Слюнтяйка

Один

3012, 3013, 3014, 3015… 3154, 3155, 3156, 3157

Цифры выскакивали на цифровом табло один за другим. Шрифт сужался и превращал номера в пунктирные линии. Приходилось щуриться, чтобы вычленить каждый заказ. Пропадали они не так охотно, как появлялись – один выполненный заказ тянул за собой два новых. Экраны над кассой показывали только вершину айсберга; кухонные показывали сплошные полотна цифр.

Новый год, финал Киберкубка. Все нормальные люди отмечают дома, но, видимо с рождения мне было заказано быть нормальной. Начальство согнало весь персонал ресторана «ФишТаун» на проспекте Красных Фонарей, на границе Рыжей зоны, куда стекались выпившие подростки, раздражённые родители и прочие уставшие от жизни.

Старшие убеждали меня, что причин для беспокойства нет, ведь в такое время косяки неизбежны, но тяжесть это смены всё равно накрыла: воздух, за считанные минуты пропитавшийся духотой, и вязкое время, от которого чувствуешь, что двигаешь, как во сне. Всё это высекало искры напряжения, свойственные местам, где люди выбивают из себя дух в соответствии с рабочим регламентом. Содрогаясь, я могла лишь наблюдать, как эти искорки норовят разжечь нечто более страшное. Это уже было достаточным стимулом, чтобы заставить тело двигаться по кухне.

Это была пятая смена в этом заведении и пятая смена за машинкой для мороженого и соды. Ничего сложного в работе с ними не было, но всё равно чувствовала себя идиоткой, что устроилась здесь в конце декабря. Очередная работа в сфере услуг, выбранная мною наспех, в которой не было никаких перспектив для людей вроде меня. Работник в продуктовом магазине, уборщица в парикмахерской, официантка в баре – а теперь кухня фастфуда. Везде одинаково жрёшь грязь, но с надеждой, что всё-таки куда-то придёшь. Уже стоя там, я понимала: сегодня – последний день тут.

Довольно скоро меня начали отрывать от аппаратов и швырять, как щенка в сточный омут, разносить заказы по залу. Я не запомнила до сих пор номера столов. Протискивалась наугад, среди криков, в наушник тараторила менеджер, кто-то разлил сок, кто-то наорал за холодную картошку. Твоё внимание разрывают на множество частей, а ты пытаешься за микросекунды собрать себя обратно по кусочкам.

– Ну сколько вас ждать ещё?

– Где запасные пакеты?

– Да здесь мы, здесь!

– Мороженое с кактус-лаймом для сорок третьего, быстрее!

– Вы знаете, сколько уже ждём вас?

– Медово-хвойный для пятидесятого, живее!

Начальство специально не ставит часы в рабочую зону. У меня возникло ощущение временной петли. Я работала у аппаратов, потом бегала по залу и возвращалась на кухню опять, смотря по пути то на бесконечный список заказов на табло, то на баннер о приеме на работу рядом с кассами: «Пришел за деньгами? Оставайся за семейной атмосферой! Ждем только тебя!»

Мне хотелось теперь только залезть в бачок для мороженного, захлебнуться в холодной, вязкой ванили. Хочется быть не при делах. Я не способно влиться в этот рабочий поток. Точно не в такие дни.

Я зажала рычаг машинки для содовой, и струя ушла мимо стакана. Сладкая, липкая чужая слюна шипела на руке. Таймер на кухне сменился с желтого на тревожный красный, замигало «00:20», потом исчезло. За спиной уже кричали про сорок третий. Аппарат чихнул сиропом, я вытерла ладонь.

На кухне все друг о друга спотыкались. Кто-то уронил поднос с напитком. Я чуть не улетела во фритюрницу, поскользнувшись на льдинке. Дрожь в конечностях нарастала. Меня шатало. Я не различала сторон света. Каждый звонок и выкрик, как ведро холодной воды.

– Девушка, вы куда? Вернитесь сюда!

Меня подозвал мужчина к столику. Крупный мужик. Отец семейства, которое сидело рядом с ним. Жена держала на коленях младшего из сыновей и развлекала планшетом, хлопая по головам остальных двух непосед.

Посетитель тыкал мне в лицо рыбный бургер. Терпеть не могу рыбу – одна только мысль вызывает рвотный спазм.

– Вы считаете это приемлемой температурой?

