Академия Чародейства и Проклятий 4: Королева Тьмы

Глава 3

Мой последний разговор с Тэроном эхом отдавался в удушающей тишине избушки в течение нескольких дней. Дней, которые слились в неразличимый парад боли, пропитанного кровью восстановления и грызущего чувства заточения. Почти неделя проползла с тех пор, как я очнулась от комы, неделя, проведенная исключительно в этих четырех разваливающихся стенах. Мое тело, некогда опустошенная оболочка, медленно восстанавливалось, каждая капля металлическо-сладкой пищи, которую приносил Тэрон, приносила новый прилив жизни, пугающую ясность моим чувствам и возрожденное, жгучее желание мести.

Тэрон был призраком в собственном жилище. Он появлялся с пакетами крови – иногда животной, иногда человеческой, я не спрашивала, просто пила – и отпускал минимальные, часто колкие замечания. Он никогда не ночевал, исчезая с последним проблеском сумерек, чтобы вновь появиться с первыми робкими лучами рассвета, пахнущий сырой землей, сосной и чем-то диким, и необузданным, что говорило о лесе и его тайных секретах. Он был созданием ночи, стражем и моим неохотным тюремщиком. И я, полу вампир-заключенная, полностью зависела от него. Горькая пилюля, которую приходилось проглотить.

Скука, однако, была другим видом пытки. Избушка не предлагала ничего, кроме пылинок, танцующих в слабом солнечном свете, ритмичного тиканья невидимого насекомого и гнетущей тишины. Мой разум, теперь более ясный, кричал от жажды стимуляции, отвлечения от образов, преследовавших меня наяву, и кошмаров, которые затягивали меня обратно в бездну комы.

Поэтому, когда Тэрон, одним унылым днем, вошел, держа в одной огромной руке громоздкое, пыльное приспособление – старый, настроенный по шкале радиоприемник – мои глаза приковались к нему с отчаянием тонущей женщины, заметившей спасательный плот.

Он уронил его на шаткий стол, глухой удар эхом разнесся в небольшом пространстве, и наблюдал за мной своим раздражающим, бесстрастным взглядом. Я не стала ждать приглашения. Мои пальцы, все еще немного дрожащие, потянулись к потертому пластику, обводя приглушенные цифры на шкале. Прилив запретной энергии, вспышка моей истинной природы, пульсировал под кожей. Может быть, просто может быть, я смогу что-то услышать. Голос. Новости. Намек на внешний мир, который казался за миллион миль отсюда.

Я неуклюже крутила ручки, слабый треск отвечал на мое прикосновение. Статика была приятным шумом, признаком жизни за пределами моей тюрьмы. Я наклонилась ближе, крутя ручку настройки, пытаясь извлечь из древнего устройства хоть какой-то внятный звук. Еле слышная, искаженная мелодия, затем отрывок человеческого голоса, заглушенный волной шипения и треска. Я рассмеялась, хриплым, скрипучим звуком, который удивил даже меня. Было приятно делать что-то, даже такое простое, как борьба со старым радио. Это был маленький акт неповиновения, детское восстание против моего вынужденного бездействия.

Я крутила ручку настройки, вцепившись в пластик до побеления костяшек – жест, совершенно бесполезный, но дающий иллюзию контроля. Статика то усиливалась, то сходила на нет, словно радио дышало на ладан, а я держала его за горло. Вот опять! Едва различимый тонкий женский голос, затем короткий, резкий смех, и снова водопад шипения, заглушивший все.

– Да что же ты! – прошипела я, наклоняясь еще ближе. Запах пыли, старой электроники и чего-то неуловимо древесного, наверное, от самого Тэрона, щекотал ноздри. Кровь пульсировала в висках, но это была не жажда, а возбуждение, почти маниакальная одержимость этим призрачным звуком.

– Похоже на крики утопленников, – раздался сухой, низкий голос Тэрона из-за моей спины, заставив меня вздрогнуть. Я забыла, что он вообще здесь. Или он просто молча ждал, наслаждаясь моим бесполезным пыхтением. Его любимое занятие, не иначе.

Я резко повернулась, мой позвоночник протестующе щелкнул. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив массивные руки на груди. Его серо-зеленые глаза, глубокие и безразличные, изучали меня с той же отстраненностью, с какой он изучал бы камень или давно умершее насекомое. Ни тени эмоций, лишь скупое наблюдение.

