Драконово семя
– Все, этого достаточно, – резко сказал доктор и вытер платком вспотевший лоб, ассистентка буквально вырвала авторучку и договор из пальцев Меклина.
Владимир Иванович внимательно осматривал свою руку. Он помнил: только что в его руке была авторучка, а теперь она неожиданно исчезла. Надо уходить отсюда. Меклин стал подниматься, чтобы покинуть кресло. На лице его застыло выражение одеревеневшего удивления.
– Он что, очнется через три часа? – спросила помощница, обращаясь к доктору.
– Не говори глупостей. Разве стали бы мы возиться с ним из-за трех часов? Я ввел нормативно рекомендованную порцию, которая исключает индивида из общества, но без зверств, без фанатизма и без кровопролития!
– Жаль его, такой симпатичный человек, – пролепетала женщина.
– Мне кажется, мы поступаем с ним и ему подобными более чем гуманно. Его внутренние часы будут идти все медленнее и медленнее – в отличие от нас с тобой, он сумеет увидеть будущее. Кстати, пока часы этого человека еще хоть как-то тикают, давай-ка проведем его в сквер и усадим на скамейку Возможно, со временем он сам уйдет, но на это потребуются месяцы, а возможно, и годы.
Колобки покатились по кабинету, Владимир Иванович улыбался, как в детстве, вспоминая коржики с орехами и папу…
Врач шагнул в полумрак кабинета. Лица сидящего за столом не разглядеть, но хирург-стоматолог хорошо знал этого человека.
– Давно не виделись, док, – услышал он мягкий задушевный голос. – Ты неплохо выглядишь, посвежел, помолодел. Что за книжка с тобой?
– «Молчание ягнят», взял у знакомого.
– «Молчание ягнят» – ну-ну, правильное название! Впрочем, не хочу тебя надолго задерживать – давай-ка сразу к делам. В начале следующего года будут выборы, к этому времени следует вывести из обращения пятьдесят процентов населения республики. Надо поднажать, мой друг.
– Не ко мне вопрос: задержка за вашими «Стоцкими».
– А инициатива, где она? Дай объявление в сети, размести отзывы благодарных пациентов…
– Сами говорили: работать скрытно, клиентуру принимать только по рекомендации.
– Много рассуждать стал. Не забывай: несешь личную ответственность. Дело прежде всего, уж ты постарайся! После выборов все пойдет веселее: ненужные биологические единицы будем выводить из обращения простым решением трех правоохранителей – без согласия пациента и без канители с подписанием договоров. Так что давай! А станешь плохо работать, сам знаешь, что будет – придется и тебя зашивать.
В этом кабинете шутить не любили.
Мальбрук в поход собрался
Апории Буццати
Знойным летом 7128 года от сотворения мира…
В доме отца я прилежно занимался числами Фибоначчи, эвклидовой геометрией и ньютоновой физикой. Потом в сферу моих интересов попала гамильтонова механика, которая сформулировала классическую механику как коротковолновый предел некой волновой теории, что неопровержимо доказывает связь ньютоновой физики с квантовой механикой. Пришлось мне взяться и за уравнение Дирака, из которого следовало, что «электрон обладает собственным механическим моментом количества движения – спином, а также собственным магнитным моментом».
«Момент» – понятно, «количество» – понятно, «движение» – тоже, а «момент количества движения»? Почему «спином», а не «спиной»? Нет, это уже слишком! Но самое главное: я никак не мог разобраться, что за зверь такой – «электрон», как его разглядеть, если он такой маленький, и можно ли его использовать в обычной жизни? Кирасу – можно, кольчугу – тоже, а меч булатный – так без него вообще не обойтись!
Хвала Всевышнему, я хорошо усвоил уроки францисканца Оккама о том, что следует без сожаления отсекать новые сущности, если нет достаточных оснований для их практического применения.
Все! К черту «электрон», к черту «моменты» и «спины»! Пора уже прекращать эту бессмысленную игру в символы. Мы, к счастью, живем пока в семнадцатом веке: Гамильтон и Дирак еще не родились, а Вселенной Маклюэна не существует. А раз ее нет сейчас, то и вообще она вряд ли когда-нибудь появится!
Мир велик и огромен, а я пока ничего не знаю даже о собственном королевстве. Большая Война давно закончилась, враги разгромлены и отброшены на Запад, далеко за пределы Синих Карпильских гор. Везде тишь да благодать: реки текут, цветы благоухают, девушки песни поют, венки плетут и бросают их в воду, гадая на Русальной неделе и на Ивана Купалу, суждено ли им замуж выйти в этом году. С ними, девушками, все ясно: они замуж хотят. А я еще нигде не был, ничего не видел и даже не могу разобраться, что мне самому-то надо. Но труба зовет, собирайся в путь, рыцарь, тебя ждут дороги и новая жизнь!