Я понятия не имею, какая температура у него считается приемлемой. Знаю, что всегда нужно занимать сторону клиента, а оправдания будут только разжигать конфликт. Я смотрела на этого мужика, его жирные пальцы, выдавливающие из рыбного бургера склизкий жир. Субстанция покрывала его пальцы, покрытые волдырями, и блестела, как бензиновые радужные разводы. В голове пролетела мысль: ещё секунду этого запаха – и меня начнет рвать собственными внутренностями.

Тут подошла коллега. Она поставила поднос с напитками на этот же стол и взяла меня под руку.

– Девушка, вы куда направились? Мы ещё не разобрались! – не переставал мужчина.

Коллега уставилась на него сквозь рыжие пряди, как на капризного ребёнка. Она ответила ему уставшим монотонным голосом, который уже трещал:

– У нас нехватка рук. Обратитесь позже.

– Шутите что ли? Это не моя проблема, если у вас нехватка персонала. Позовите сюда менеджера! Девушка, я к вам обращаюсь. Вы слышите, что вам говорят? – клиент схватил коллегу за запястье.

На моих глазах взорвалась бомба набитая стеклом. Её глаза сверкнули чем-то диким. Не раздумывая, она в ответ засветила мужчине подносом по физиономии, опрокинув на него стаканы с содовой.

– Не трогай меня, козёл сраный! – рявкнула она. – Я тебе сейчас дам менеджера, мудила хренов!

От ресторанного гула не осталось и следа. Короткую тишину разрезал крик жены. Тяжёлая рука взлетела в нос коллеге. Она отлетела мне прямо в руки, рисуя в воздухе за собой красную нитку. Я унесла её в толпу. Кепка слетела на линолеум. Кровь заструилась по её рубашке.

Сбежались другие сотрудники, принимать оставшийся гнев на себя. Лучшее, что можно было сделать после такого, – это не попадаться кому-либо на глаза.

***

Позади заведения были только мы и крысы, сновавшие под мусорными баками. Липкую от пота форму мы бросили в темноту и переоделись в свою одежду. Я натянула свой бежевый худи, она надела спортивный костюм. Девушка высмаркивала кровь из носа, прислонившись к бетонной стене. Я протянула ей стопку салфеток, который успела прихватить по пути к выходу.

– Спасибо, – сказала она и смачно высморкалась – Такие уроды обычно и приходят сюда, чтобы справить душу на персонале. А потом ещё получают компенсацию в несколько бесплатных ужинов.

Я присела на асфальт, постелив под себя грязный передник, и слушала её негодования об обнаглевших клиентах, отсутствии толики уважения и какая это всё пустая трата сил. Девушка была выше меня на голову и крепче. Кожа на костяшках была порядком огрубевшая . Отсморкав последние салфетки, она посмотрела на меня и склонилась:

– Мы с тобой не виделись раньше?

Её лицо тоже мне стало казаться знакомым. Эти веснушки и наглый взгляд. Мне не нравилось куда всё это шло.

– Точно! – щёлкнула пальцами она – Ты же та малявка из параллельного класса. С короткими волосами не узнала тебя.

Перед мной оказалась хулиганка из школы, которая давно уже закрылась.

– Я Зетта! – она протянула руку.

– Приска, – выдавила из себя и ответила на рукопожатие.

Странное это дело. Разве так обычно не здороваются мальчики?

С другой стороны, Зетта всегда была пацанкой в окружении других безбашенных и дерзких мальчиков.

В школе я принадлежала к породе самых зашуганных. Не знаю, было ли это из-за того, что я была из семьи среднего класса – что в бедной Рыжей зоне не было повсеместным. Или потому, что никогда не могла дать отпор. Одноклассники забавлялись надо мной как угодно, поэтому на всю школьную жизнь я выбрала стратегию: укрываться и держаться как можно глубже в тени.

Зетта, напротив, была хулиганкой, о которой в школе слышали все. Любила затевать что-то опасное – чаще всего с драками и шумом. Еи с кем не церемонилась, а я была только рада оставаться за пределами её досягаемости. У Зетты всегда был свой угол – торец спортплощадки, лестница к подвалам и козырёк над кабинетом труда. Она собирала вокруг себя мальчишек покрупнее и помоложе: таскали рюкзаки и бегали по поручения. Мелочь, сигареты, вейпы, банки с энергетиками – всё шло через неё. Пару раз она закрывала дверь подсобки с улыбкой, а выходила без улыбки, вытирая кулаки. Учителя делали вид, что не видят. Мы все делали вид. Я – особенно. Странно, что она вообще меня вспомнила.