– Твои крики, – парировала я, вложив в голос всю желчь, что накопилась за дни его молчаливого надзора. – Ты так долго молчал, что, наверное, выть разучился. Или твоему волку просто нечего сказать?

На мгновение его тяжелые брови дернулись – едва заметное движение, которое обычный человек пропустил бы, но для меня, с обостренным зрением и слухом, это было целое цунами эмоций.

– Мой волк предпочитает не сотрясать воздух впустую, – он медленно оттолкнулся от косяка и шагнул в комнату. Каждый его шаг был тяжелым, уверенным, словно земля благоговела перед его весом. – Чего не скажешь о некоторых… гибридах. Ты же вроде как от скуки умирала? А теперь, похоже, воскресаешь в битве с радиоприемником. Достижение.

Я почувствовала, как румянец негодования заливает мои щеки. Или это была кровь, прилившая к лицу? С моей природой, никогда не знаешь наверняка.

– Лучше биться с радио, чем с собственным невыносимым видом в зеркале, – огрызнулась я, снова хватаясь за радио. – И заметь, я хотя бы пытаюсь что-то делать. Ты притащил эту рухлядь, а теперь стоишь столбом. У тебя инстинкт добытчика отключился? Или ты просто наблюдаешь, как я мучаюсь, ради своего извращенного удовольствия?

Он остановился в двух шагах от стола, его широкие плечи почти упирались в низкий потолок. От него исходил терпкий запах леса и чего-то дикого, который, несмотря на всю мою неприязнь, был… узнаваемым.

– Я предполагал, что это займет тебя на какое-то время, – сказал он, не сводя с меня взгляда. – Моя цель – твоя… стимуляция, как ты выразилась. И, похоже, она достигнута. Твои зрачки расширены, дыхание учащено. Похоже на наркотическое опьянение.

– Это называется жизнь, Тэрон, – выплюнула я, прокручивая ручку настройки в отчаянии. – То, что твоему серому существованию неведомо. Ты оживаешь только при полной луне, не так ли? А остальное время ходишь, как призрак с похмелья.

Его губы скривились в чем-то, что могло быть усмешкой, если бы я не знала его лучше. Это было скорее предвестником грозы.

– Зато мой «призрак с похмелья» не спит по двадцать часов в сутки, а потом просыпается с пустым взглядом и жаждой… ну, ты знаешь, чего, – он едва заметно кивнул в сторону моего горла. – И не кричит по ночам от кошмаров.

Боль пронзила меня, острее, чем любой клык. Удар под дых, сделанный с убийственной точностью. Я побледнела, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он попал в самую больную точку, в те кошмары, которые я так отчаянно пыталась заглушить, в ту слабость, из-за которой была здесь. Я ненавидела его за то, что он видел. И за то, что он говорил.

Я отвернулась, яростно крутя ручку, пытаясь унять дрожь в пальцах. «Статика» – кричало радио. «Статика» – вторил мой разум, заглушая слова Тэрона, его едкую правду. Мне нужно было отвлечение. Мне нужно было что-то другое.

Вдруг, сквозь вихрь шипения, я уловила это. Чище, громче, чем раньше. Мелодия. Старая, немного печальная, но до ужаса знакомая. И голос. Хриплый мужской баритон, поющий на чужом языке.

Я замерла, вслушиваясь. Это была песня. Настоящая песня. И она не исчезла.

– Слышишь? – прошептала я, забыв о Тэроне, о его словах, обо всем. Мои пальцы замерли на ручке. – Я… я поймала что-то.

В маленькой избушке, наполненной пылью и горьким запахом леса, зазвучала музыка, просачиваясь сквозь треск, словно луч света сквозь щели в ставнях. И это было почти как чудо. Почти.

Тэрон стоял неподвижно, его взгляд, обычно цепкий и пронзительный, был прикован к моему лицу, а не к радио. Я почувствовала его присутствие, но его едкое присутствие впервые за долгое время не имело значения. Музыка, словно невидимая вуаль, окутала меня, отгоняя мрак прошлого и тревоги настоящего. Всего на мгновение.

Именно в этот момент, как по злому року, мелодия оборвалась. Резкий, металлический щелчок разорвал тишину, словно выстрел, оставив за собой лишь оглушительный гул. Я вздрогнула, мои пальцы инстинктивно сжали ручку, но было поздно.