Мне было пятнадцать, когда я почувствовал себя взрослым, самостоятельно мыслящим и неплохо образованным, к тому же изрядно владеющим мечом и шпагой и готовым принять свое первое самостоятельное решение – оставить отцовский очаг и начать собственную жизнь. «Неплохо бы податься к иноземцам: к Туманному Альбиону или даже в Новый Свет, но уж, конечно, не к дикарям Папуасии и не в голодную Японокан-трию, – подумал я тогда, – а до этого следовало бы ознакомиться со своей собственной страной и попытаться достигнуть границ отчих владений – все говорят, что королевство отца моего поистине огромно!»
В какую же сторону направить стопы свои? Путь воина, как известно, на кончике копья его. На запад – непроходимые Карпильские горы, протыкающие острыми вершинами небо; на север – холодные льды, на юг – бескрайняя раскаленная пустыня. На восток – следует, конечно, идти на восток, в сторону восходящего солнечного диска, какие, собственно, здесь могут быть сомнения?
Покидая уютный дом, в котором ко мне пришло понимание красоты и гармонии, и нежную семью, пятнадцать счастливых лет окружавшую меня заботой и теплом, я наивно полагал, что мне теперь предстоит совсем небольшое путешествие: через несколько недель доберусь до пределов отчизны и вернусь домой, полный новых впечатлений и интересных воспоминаний, соскучившийся по матери с отцом, по сестрам и братьям, по милым домочадцам.
Отец на ястребиной охоте, узнав о моих намерениях, сказал:
– Пусть идет, коль решил. Заодно проверим, стал ли он мужчиной, способным принимать собственные решения и доводить до конца начатое дело.
Мне показалось: он одобрил мое предприятие, но друзья и родные смеялись над бог знает что возомнившим о себе юнцом и, чтобы лишний раз подразнить младшего товарища и брата, пели веселую песенку:
– Мальбрук в поход собрался, миронтон, миронтон, миронтене, Мальбрук в поход уехал, бог весть когда придет!
Я рассердился, сказал, что не люблю фарисейства – тем более фиглярства, – и потребовал немедленно прекратить недостойное нашей семьи ерничанье, после чего они перестали наконец шутить и спросили:
– Объясни нам, непонятливым, зачем тратить лучшие годы жизни на пыль дорог, дорожные харчевни и ночевки в поле, отказавшись от культурной жизни, гигиены и даже от обычных ватерклозетов?
– А еще и на утехи с непотребными девками из кабаков, – пролепетала служанка Долорес и заплакала.
Их сомнения и насмешки произвели большое впечатление, и в результате лишь несколько наиболее преданных людей согласились отправиться со мной.
Как я был тогда беспечен! Почему я не подумал о том, чем заканчивается песня: появляется паж, который приносит весть о смерти Мальбрука и сообщает, что на погребении рыцаря четыре офицера несли его кольчугу, кирасу и меч?
Утром, во вторую декаду сентября, с наступлением бабьего лета…
Я отправился в путь, а в голове еще звучали слова песни «Мальбрук в поход собрался». Мальбрук – язвительно исковерканное имя герцога Мальборо. Но я-то, слава Создателю, не герцог никчемной островной Англии, а самый настоящий принц, сын короля, наследник огромного государства. Пусть сигареты называют столь неблагозвучным именем! Но особенно обидно было вспоминать замечание моей крошки Долли. Я к ней всей душой, а она заподозрила, будто я специально уезжаю, чтобы променять ее объятия на общество трактирных девок-замарашек, – как только она могла подумать такое?
До этого путешествия мне редко доводилось отлучаться из родного дома, и потому, как только пределы города остались позади, неприятные мысли тут же покинули меня, и весь первый день был наполнен новыми впечатлениями и небольшими радостными открытиями.
На второй день дорожные наблюдения уже меньше увлекали меня, и, когда к вечеру мы разбивали лагерь для ночлега в безлюдной долине, покрытой длинными полосами теней пирамидальных тополей в лучах заходящего солнца, мне вспомнился родной очаг и я почувствовал неожиданную тоску по прежним радостям и утехам. Тогда я написал письмо родным и отдельную записку малышке Долли и хотел было отправить домой гонца, чтобы передать послания, но, вспомнив, как два дня назад все дружно высмеивали меня, решил не посылать письма и положил их в отдельную шкатулку. «Ничего страшного, – успокаивал я сам себя. – Через несколько недель я вернусь, и все станет на свои места».
После некоторых размышлений я пришел к выводу, что надо бы выяснить, насколько далека граница, выбрал лучшего всадника, верного мне человека, дал ему арабского скакуна и поручил отправиться наутро впереди нашего отряда на поиски края отцовских владений.
«Доберешься до пограничной заставы, скажи офицеру, чтобы он организовал нам встречу, и не мешкая возвращайся назад, – сказал я ему. – Если в течение пяти дней не достигнешь границы, тоже поворачивай назад».