Я не ожидала встретить кого-то из школы в таком месте, но, может, это и не так уж удивительно. Ближе к концу пятого учебного года школу закрыли после того, как полиция накрыла подпольную нарколабораторию. Учителя химии и труда сколотили свою банду: химик учил детей варить синтетику, а трудовик со своей командой барыжил ей.

Так я ушла из школы с неоконченным образованием. Осталась без возможности получить пропуск в цивилизованную Серую зону. С того момента я либо помогаю маме по работе, либо перебиваюсь с одной дерьмовой работки на другую. И нигде надолго не задерживаюсь. По причине своей бездарности.

Зетта присела рядом, прислонившись спиной к стене. Она достала из кармана пачку сигарет. Достала две и протянула одну мне.

– Нет, спасибо, – заикаясь ответила я.

Она пожала плечами и закурила свою.

– Самый говёный Новый год, что у меня был, – раздражённо постанывала Зетта. – Батя сказал, мол, если не хочешь помогать в лавке – ищи работу на свою задницу. Вот и устроилась сюда на пару смены, чтобы от него отмазаться. В эту обрыгаловку – больше ни ногой. Спасибо, что подсобила. Челюсть бы ему вправила за разбитый нос, останься я там.

Её лицо было всё ещё вымазано в крови. Одна алая капелька свисала с кончика носа. Было в этом что-то завораживающее.

Мы сидели позади ресторана, каждый думая о своём. Зета продолжала ворчать о других работах, а я мычала и кивала, пытаясь поддерживать разговор. Мои ноги гудели после смены – никакого желания вставать. Можно было врасти в бетон, а ещё лучше утонуть в нём, как в вязкой пучине.

По правую руку от нас тянулся проспект Красных Фонарей, где реклама облепила бетонные стены, как замызганные лоскутки. Ветер подул оттуда, и сигаретный дым лип к моему лицу. По левую руку полиция сажала в кузов подозрительных бродяг. Из ресторана на наши головы вытяжка валила запах гари и химии. Патрульный дрон рассекал по вечернему небу, наполненному смогом.

За панельными домами рассыпались искры салюта. А потом – грохот выстрелов.

Зетта глянула на телефон.

– С Новым, две тысячи пятьдесят первым, годом.

– С Новым годом, – ответила я.

Зетта смахнула сигарету в мусорку. Она резко встала, устремив взгляд куда-то в пространство, а потом сделала глубокий выдох и спросила меня:

– Не хочешь вступить в мою банду? В ней сейчас только я. Названия пока нет. Мне нужны люди, с которыми скрутим голову этому миру.

– Банда – это как?..

– Криминальная. Вместо того, чтобы гнуть спину на корпоратов, можно самому взять всё в руки и начать заправлять. Как тебе?

Нашла кого спрашивать. Видимо, разбитым носом она не обошлась, ещё и сотрясение отхватила. Мало было мне ещё начинать год с сомнительных предложений. Это звучало так настолько несерьёзно, что больше была вероятность моего возвращения обратно на кухню по первому требованию.

Она ведь не говорила о музыкальной группе. Как будто я просто могла сказать «ладно, давай» – и с этого момента начнутся изменения в моей жизни.

– Не смешно, – сказала я. – У меня и так всё на соплях держится.

– На соплях – это когда ты весь год гнёшь спину и в конце получаешь купон на бесплатный бургер в качестве «спасибо», – фыркнула Зетта. – Я не шучу. Я устала, что всё вокруг принадлежит кому-то ещё.

Девушка невозмутимо смотрела перед собой. Я сидела рядом и, запрокинув голову, смотрела на её рыжие волосы, сияющие ярким огнём под уличным освещением. Для меня лучшим решением было пойти помогать дальше маме по работе, пока не найду что-нибудь ещё.

– И-извини, но я, пожалуй, пас… – начала я, но она тут же перебила меня, тяжело выдохнув.

– Ладно, забей, не бери в голову.

Зетта собрала свои вещи в спортивную сумку и, прежде чем уйти, опять обратилась ко мне:

– Про банду я серьёзно. Если передумаешь, дай знать.

Я быстро закивала.

– Давай обменяемся контактами, – предложила Зетта. – Даже если ты уверена в своём решении, то можно… Ну знаешь, просто увидеться и потусоваться.

