Врач Екатерины

© Сакен Ардабаев, 2026

ISBN 978-5-0069-8185-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Вечеринка по поводу окончания нашего последнего экзамена была в самом разгаре. Мы собрались всей группой. Впереди ординатура, и каждый из нас уже почти врач, в белом халате, с будущим, которое кажется таким близким. Я, конечно, не был лучшим студентом меня спасали усидчивость и участие в университетских соревнованиях по боксу. Но сейчас это уже не имело значения. Впереди жизнь. В самый разгар веселья я вышел на балкон. Просто подышать, немного отстраниться от шума и смеха. И вдруг бац. Я лечу. Очнулся но это был уже не я. Во рту не мой язык, зубы чужие. Я коснулся лица, рук и открыл глаза. Это не я. Темно. Лес. Я лежу голый на земле. Комары кусают я всегда плохо их переносил. Бью, чешусь, но они продолжают грызть. Просто жду утра. Я сидел, не двигаясь, пока лес медленно просыпался. Комары постепенно исчезали, будто им стало неинтересно, и вместе с ними уходила ночная паника. Но облегчения не было. Потому что с каждым лучом света становилось только яснее это не случайность, не сон и не алкогольный бред. Это реальность. Я осторожно поднялся. Ноги дрожали, но держали. Под ступнями влажная земля, листья, камни. Всё ощущалось слишком остро, будто тело получало сигнал с задержкой и тут же усиливало его в несколько раз. Я сделал шаг. Потом ещё. И только тогда заметил следы. Чужие. Не мои. Я бы помнил, если бы вчера ночью здесь шёл. Глубокие отпечатки босых ног уходили в сторону густого леса. И они были свежими. Я присел, провёл пальцами по земле. Влага ещё не успела впитаться обратно. Значит, я не один тихо сказал я. И снова этот голос. Грубый. Мужской. Совершенно не мой. Я замер, пытаясь привыкнуть к нему, как к новому отражению в зеркале. Вдруг в груди кольнуло. Не боль воспоминание. Резкое, чужое. Темнота. Бег. Крики. И что-то большое за спиной. Я схватился за голову. Нет -нет, это не моё. Но образы не спрашивали разрешения. Они врывались, ломая границы. И в этих обрывках я увидел лицо. Не своё. И понял самое страшное: тело, в котором я проснулся, уже жило до меня. И его прошлое ещё не закончилось. В лесу снова хрустнула ветка. На этот раз ближе. Я медленно выпрямился. И впервые за всё время понял мне придётся не просто выжить. Мне придётся разобраться, кем я стал прежде чем это найдут те, кто охотится здесь. Вокруг меня лес. Я иду наугад, почти не выбирая путь. Ноги странные: они больше не чувствуют ни листвы, ни мелких веток под собой. Я на секунду остановился, поднял ступни и посмотрел вниз кожа грубая, загрубевшая, как у человека, который всю жизнь ходил босиком. Шаг стал уверенным. Почти быстрым. Тело будто само знало, как двигаться в этом мире. Лес начал редеть, и вскоре я вышел на полосу через поле дорогу. Я побежал к ней почти инстинктивно. И не ошибся. Это была дорога но странная. Глубокая колея, а посередине следы копыт. Никаких машин, никакого асфальта. Только земля, утоптанная колесами и временем. «Россия большая деревень много бывает и такое», попытался я успокоить себя. Но внутри уже росло напряжение. Я пошёл дальше. И вскоре вдали показалась деревня. Слишком тихая. Слишком старая. Никаких столбов. Никаких проводов. Никаких привычных линий, которые обычно режут небо в любом уголке мира. Я замер. И в этот момент меня заметили. Сначала движение. Потом крики. Люди. Они побежали ко мне. Я напрягся, уже готовясь либо бежать, либо драться. Но чем ближе они становились, тем сильнее ломалось ощущение угрозы. Это были женщины. Кирюшенька! Родненький! Куда же ты пропал?! Я застыл. Меня знали. Но я их нет. Я не успел сказать ни слова, как они уже