Вместо песни, которая обещала спасение, раздался другой голос. Чистый, глубокий, привычно поставленный. Голос человека, который привык вещать миру, диктовать свою правду. Голос журналиста.

«…Добрый вечер, мистер Вальдо Старквей, – произнес он, его слова были отчеканены, без тени сомнения. – Спасибо, что согласились на это публичное интервью. Вся магическая общественность потрясена последними новостями из Академии Чародейства и Проклятий. Смерть двух студентов, Кристиана и Бэттани, и исчезновение их однокурсницы… Клариссы Рене».

Моё имя. Оно прозвучало в воздухе, словно удар колокола, тяжёлый и зловещий. В одну секунду я перестала дышать. Кровь отхлынула от лица, оставляя ощущение пустоты и ледяного холода.

«…Как такое могло произойти? – продолжил журналист, теперь с нотками тщательно скрываемого возмущения. – Как Академия, призванная быть оплотом безопасности и знаний, могла допустить, что в её стенах обучалась столь опасная студентка, обладающая… магией теней?»

Магия теней. Опасная. Всё это было знакомо, но сейчас, произнесённое чужим голосом, в эфире, оно обрушилось на меня как тонна камней. Я услышала глубокий вздох со стороны моего отца. Его голос. Вальдо. Мой папаша. Теперь он звучал… безупречно. Хладнокровно.

«Я глубоко потрясён, как и все мы, – произнёс Вальдо, в его голосе не было и тени дрожи, лишь отточенная скорбь. – Я… не имел ни малейшего представления о том, что Кларисса Рене обладает подобными способностями. Если бы я хоть что-то знал, я бы принял соответствующие меры».

Ложь. Откровенная, наглая ложь. Он знал. Он всегда знал. Знал с детства, ещё до того, как я открыла в себе эту… особенность. Он видел это, чувствовал, возможно, даже в какой-то мере поощрял, манипулировал. Но сейчас он стоял там, в свете софитов, отрекаясь от меня.

«…И что вы намерены делать теперь, мистер Вальдо? – настаивал журналист. – Общественность требует справедливости, особенно учитывая масштаб угрозы».

Я затаила дыхание, молясь, чтобы он сказал хоть слово обо мне, о пропавшей дочери. О том, как он беспокоится. О том, что меня нужно найти и защитить.

«Я приложу все возможные усилия, – голос моего отца стал твёрже, холоднее, решая судьбу, – чтобы помочь Отряду Белых Магов… ОБМ… выследить её. И… привести к правосудию».

Слово «правосудие» прозвучало как приговор. В каждой его букве я слышала «казнь». Мой собственный отец. Мой папаша. Он только что подписал мой смертный приговор, публично отрекшись от меня, отдав на растерзание охотникам за магией.

Радио с грохотом выскользнуло из моих онемевших пальцев, ударившись о пыльный пол и замолкнув. Мир вокруг померк. Звук упавшего приёмника был единственным, что нарушало звенящую тишину в моей голове. Воздух стал плотным, тяжёлым, он давил на грудь, не позволяя вздохнуть. Я упала на колени, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не подчинялись.

Боль. Она была острее всего, что Тэрон говорил мне, острее его самых ядовитых слов. Это был не удар под дых, это был удар прямо в сердце, в самую его сердцевину, разрывающий его на куски. Кошмары. Мои кошмары. Теперь они были не просто в голове, они были живой, дышащей реальностью. Мой отец. Мой собственный отец.

Я подняла пустой, остекленевший взгляд на Тэрона. Его лицо, обычно скрытое за маской цинизма, было… нечитаемым. Но я увидела. В его глазах отразилась та же самая шокирующая информация, тот же приговор, который прозвучал из радио. И в этот момент, впервые, он ничего не сказал. Ни одной едкой фразы. Лишь молчаливо стоял, наблюдая, как мой мир рассыпается в прах у его ног.

Воздух. Мне нужен был воздух. Но мои легкие, кажется, превратились в два сжатых кулака, отказывающихся раскрыться. Я лежала на пыльном полу какой-то заброшенной, пропахшей сыростью избушки, и единственное, что имело значение, это тишина, наступившая после падения радиоприемника.

«Правосудие».