Мы обменялись контактами в мессенджере, потом уже точно попрощались. Зетта помахала мне и со спортивной сумкой на плечах убежала в тень улиц.

За спиной скрипнула металлическая дверь. Это была менеджер, как будто ничего и не было.

– Приска, ты ещё не ушла? Раз так, будь добра, вынеси мусор.

К моим ногами бросили два чёрных, вонючих пакета.

Ещё один впустую потраченный вечер. Неужели я только на это и гожусь?

Два

За окнами хлопали лопасти соседского кондиционера. Воздух стоял двухслойный: влажная жара из щелей, а сверху – тонкий, холодный налёт дыма, который просачивался с проспекта. В Городе погода всегда спорит сама с собой.

Моя комната крошечная: кровать, столик, пластиковый стул. На столе лежали мелочи, что я таскала с маминой работы: оторванные брелки, канцелярия с рисунками милых зверей, фарфоровая коровка. На полка покоились две ретро-консоли. Сегодня утром я протёрла их от пыли. Вещей у нас много именно таких – если можно утащить к себе и оно не в ужасном состоянии, мы утащим.

Я всё ещё не нашла новую работу и делать было нечего. После «ФишТауна» я честно пообещала себе не возвращаться в общепит. Поэтому я вызвалась помочь маме на её сегодняшнем вызове. Такая работа помогает расставить мысли по местам.

Размеры нашей квартиры считаются нормальными по меркам Рыжей зоны, но казалось, что даже вдвоём тут тесновато. Диван в зале, на котором обычно спит мама, был уже аккуратно сложен. Перед ним – табуретка с её ноутбуком, в котором она сразу проверяет заказы и инвентарь каждое утро. Обои давно отклеились – мама содрала их, чтобы плесень не заводилось. За квартирой она следит строго: чистота – это то немногое, что поддаётся контролью

Проспект Красных Фонарей за нашей стеной никогда не спит. Он шипит неоном, кашляет выхлопом и будоражит головы прохожих даже утром. По официальной карте эта территория значится каким-то там блоком и линией, но для местных это всегда будет проспект на границе Серой и Рыжей зон.

Мама вела фургон по проспекту Красных Фонарей на запад. По радио станции Гаушо Метрополитана шло интервью с очередным инфлюенсером. Он рассказывал, что спит всего по четыре часа в день, в деталях объяснял своё расписание. Говорил про качества, что помогают в успехе, и которыми обладает только каждый четырнадцатый человек, но взрастить их может любой. Его голос то был мягким, – как будто добрый папа объяснял ребёнку, что важно, а что нет, – то взрывался потоком энергии, как у учёного, что открыл новый химический элемент, способный изменить жизни людей, и пытается поделиться этой новостью с посвящёнными.

– Надо просто понять простую истину, дружище. Мы размениваемся не деньгами, – драматическая пауза, – а собственным временем.

Ведущий восхищённо вздыхает. Я вижу, как он одобрительно кивает.

– Когда смотрю на свой список дел, целей, то думаю о том, где окажусь если не сделаю это. Ты меня понял, да?

– Да-да.

Потом в беседу включается третий голос:

– Согласен с вами. Первый шаг к личному успеху заключается в осознании своей воли. Это не простое «захотеть» – вы можете сделать что угодно, если просто пойдёте это делать. Ох, это наверное звучит так нелепо, – мужчина потом хихикает.

– Нет-нет, вы всё правильно говорите. Благодаря таким вещам я с низов смог открыть себе двери в Фиолетовую зону, – все трое смеются.

Я краем глаза глядела на маму, собирается ли она переключить радиостанцию. Но она стеклянными глазами смотрела на дорогу. Видимо в своей голове прибывала где-то очень далеко. Мне оставалось сидеть на соседнем сиденье и смотреть, как за окном проплывает унылый постпраздничный пейзаж.

Был полдень среды первой недели января. Серо-коричневая пелена с оттенком мочи обтягивала небо. Обугленные дроны с пропеллерами облетали пространство по привычным маршрутам. Большинство зданий в округе не превышало четырех этажей, но иногда среди них выскакивал многоквартирный девятиэтажник, как кривой зуб. Воздух в это время ещё не успел пропитаться дешёвыми освежителями, которыми владельцы сбивают медово-плавленный запашок Города. На балконах кто-то догонялся из личных запасов – праздники дают повод.