подбежали, обняли, начали целовать, трясти, причитать. Всё одновременно. Слишком живо, слишком по-настоящему. Я стоял посреди этого вихря, не понимая, что происходит. А затем меня заметили по-настоящему. Моё состояние. Моё тело. Но никто не удивился. Никто не испугался. Меня просто усадили в телегу вместе с ними. Лошади дёрнулись, и мы поехали в деревню. Я молчал. Смотрел вперёд и пытался собрать мысли в одно целое. Если меня здесь знают. Если это тело для них «Кирюшенька» То вопрос теперь был не только в том, где я оказался. А в том кем я теперь должен быть, чтобы выжить здесь. И главное куда делся настоящий Кирилл. Я молчал всю дорогу, стараясь не выдать себя ни словом, ни взглядом. Телега скрипела, колёса вязли в мягкой дороге, а женщины продолжали говорить между собой быстро, взволнованно, перебивая друг друга. И из их разговоров постепенно складывалась картина. Слава Богу, нашли. Граф Баранов с ума сходит Три дня, как пропал. Я напрягся. Граф. Баранов. Эти слова не должны были быть рядом со мной. Не в моей жизни, не в моей реальности. Я студент, почти врач, балкон, вечеринка, падение. Но здесь всё звучало так, будто это и есть моя жизнь. Я осторожно поднял взгляд. Одна из женщин перекрестилась, заметив, что я наконец пришёл в себя. Кирюшенька ты нас до смерти перепугал. Отец твой места себе не находит. Отец. Граф Баранов. Моё сердце неприятно ударило в груди. Я медленно перевёл взгляд на руки. На тело. На чужую, но уже как будто «привычную» плоть. Значит, это не просто случайная деревня. Не просто странный мир. Я кто-то. И этот кто-то не последний человек. Телега въехала на возвышенность, и передо мной открылся вид: усадьба. Большая, деревянная, с башенками и высоким забором. Без электричества, без привычного мира. Только дым из труб и люди в старой одежде. Домой едем, Кирюшенька, мягко сказала одна из женщин, поглаживая меня по плечу. Я не ответил. Потому что в голове уже стучала одна мысль: если я сын графа. то настоящий Кирилл Баранов где-то есть. И он может не быть мной доволен. Телега остановилась. Ворота начали открываться. Я продолжал сидеть в телеге, стараясь не выдать ни единой лишней реакции, но внутри всё уже давно перестало быть спокойным. Слова женщин падали в голову, как тяжёлые камни. Кирилл ты наш. Из Берлина приехал, бедный. Болезнь у тебя эта, падучая. Берлин. Учёба. Доктор. Я зацепился за это слово, как за единственное, что хоть как-то связывало меня с прежней жизнью. Но звучало оно здесь так, будто речь шла о каком-то другом человеке. О настоящем Кирилле. И чем больше они говорили, тем сильнее я понимал я не просто «оказался» здесь. Я занял чью-то жизнь. А потом тебя бабки лечить начали, продолжала одна из женщин, качая головой. Грибами своими, чтоб падучая ушла. Я напрягся. Грибы. Ты ж их, Кирюш, наелся, она вздохнула. А потом и убежал. Пропал. Три дня леса обшаривали. Я медленно опустил взгляд. Тело. Чужое тело. Которое, по их словам, уже жило здесь. Болело. Училось в Берлине. Возвращалось домой. И лечилось какими-то грибами, после которых пропало. И вместо него теперь я. Телега подпрыгнула на кочке, и я с трудом удержался, чтобы не выругаться. Значит, всё не случайно. Не падение. Не просто «перенос». Меня как будто впихнули в момент, где он исчез. Я поднял глаза на дорогу. Впереди уже были видны ворота усадьбы. Люди суетились, открывали их быстрее, чем раньше. Кто-то кричал. Кирилл вернулся! А у меня внутри впервые за всё время появилась холодная, чёткая мысль: если настоящий Кирилл «убежал» после грибов. то куда делся он на самом деле? И почему теперь в его теле я? Ворота распахнулись полностью, и телега медленно въехала во двор усадьбы.

Глава 2

Я спрыгнул на землю почти автоматически тело само знало, как это делать, будто оно действительно здесь жило всю жизнь. И это ощущение пугало сильнее всего. Во дворе уже собрались люди. Слуги. Мужчины в простой одежде. Женщины. Кто-то крестился, кто-то плакал, кто-то просто смотрел, как на чудо. И в центре всего этого он. Граф Баранов. Высокий, строгий, с тяжёлым лицом человека, который давно не спал спокойно. Его взгляд сразу нашёл меня и больше не отпускал. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Он шагнул ко мне быстро, но без суеты. Слишком уверенно. Как человек, который привык командовать, а не просить. Кирилл его голос был низким, хриплым. Я на секунду замер. И в этот момент понял: я не знаю, как он на меня смотрит обычно. Не знаю, как я должен реагировать. Не знаю кто я для него. Он подошёл вплотную. Пауза. И вдруг он резко положил руку мне на плечо. Ты жив. Я кивнул. Слишком быстро. Слишком неуверенно. И сразу почувствовал, как это «не так». Граф прищурился. Смотри на меня. Я поднял взгляд. И в этот момент чуть не выдал себя. Потому что он смотрел так, как смотрят не на чужого человека. Он искал в моих глазах привычное знакомое, родное, домашнее. То, что должно там быть. А там этого не было. Только я. Современный студент. Чужой разум. Паника, спрятанная глубоко внутри. Ты он замолчал. Я почувствовал, как воздух стал тяжелее. Ты помнишь, что случилось? наконец спросил он. И вот здесь всё повисло. Потому что я не знал. Я не знал, что «он» должен помнить. Я не знал, где заканчивается моя ложь и начинается правда. Я открыл рот и почти сказал что-то не то. Почти. Слишком долго думал. Слишком современно. Слишком не по-Кирилловски. Глаза графа чуть сузились. Кирилл. Он произнёс это тише. Опаснее. И я понял: ещё одно неверное слово и меня раскроют. Я заставил себя вдохнуть медленно. Не резко. Не так, как делает человек, которого только что поймали на лжи. А как… как будто я просто растерян. Плечи опустил. Взгляд чуть смягчил. И попытался вспомнить всё, что они уже успели мне сказать в дороге Берлин, болезнь, грибы, падучая. Это была единственная опора. Я начал я и специально сделал паузу, будто собираю мысли. Граф не сводил с меня глаз. Я плохо помню последние дни, сказал я наконец. Это было почти правдой. Почти. Он молчал. Слишком долго. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Подойди ближе, тихо сказал он. Я сделал шаг. Внутри всё кричало: «не так, не так, не так», но тело шло само, уверенно, как будто действительно привыкло к этому месту. Граф медленно обошёл меня, рассматривая. Как проверяют вещь, которая могла сломаться. Три дня ты был в лесу, сказал он. Без памяти? Без одежды? Без следов разумного поведения? Я кивнул. Слишком быстро. И тут же понял ошибку. Он остановился напротив. Кирилл никогда не кивал так, сказал он спокойно. Тишина ударила сильнее крика.

Я замер. Внутри всё сжалось. «Кирилл никогда» Значит, он знает. Он сравнивает. Я заставил себя опустить взгляд как будто стыд, как будто слабость. Прости, тихо сказал я. И добавил, почти шёпотом: Голова путается. Это было рискованно. Но сработало. Граф не ответил сразу. Он смотрел долго, внимательно, будто пытался увидеть не лицо а что-то за ним. Потом наконец выдохнул. Падучая возвращается, сказал он уже тише, скорее себе, чем мне. Я зацепился за это мгновенно. Возможно, быстро подхватил я. После леса. Я не знал, что именно «после леса» должно значить, но звучало правильно. Граф кивнул одному из слуг. В дом. Его в комнату. Никого не пускать. Пауза. И уже мне: Отдохнёшь. Потом поговорим. Я кивнул снова. На этот раз осторожнее. И только когда меня повели внутрь, я понял: я не прошёл проверку. Я просто получил отсрочку. В своей комнате стало заметно спокойнее. Дверь закрыли, шум двора отрезало, и впервые за всё время я смог остаться один без взглядов, без давления, без необходимости мгновенно выбирать правильные слова. Я сел на край кровати. Мысли начали раскладываться по полочкам. Я в прошлом. Хорошо. Я болен тоже хорошо. Это можно использовать. Это оправдание. Щит. Берлин учёба доктор. Это пока оставим в стороне. Слишком много неизвестных деталей. Разберём позже. Главное сейчас падучая и потеря памяти. Это идеальная роль. Я почти усмехнулся. Если бы ситуация не была настолько безумной. Дверь скрипнула. И в комнату снова вошли женщины. Слишком быстро. Слишком заботливо. Я выпрямился. Ничего не помню, тётушки, сказал я спокойно. Вы кто? Они замерли на секунду. Ой чудно говоришь, всплеснула руками одна из них. Но в глазах уже загорелась та самая тёплая, слепая любовь, которую невозможно остановить логикой. Это же мы мы твои, Кирюшенька И они начали представляться наперебой. Мать. И её сестра бездетная тётка, которая явно считала меня почти сыном. Они крестились, перебивали друг друга, вспоминали мелочи, тянулись ко мне, как будто боялись снова потерять. Я слушал внимательно. Каждая деталь это кусок карты. Каждое слово зацепка. Потом привели кормилицу. Агафья, представили её. Женщина постарше, с усталым лицом и внимательным взглядом. Она посмотрела на меня дольше остальных. Слишком внимательно. Не помню, спокойно повторил я, не давая ей времени задать лишние вопросы. И сразу перехватил инициативу: Расскажите лучше, что со мной было. Как всё случилось. Женщины оживились.

Глава 3

И вот тут началось настоящее досье моей «жизни». Оказывается, я учился в Берлине пять лет. Должен был закончить в этом году. Но болезнь. Падучая. Приехал домой неделю назад. И началось лечение народные методы, травы, грибы. Я медленно кивнул. Каждое слово укладывалось внутри, как слой чужой биографии поверх моей собственной. И чем больше я слушал, тем яснее становилось: я не просто занял тело. Я занял жизнь, которая уже была почти доведена до конца. Вот и всё тихо сказал я, когда они выдохлись и замолчали. Моя краткая история жизни. Чужой жизни. В моей голове. Я остался один в комнате только тогда, когда женщины наконец вышли, продолжая шептаться уже за дверью. Тишина снова стала плотной. Я выдохнул. И только сейчас понял, насколько сильно устал не физически, а внутри. Как будто весь день я держал на себе чужую маску, и она начала врезаться в лицо. Я поднялся. Комната была простой, но явно не крестьянской. Деревянные стены, тяжёлая мебель, сундук у стены, маленькое окно с мутным стеклом. Всё здесь говорило о деньгах, власти и старом порядке, который не имел ничего общего с моим миром. Я подошёл к сундуку. Руки сами потянулись к крышке. Щёлк. Внутри одежда. Аккуратно сложенная. Дорогая, добротная. Камзолы, рубашки, сапоги. И сверху несколько предметов, которые выбивались из общей картины. Книги. Я взял одну. Обложка потрёпанная, на незнакомом, но читаемом языке. Я удивился я понимал текст. Не идеально, но понимал. Как будто язык был не новым, а просто давно забытым. Это было странно. Я пролистал страницы. Медицинские записи. Анатомия. Симптомы. «Падучая болезнь». Я замер. Пальцы чуть дрогнули. Значит, это не просто слухи. Он действительно изучал это. Кирилл. Я сел на край сундука и попытался собрать всё в одну линию. Студент в Берлине. Медицина. Болезнь. Грибы. Потеря памяти. Лес. И теперь я здесь. Я закрыл