Запыленный гонец на коне с провалившимися боками появился лишь вечером шестого дня и сообщил, что до заставы он не добрался. Я рассчитывал, что он один, налегке, да еще на резвом скакуне, сможет преодолеть расстояние вдвое большее, чем прошла за то же время наша группа. В этом случае он встретился бы с нами пополудни седьмого дня. Но оказалось, что он двигался несколько медленнее и преодолел за это время путь всего в полтора раза больше нашего: если мы за шесть дней прошли четыреста восемьдесят верст, то он покрыл семьсот двадцать.
Я разрешил всаднику отдохнуть и продолжить путь в общей группе, написал еще два письма (родным и малышке Долли) и тоже не стал посылать их, а положил в шкатулку. Выбрал другого гонца, бородатого юношу с черными как смоль волосами, и поручил ему отправиться поутру на поиски границы и вернуться назад, если в течение десяти дней не найдет ее. Утром опытный всадник пришпорил лошадь, другого моего «араба», и, опережая наш отряд, умчался в пыльную даль. Через двенадцать дней он вернулся, но, как и первый гонец, ни с чем.
Мы проходили мимо новых сел и деревень, городов и городков, встречали множество разных людей. Все они были похожи на жителей моего города, говорили на том же языке, оказывали мне положенные знаки внимания и утверждали, что они мои подданные.
У этих людей были те же жалобы, что и у горожан в столице: споры из-за земли, денег, из-за детей и женщин. Все просили меня помочь им, рассудить их по совести и по закону. «Но я не король, – объяснял я, – просто принц». «Король далеко, как до него добраться?» – вздыхали они, и мне приходилось заниматься разрешением их спорных дел.
Прошло три луны, мы двигались вперед, границы не было видно.
Может, это козни моего географа, он не хочет далеко уходить от столицы и специально подмагничивает компас, чтобы нам двигаться по кругу? Да нет, мы все время движемся на восток: утром солнце встает как раз перед нами, а заходит – за нашими спинами. А может, наше королевство не имеет пределов? Если оно беспредельно, мне никогда не добраться до его конца.
Зачем я решил искать границы нашего государства, если оно безгранично? Надо было ловить удачу в заморских краях, отправиться в путь не на коне, а на корабле: по Альдоге, она же Нёво, потом выйти в Литориновое море, а там уже рукой подать до Ингерманландии, до Шведчины с Неметчиной и даже до Туманного Альбиона. Сразиться с саксами.
Я не нуждаюсь в советах, лишь слабак ищет ответы на свои вопросы у чужого разума. Написал письма домой, но тем не менее почел за благо тоже не отправлять их, а положил в шкатулку. Нужно ли родным знать о моих слабостях, колебаниях и сомнениях? Я уже выбрал свой путь и теперь обязан пройти его до конца и вернуться домой с победой! От этих мыслей мне почему-то стало легче, и я почувствовал силы для самого сложного в моей жизни решения. Выбрал всадника, моего одногодка на лучшем моем скакуне, поручил ему хорошо подготовиться, взять достаточно еды и денег, наутро выехать на восток и, что бы ни случилось, не поворачивать назад, пока он не достигнет пограничной заставы. Гонец унесся на восход солнца и не вернулся.
Прошло несколько лет, за это время наш отряд перевалил кряжи Гиперборейских гор, переправился на паромах через огромные реки Ап, Ионесси и Елюенэ. Мы продолжали двигаться вперед. Я убеждал себя в том, что вокруг нас раскинулась та же самая моя страна: над нами тот же купол небес, и пролетающие над нами облака видим не только мы, но и жители столицы. Люди говорят на том же языке, отдают нам обычные почести, просят разрешить такие же проблемы, что и в других краях, а птицы поют те же самые песни.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Дом, сложенный из шестов, вкопанных в землю, переплетенных лозой или хворостом и обмазанных глиной.
2
Верхняя одежда у тюркских народностей в виде кафтана со стоячим воротником.
3
Ноговицы – традиционные сапоги-чулки из фетра, войлока или кожи, плотно облегающие голени и закрывающие колени. Чувяки (распространенная на Кавказе и Кубани кожаная обувь без каблуков) надеваются сверху.
4
Принятая на Кавказе форма приветствия.
5
Скрывающийся от кровной мести.
6
Кровная месть.
7
Традиционные чеченские лепешки из кукурузной муки с минимумом ингредиентов.
8
Чеченский проповедник и авлия Абдул-Азиз (Докку) Шаптукаев родился в 1838 году в селе Толстой-Юрт (Девкар-Эвла). В 1911 году по обвинению в пособничестве абреку Зелимхану был сослан в Калугу на пять лет.
9
Куначество – традиция, в основе которой лежит дружба, побратимство между людьми, совсем не обязательно одной национальности или вероисповедания.
10
В суфизме это ученик, который покорил свою волю воле Аллаха и своего учителя (шейха).
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: