я, медленно обходя его. Мой голос был ровным скальпелем, вскрывающим защитные слои. Я астрировал вокруг него, и каждый мой «не-шаг» заставлял его вздрагивать, будто я нарушал не пространство, а его нервные окончания. – Но дрожишь ты не перед ней. Долг… это для тебя не слово. Это ошейник на шее и цепь между тобой и такими же, как ты. – Я остановился, заметив, как его взгляд непроизвольно дернулся к моим ногам, точнее, туда, где они должны были касаться земли, но не касались. – Вы пришли не в одиночку. Значит, боялись не только того, кто застрял в зеркале. Боялись последствий его исчезновения. Последствий для вашей безупречной цепи.