глаза. И в этот момент что-то мелькнуло. Коротко. Слишком быстро. Темнота. Руки, которые не мои. Запах сырости. И голос. Чужой, но знакомый. «Не ешь это полностью» Я резко открыл глаза. Сердце ударило сильнее. Я не помнил этого. Но тело будто помнило. Я встал. Нет тихо сказал я сам себе. И снова сел, пытаясь удержать мысль. Это не просто болезнь. Это не просто падение. С Кириллом что-то сделали. И если я начну копаться глубже. Я могу начать вспоминать то, что не принадлежит мне. И в этот момент за дверью снова раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Не женские. Я замер. Граф. Он вернулся. Шаги остановились прямо у двери. Пауза. И затем тяжёлый стук. Не просьба войти. Не формальность. Скорее уведомление: я уже здесь. Кирилл, голос графа был спокойным, но в этом спокойствии не было тепла. Открой. Я на секунду закрыл глаза. Вдох. Выдох. Маска. Я поднялся, подошёл к двери и открыл. Он вошёл сразу, не оглядываясь по сторонам. Закрыл за собой дверь сам. Щёлкнул замок. Теперь это было не просто «разговор». Это была изоляция. Граф прошёл вглубь комнаты и остановился у стола. Не сел. Не предложил мне сесть. Просто повернулся. Сядь, сказал он. Я сел. Он смотрел сверху вниз. Молчание затянулось. И чем дольше оно длилось, тем сильнее я чувствовал, как меня проверяют не словами, а давлением. Ты изменился, наконец сказал он. Я выдержал паузу. Болезнь, спокойно ответил я. Он чуть кивнул. Но не согласился. Болезнь не меняет взгляд. Тишина. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Граф сделал шаг ближе. В Берлине тебя учили медицине, сказал он. Ты должен понимать: я знаю, когда человек здоров и когда он прячет проблему. Я не ответил. Он наклонился чуть ближе. Ты знаешь, как ты выглядел, когда тебя привезли неделю назад? Я медленно покачал головой. Ты был не просто больной, Кирилл. Ты был сломан. Пауза. Ты не говорил. Не узнавал людей. Иногда он прищурился, ты даже не понимал, где находишься. Я слушал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Это не «потеря памяти». Это хуже. Это значит, что настоящий Кирилл уже был на грани исчезновения ещё до меня. Граф резко выпрямился. А теперь ты стоишь передо мной и говоришь нормально. Смотришь нормально. Думаешь нормально. Он ударил пальцами по столу. Объясни. Я почувствовал, как время замедлилось. Слишком много правды опасно. Слишком мало тоже. Я выбрал середину. Я не помню всё, сказал я тихо. Но иногда возвращается ясность. Он молчал. Слишком внимательно. Я продолжил: После лечения грибами стало хуже. Потом провал. А сейчас как будто часть памяти вернулась. Это было рискованно. Но звучало правдоподобно. Граф долго смотрел на меня. И вдруг сказал: Грибы. Одно слово. Но в нём было всё. Я напрягся. Он медленно подошёл ближе к окну и, не глядя на меня, продолжил: Ты знаешь, что тебе давали не просто «лечение»? Я молчал. Он повернулся. И в его взгляде впервые появилась не просто строгость а холодная уверенность человека, который знает больше, чем говорит. Кирилл, сказал он тихо. Тебя не лечили. Пауза. Тебя удерживали. Я вернулся в комнату и лёг на кровать, уставившись в потолок. Дерево, трещины, тёмные пятна от времени всё это было слишком реальным, слишком устойчивым, чтобы быть сном. Но хуже всего было другое. Я начал думать. Не паниковать, не метаться именно думать. Холодно, почти как на экзамене. Факты были простые. Я здесь. Я в теле Кирилла. Отец граф. Мир технологически отсталый, но стабильный. И главное: меня здесь воспринимают как больного, но всё ещё полезного. Это значило одно у меня есть окно возможностей. Я закрыл глаза. Если я буду играть «Кирилла» правильно я выживу. Если начну резко ломать систему меня снова запрут. Или хуже. Я усмехнулся про себя. Значит, играем в Кирилла, тихо сказал я. И впервые за всё время это прозвучало не как ложь, а как план. Ночь пришла быстро. В деревне темнота была не городской не рассеянная, не мягкая. Она была плотной, почти физической. Как будто мир просто выключали. Лежать в комнате стало невозможно. Слишком тихо. Слишком много мыслей. Я сел. Потом встал. И понял, что если сейчас останусь здесь начну сходить с ума. Оделся. Тихо открыл дверь и вышел. Дом спал. Слуги, коридоры, свечи всё погрузилось в ровный, глухой сон. Только редкие скрипы дерева напоминали, что это не пустое место.