Это слово крутилось и крутилось в голове, как заевшая пластинка. Он подписал мой приговор, и сделал это с безукоризненным спокойствием. Вальдо Старквей, мой отец, директор Академии, теперь публично отрекался от своей дочери, которая была наполовину его кровью, и обладала тем самым «оружием», которое он обещал уничтожить.

Внезапно боль прорвалась. Это был не просто эмоциональный шок; это было физическое проявление магии. Моя магия теней, обычно послушная, когда я была спокойна, взорвалась, реагируя на абсолютный ужас и гнев.

Из-под моих коленей, из-под кончиков пальцев, поползли черные, маслянистые щупальца. Они неспешно, но неумолимо расползались по полу, поглощая свет, исходящий из единственного грязного окна. Избушка погрузилась в полумрак, хотя на улице был день. Тьма была густой, осязаемой, она вибрировала вместе с бешено бьющимся полумертвым сердцем.

Я попыталась вдохнуть, но едва смогла издать хриплый, удушающий звук.

– Он знал, Тэрон. Он всегда знал, – прошептала я, но голос звучал чужим, надтреснутым.

Ложь. Все было ложью. Все эти полгода, что я знала о нем, я верила, что у меня есть кто-то, кто понимает мою силу, кто оберегает меня от Ордена Белых Магов, от всего мира. Но он лишь держал меня на привязи, ждал, пока я стану достаточно сильной, достаточно опасной, чтобы превратить мое существование в идеальную историю.

Он не просто отрекся. Он продал меня. Заголовок. Рейтинг.

Мой стекленевший взгляд поднялся к Тэрону. Он стоял в двух шагах, его поза была напряженной, и я чувствовала, как под рваной кожаной курткой напрягаются мышцы. Если бы я была в обычном состоянии, я бы учуяла запах его страха или, что более вероятно, презрения. Но сейчас его запах был иным: озон, мокрая шерсть и что-то горькое, похожее на горелый сахар.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на тени.

– Клэр, – его голос был низким, почти рычащим, и впервые в нем не было ни капли насмешки. – Прекрати. Ты сейчас это место съешь.

Тьма действительно становилась агрессивной. Она поднималась, облизывая стены, и я чувствовала, как она тянет энергию не только из меня, но и из окружающего пространства. Магия теней не была элементом, она была пустотой, и я слишком сильно позволяла ей овладеть собой.

Я попыталась сжать кулаки, чтобы отозвать тени, но пальцы не слушались, они были ледяными, как будто не моими.

– Он мой отец, Тэрон, – я выдавила из себя, и этот факт был чудовищным, невозможным. – Мой папаша. Разве… разве он не должен был…

– Он должен был? – Тэрон медленно шагнул вперед, пересекая границу моего магического круга тьмы. Я ожидала, что его шаги будут тяжелыми, но он ступал бесшумно, как хищник.

Он опустился на одно колено, прямо напротив меня, его глаза, обычно зеленоватые, сейчас мерцали, как угли в темноте. У оборотней было невероятное зрение, и он видел мою ярость сквозь завесу магии.

– Ты, полукровка-вампир, наивно верила в понятие «отцовская любовь»? – Он не смягчил слов, но и не сделал их едкими. Это была констатация факта, как удар молота. – Ты всю жизнь жила в розовых очках, Клэр. Я всегда знал, что он мутный тип. Но ты видела в нем искупление, мать его, идиотизм!

Слова, хоть и резкие, не причиняли боли. Боль была там, где ее оставил Вальдо. Слова Тэрона были просто реальностью.

– Он знал, что ты ему нужна. Журналистам нужны истории, Кларисса. А что может быть лучше, чем история, где ты главная злодейка, которую он, идеальный отец, с чистым сердцем передает правосудию? – Он протянул руку, и меня внутренне передернуло. Я ждала, что он ударит, или даст пощечину, чтобы привести меня в чувство. Вместо этого, его сильная, мозолистая рука легла на мою ледяную щеку, прямо над местом, где пульсировала вена. Его кожа была горячей, и это тепло было шоком для моего вампирского холода. Удивительно, но Тэрон не отшатнулся от маслянистой тьмы, которая облизывала его предплечье. Он был слишком занят, чтобы обращать внимание на фантомы.

– Посмотри на меня, – приказал он.

Я подняла взгляд. Его глаза были наполнены той же жестокой, отрезвляющей правдой, которую он всегда нес.

– Ты только что узнала, что тебя хотят убить. Не просто охотники, а твой собственный родитель. Он не оставил тебе выбора. Ни искупления, ни оправданий, ничего. Он выбросил тебя за борт, чтобы спасти свою шкуру.

Тэрон надавил большим пальцем на мою скулу.

– Но знаешь, что? – Его голос стал тише, но сила, заключенная в нем, заставила меня вздрогнуть. – Он сделал нас свободными. Теперь тебе не нужно притворяться, что ты хорошая девочка, которую неправильно поняли. Ты официально – чудовище, объявленное вне закона. А это значит, что тебе больше не нужно играть по их правилам.

Он резко отдернул руку, и я почувствовала, как тепло исчезает. Тьма вокруг меня задрожала, отступая. Я смогла, наконец, сделать первый полноценный вдох. Воздух был пыльным и холодным, но он был моим.

– Правосудие, – прошептала я, пробуя на вкус это горькое слово.

Тэрон поднялся с пола, его высокая фигура отбрасывала длинную тень, которая, впрочем, была не такой абсолютной, как моя. Он смотрел на разбитое радио.

– Правосудие – это то, что мы сделаем с ним, когда придет время, – заявил Тэрон, на его лице наконец появилась искорка привычного, хищного цинизма. – Но сначала мы сваливаем. ОБМ уже, наверное, прочесывает все логова в радиусе ста миль. И благодаря твоему папаше, теперь они знают, что конкретно они ищут: девушку, которая таскает с собой свою собственную черную дыру.

Он пнул ногой остатки приемника.

– Вставай, Клэр. Время оплакивать предательство истекло. Мы стали целью номер один. И знаешь, что? – Он повернулся, его улыбка была мрачной и абсолютно лишенной сочувствия, но в то же время обещала мне выживание. – Мне всегда нравилось быть на первом месте.

Я поднялась на ноги, ощущая каждую клеточку тела, словно я только что заново родилась, но не целой, а расколотой. Шок уходил, оставляя место для холодной, злобной ясности.

– Куда мы идем? – не поняла я, мой голос был сиплым, как от долгого молчания. Мои ноги казались чужими.

– Далеко на север, там\, где перепрятана моя стая, – сказал он, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая степень моего тугодумия. Заметив мой вопросительный взгляд, он добавил, раздраженно махнув рукой: – Ты же не думала, что я оставлю тебя в той деревне? Куда ты пришла, через час бы уже ее сожгли. – Он сделал паузу, его глаза сузились. – Впрочем, так и было, только через пять часов. Им понадобилось чуть больше времени, чтобы найти следы твоей… особенности.

Я ахнула, закрыв рот рукой. Деревня. Те люди, которые дали мне приют на одну ночь. Сожгли. Из-за меня.

– Ну да, вот такая ты, – он взмахнул руками, как будто это было самое очевидное в мире. – Возле тебя одни беды. И это не комплимент, Клэр, это факт.

Горькая правда оседала на языке. Он был прав. Каждый, кто ко мне приближался, оказывался в опасности. Я была не просто вампиром, не просто половинкой. Я была ходячей катастрофой.

Он подошел к двери и кинул с вешалки мне мою белую шубу. Бывшую белую шубу. Она до сих пор была в крови. Густой, темной, засохшей. На ее девственно белом меху теперь навечно отпечаталась метка насилия, предательства, моей собственной чудовищной сущности. Я поймала ее, ее тяжесть показалась мне непосильной, словно я держала в руках не просто одежду, а всю испорченную жизнь, что осталась за моей спиной. Кровавые разводы на девственно белом меху были не просто пятнами – это было клеймо. Метка предательства отца, метка сожженной деревни, метка моей собственной чудовищной сущности, которая, как оказалось, умела не только поглощать свет, но и сжигать дотла чужие жизни. Запах запекшейся крови был сладко-металлическим, приторным, он въелся в ворс, в память, в самую душу. Мне казалось, я была уже не Клэр, а сплошной, ходячий синяк на теле мира.

– Ну, что, будем ночевать тут до весны, пока на пятнах плесень не пойдет? – голос Тэрона вырвал меня из липкой паутины самобичевания. Он стоял у двери, уже накинув на себя свою видавшую виды, но невероятно теплую дубленку, под которой угадывались острые углы скрытого оружия. Его нетерпение звенело в воздухе, словно натянутая струна. – Поторопись, милая. Чем дольше мы здесь торчим, тем больше людей узнают, что ты умеешь устраивать апокалипсис в радиусе пяти миль от себя. А ты ведь так неаккуратна, каждый раз оставляешь следы.