Глава 4

Я спустился вниз. И почти сразу услышал звук. Металл. Удар. Ещё удар. Кузня. Я пошёл на звук. Амбар. Наковальня. Горнило. Огонь внутри был живым, рыжим, почти диким. Он освещал широкую фигуру кузнеца, который работал без остановки. Здоровый мужик поднял голову, увидел меня и резко поклонился. Барин. Я кивнул. Подошёл ближе. Он сразу вернулся к работе, но уже заметно медленнее. Я посмотрел на изделие. Слишком простое. Грубое. Никакой точности. Никакой системы. Всё держалось на силе, а не на расчёте. Я провёл пальцем по заготовке. Так не получится, сказал я тихо. Кузнец замер. Я понял, что сказал это вслух. Пауза. Я выдохнул и добавил спокойнее: В Берлине делали иначе. Он не понял, но кивнул. Я осмотрел дальше. Огород. Инструменты. Ткань, которую мне показали днём. Всё было простым. Даже слишком. И чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: этот мир не просто отстал. Он застрял..Когда я вернулся к дому, на пороге стоял отец. Отец. Он ждал. Как будто знал, что я выйду. Сынок, тихо сказал он. Вспомнил что-нибудь? Я на секунду задумался. А потом спокойно ответил: Нет, батенька. Пауза. И добавил: Но я многое начал понимать. Он прищурился. Например? Я посмотрел ему прямо в глаза. И впервые позволил себе мысль, которая могла изменить всё: Что это место можно изменить. Тишина. Очень длинная. Опасная. В европе прогресс папенька. Там станки и печи. Люди делают деньги на прогрессе, а мы землю плугом пашем. А чем же еще можно землю пахать спросил удивлённый отец. Я понурил голову ну не техник я ни разу. Я доктор. Иди сынок полежи сказал осторожно отец. Вот нахватался верхов думал я идя в спальню. Маменька принесла мне сумку которую я привез из германии я ахнул там был все инструменты для проведения операции. Поцеловав ее в щеку я убежал в спальню. Ну вот жизнь улучшается думал я. Инструмент есть осталось приобрести лекарства. Я побежал к отцу. Папенька оказывается у меня инструмент есть. Я что зря ваши деньги проедал. Разрешите купить лекарства а то вдруг понадобиться а их нету. Отец снова посмотрел на меня с подозрением но возражать не стал. Глашка крикни Тимофея скомандовал отец. Пришел конюх и поклонился. Свози молодого графа в Москву. да следи за ним чтоб не упал понял. Тимошка поклонился. И я не долго думая побежал собираться. Колёса кареты мерно застучали по дороге, и деревня быстро осталась позади, утонув в утреннем тумане. Лошади шли ровно, без спешки Тимошка держал их уверенно, иногда тихо покрикивая, поправляя упряжь и бросая на меня короткие взгляды, будто проверяя, не передумал ли я в последний момент. Я устроился на мягком сиденье, прижав к себе небольшой мешочек с деньгами, который дал мне отец. Он казался неожиданно тяжёлым не столько из-за монет, сколько из-за ответственности, которая вдруг навалилась вместе с этой поездкой. Москва слово звучало громко и немного пугающе. Далеко ли ещё? спросил я, выглядывая из-под полога кареты. Тимошка не обернулся, лишь хмыкнул: До темноты будем в городе, если дорога не подведёт. Лошадей не гоним, как барин велел. Я кивнул, хотя он этого и не видел. Дорога тянулась бесконечной серой лентой: поля сменялись редкими перелесками, потом снова открывались пустые пространства. Где-то вдалеке кричали птицы, и от этого становилось ещё тише внутри кареты. Постепенно мысли начали путаться. Всё, что было утром голос отца, его рука на моей голове, его слова теперь казалось уже чем-то далёким, будто это случилось не сегодня. И вдруг Тимошка резко натянул поводья. Тпру! коротко бросил он. Лошади остановились. Я насторожился. Что там? Тимошка прищурился, глядя вперёд на дорогу, где между деревьями виднелась тёмная фигура. Она не двигалась. Похоже, кто-то стоит тихо сказал он. Не нравится мне это. Я невольно сжал край сиденья сильнее. Впереди дорога уже не казалась такой безопасной, как ещё минуту назад.

Глава 5

За темнотой мы всё-таки въехали в Москву. Город встретил нас иначе, чем деревня шумно, густо, с множеством огней, фонарей и окон, в которых ещё теплилась жизнь. Улицы казались бесконечными, каменные дома тянулись вверх, будто пытались достать до самого неба. Наш дом оказался в самом центре большой, с высокими окнами и тяжёлыми воротами. Он выглядел помпезно и чуждо на фоне вечернего города. Как только карета остановилась, из двора выбежала дворня. Открывай! Живо! крикнул Тимошка. Ворота со скрипом распахнулись, и мы въехали внутрь. Я спрыгнул на землю, оглядываясь. Всё вокруг было незнакомым. Люди во дворе сразу засуетились: кто-то кланялся, кто-то улыбался, кто-то задавал вопросы, но я никого не знал и не понимал, кто есть кто. Где здесь аптека? спросил я у первого попавшегося слуги. Так в центре, барин, недалеко прямо по улице, быстро ответил он. Я кивнул, но слушал уже наполовину. Мысли были не здесь. Я повернулся к Тимошке: Лошадей не распрягай. Он удивлённо поднял бровь. Куда ещё? Посмотрим город. Ночью. Тимошка хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой: Как скажете, барин. Я быстро выбрал двух провожатых из дворовых тех, что выглядели наиболее уверенно и велел им идти с нами. Мы снова выехали в город. Теперь Москва была другой. Ночная. Фонари бросали жёлтые пятна света на мостовую, тени от домов тянулись длинными и кривыми, а редкие прохожие спешили, пряча лица в воротники. Карета двигалась медленно, скрипя колесами по камню. Я смотрел по сторонам, стараясь запомнить всё сразу каждую улицу, каждый поворот. И чем дальше мы ехали, тем сильнее мне казалось, что город живёт своей собственной жизнью и не особенно любит тех, кто смотрит на него слишком внимательно. Провожатый вдруг наклонился ко мне и тихо сказал: Барин здесь лучше не останавливаться. Но было уже поздно впереди, в конце улицы, мелькнула вывеска аптеки, тускло освещённая фонарём. Я вошёл в аптеку, как в старую alma mater с тем особым чувством, будто это место мне уже знакомо, хотя я точно знал, что вижу его впервые. Запах сразу ударил в нос: сушёные травы, спирт, лекарственные настойки, мыло и что-то резкое, аптечное, почти металлическое. Всё это смешивалось в плотный, узнаваемый воздух, от которого почему-то становилось спокойнее. Полки тянулись вдоль стен, заставленные банками, склянками, коробками с надписями. Где-то тихо потрескивала лампа. Из-за прилавка вышел аптекарь и низко поклонился. Чего желаете? Я выпрямился и спокойно ответил: Граф Баранов. Он чуть замер, потом поклонился ещё ниже: Чего желаете, ваше сиятельство? Я посмотрел на него внимательно: Вы называйте, а я выберу. Аптекарь кивнул, уже осторожнее, и начал выкладывать на прилавок и перечислять: Есть настойка опия, есть порошки от лихорадки, мази заживляющие, спиртовые растворы, йод, перевязочные материалы. Я перебил его: Мне нужны обезболивающие. Обеззараживающие. И антибиотики. Он на мгновение застыл, явно не поняв последнее слово. Анти что, простите, ваше сиятельство? Я не стал объяснять. Просто повторил спокойнее: Всё, что снимает боль. Всё, что убивает