Его слова были как удар под дых, но в них, как всегда, крылась горькая, отрезвляющая правда. Я стиснула зубы. Это был не тот момент, чтобы распускать нюни и утопать в жалости к себе. Я нащупала руками широкие лацканы, застегнула крючки, пытаясь скрыть кровавые узоры, но они все равно маячили, как зловещее предупреждение. Мех был холодным, даже через тонкую ткань кофты я чувствовала его пронизывающий холод, будто кровь на нем не высохла, а замерзла. Но за этим холодом пряталось и тепло – спасительное, плотное, защитное. Мне нужна была эта защита. Я надела ее, как броню, скрывающую не столько тело, сколько изуродованную душу.

Тэрон без лишних слов распахнул дверь. Скрип петель разорвал тишину, и в избушку ворвался ледяной, хлесткий ветер, несущий с собой запахи сосны, сырой земли и чего-то еще – дикого, морозного, чистого. Я вздрогнула, впервые за неделю, проведенную в душном, пропахшем дымом и страхом убежище, ощутив настоящую свежесть.

Свет. Не яркое солнце, от которого бы зашипела моя полукровная натура, но блеклый, серый свет предзимнего дня. Небо было затянуто плотной пеленой туч, но даже такой свет после полумрака избушки резанул глаза. Я зажмурилась на секунду, а когда открыла их, мир перед глазами словно задышал полной грудью.

Мы стояли на узком, утоптанном снегу крылечке. Вокруг простирался лес – чаща елей, увешанных тяжелыми шапками снега, их лапы склонялись к земле под тяжестью белого покрова. Следы на снегу говорили о том, что Тэрон не сидел сложа руки, пока я погружалась в свои экзистенциальные страдания. Его отчетливые, крупные следы, местами расходящиеся, как от короткого, мощного прыжка, вели от крыльца вглубь леса. Воздух был таким морозным, что каждый вдох обжигал легкие. От моего рта шел густой пар, растворяясь в студеной дымке. Меня пронзил озноб, но это был не тот холод, что проникает до костей, а скорее проявление энергии, пробуждение спящих чувств. Мои обостренные вампирские инстинкты, притупленные неделей заточения, вдруг взвыли, обрабатывая сотни запахов и звуков: треск льда на ветках, далекий хруст снега под невидимыми лапами, острый запах хвои и земли, смешанный с едким, но таким знакомым запахом животного – запахом Тэрона. Мои зрачки, привыкшие к темноте, расширились, собирая каждый оттенок серого и синего.

– Ну что, Клэр? Нравится наш родной Блэкфурд? – Тэрон обернулся, его губы растянулись в хищной ухмылке. Он не задавал вопроса, он констатировал факт, что я сейчас испытываю культурный шок от простого выхода на улицу. – Свежий воздух полезен для тех, кто слишком долго просидел, переваривая собственную никчемность. Выходи, не стой там, как статуя скорби. Или ты боишься, что солнце тебя расплавит? Не бойся, сегодня оно на нашей стороне, спряталось, чтобы ты не выглядела совсем уж жалко.

Я сделала шаг вперед, с грохотом ступив на скрипучий снег. Плотный слой снега под ногами казался чужим, но невероятно реальным. Каждое мое движение отзывалось хрустом. Мои легкие наполнялись ледяным воздухом, и, несмотря на весь ужас последних дней, на горечь предательства и тяжесть потерь, я вдруг ощутила прилив странной, дикой силы. Возможно, это была злость. Злость на отца, на ОБМ, на весь мир, на саму себя. Но это была та энергия, которая должна была двигать меня дальше.

– Я не боюсь солнца, – мой голос прозвучал жестче, чем я ожидала, отрезвляюще прорезая утренний мороз. Я подняла голову, глядя на Тэрона. Его глаза, зеленые, пронзительные, изучали меня, ища признаки слабости, но, кажется, нашли что-то другое. – Я боюсь только того, что теперь придется дышать воздухом, в котором пахнет твоим вечным сарказмом.

Он на мгновение замер, а затем фыркнул, широкий жест рукой приглашая следовать за ним.