заразу. И всё, что помогает при воспалении. Аптекарь задумчиво почесал подбородок, затем начал собирать на стол то, что считал подходящим: настойки, порошки, банки с мазями, бинты, пузырьки с резкими этикетками. У нас, конечно, нет, как вы сказали, антибиотиков, осторожно произнёс он. Но есть сильные средства. Очень сильные. Я кивнул. Покажите. И в этот момент за моей спиной скрипнула дверь аптеки будто кто-то вошёл следом, хотя я не слышал шагов на улице. Я купил все лекарственные препараты, которые могли мне пригодиться. Ассортимент, конечно, оказался ограниченным, но и цели у меня не было устраивать здесь широкую медицинскую практику. Только самое необходимое на случай срочных ситуаций. Аптекарь сложил всё в несколько свёртков и коробок, аккуратно перевязал бечёвкой. Я расплатился, кивнул ему и вышел на улицу. Ночная Москва встретила меня тем же холодным светом фонарей и редкими прохожими. Карета стояла у аптеки, лошади нервно переступали, но уже спокойнее, чем раньше. Домой, коротко сказал я. Обратная дорога прошла быстрее. Город будто уже не казался таким чужим или я просто слишком устал, чтобы его рассматривать. Когда мы вернулись, в доме уже всё было готово. Свет в окнах, движение слуг, накрытый стол всё это встретило нас как что-то давно привычное. Я вошёл внутрь и сел за стол. На поздний ужин подали варёную картошку и варёное мясо, хлеб и квашеную капусту. Натур продукт, подумал я, глядя на еду. Следом подали вино. Я попробовал приятное, мягкое, без лишней резкости. Почти сразу почувствовал, как усталость начала уходить, словно её смыли тёплой волной. Я ел медленно, молча, слушая, как дом постепенно затихает вокруг. Когда с едой было покончено, сон навалился резко, без предупреждения тяжёлый и спокойный одновременно. Я поднялся из-за стола и направился в спальню. Шаги отдавались глухо по коридору. Дверь в комнату тихо скрипнула, и я вошёл внутрь, даже не думая больше ни о Москве, ни об аптеке, ни о дороге. Только о том, что наконец можно просто закрыть глаза. Дворецкий осторожно приоткрыл дверь спальни и, поклонившись, тихо произнёс: Ваше сиятельство вот Аглая. Он сделал шаг в сторону, пропуская её внутрь. Я уже стоял у кровати, усталый после дороги и ночной Москвы, и на секунду просто замер, глядя на происходящее. Девушка вошла, остановилась у двери и опустила взгляд, явно чувствуя себя неловко. В комнате повисла короткая тишина. Дворецкий выжидающе посмотрел на меня, будто ожидая приказа или решения. Я медленно выдохнул и спокойно сказал: Что это? Дворецкий слегка поклонился, без лишних вопросов. Она согреет постель. услужит если что надо. Иди сказал я ему. Как прикажете, ваше сиятельство. Сказал он прикрывая за собой дверь. Я жестом показал девушке подойти. Она быстро, почти неслышно, подошла со свечой в руках. И в этой тишине усталость накрыла окончательно без лишних мыслей, без событий, просто запах свечи, который уже ждал меня за порогом кровати. Но мысль воспользоваться своим положением не покидало моей головы. Принеси мне вина приказал я и на время остался в темноте. Вот это приятный бонус подумал я и уснул.