Справа тянулась стена: матовый бетон с заплатами металла, сверху лента, светящаяся колючками на ветру. У КПП толпились фургоны доставок и семьи с пакетами. Турникеты пищали, рамки распознавания щёлкали. Полицейские вглядывались в экраны и резво проверяли пропуска. Людей без «серых» разрешений, разворачивали обратно в Рыжую – сквоттерам тут ошиваться не дают.

За КПП находится цивилизованная Серая зона, где полиция не смотрит сквозь пальцы на преступления, а обычный гражданин Города в аккуратной одежде лавирует между стеклянными торговыми центрами, высокими офисными зданиями и белокаменными колледжами. И где-то дальше на востоке, ближе к побережью и центру Города, располагается Фиолетовая зона – место, где сконцентрирован конгломерат корпораций, дом элит.

Мама остановила свой большой гробик на колёсиках напротив девятиэтажного дома, глядящего на улицу пустыми глазницами окон. На самой границе Рыжей зоны не так уж запущено – полиция здесь не расслабляется. Мы принялись вытаскивать вёдра, швабры, тряпки и дорогой портативный ионизатор для обеззараживания воздуха. Форма уже была на нас: жёлтые мешковатые комбинезоны, неудобно застёгивались сзади. Через резиновые подошвы я чувствовала едва уловимую дрожь подземки.

Посмотрев на фургон со стороны, я ощутила за него какую-то обиду. Мама за столько лет даже не начала придумывать, какой логотип можно было бы наклеить. Только номер её рабочего телефона был выведен белой краской на весь бок, а вокруг – рекламки других фирм и заведений, как трупные мухи.

У входа в здание стояли две полицейские машины и одна скорая помощь. Двое людей в форме выносили большой чёрный мешок – он был вдвое больше меня.

Мама шла с вёдрами и ионизатором, перекинув его ремень через плечо. Я плелась позади с химикатами в руках. У входа стоял вспотевший полицейский. На нём была лёгкая униформа цвета мокрого асфальта с коротким рукавом и сетчатыми вставками под швами. Поверх обтягивал мягкий бронежилет с жёсткими карманами, на клапане мерцала нагрудная камера. На шее болталась полумаска-респиратор – в такую погоду ею то дышат, то сдёргивают, лишь бы не вариться внутри. Из-за смога и влажной жары это у всех такая привычка. Он провёл ладонью по виску, стряхнул пот, коротко глянул на наше оборудование и, не церемонясь, буркнул:

– Седьмой. Лифт не работает – по лестнице.

Соседи стояли на лестничных площадках и курили – мужики в майках, которым жёны запрещают дымить в квартире.

По пути нам встретились ещё двое полицейских, спускающих мешок вниз.

Детектив Ортега засиял, когда увидел мою маму. Он бросил окурок, притоптал его и с распростёртыми объятиями зашагал к ней. Поцеловал мать в обе щёки, а меня потрепал по голове – будто мне всё ещё двенадцать. С того возраста я и правда будто едва ли выросла на сантиметр.

Похоже, ему самому было неловко от этой привычки. По его взгляду читалось, что он хотел сказать маме:

– Чёрт, подруга. Твоя дочь просто как труп, который протащили по водостокам и трубам всего Города.

Может, я и правда выглядела не лучше тех, за кем мы с мамой убираем.

– Прости, Тамара, но, похоже вам опять убираться за Бэйби Снэтчером, – сказал детектив.

– Я уже поняла, – ответила мама. – После них сплошной ужас. Управдому проще будет затеять тотальный ремонт, чем приводить это в порядок.

Дверь позади них была широко распахнута. Полицейские шлёпали в бахилах по лужам крови.

Заходя в квартиру, я чуть не споткнулась о маленького криминалистического бота. Он был похож на ведёрко с цыплячьими ножками. Малютка бросал красную точку на отметки, стрекотал короткими сериями, как насекомое, и фиксировал номера пакетиков с уликами. Он будто нюхал воздух носиком-датчиком. За их работой интересно наблюдать. Двигаются так уверенно, как будто понимают своё дело. Хотя разве это то, чему я должна восхищаться? Иными их и не сделали бы.

Робот отошёл в сторону, уступив мне дорогу, и я занесла ионизатор с вёдрами.

– Трое убитых. У одного даже голову не нашли. Телам около трёх дней, но соседи решили пожаловаться на запах только сегодня утром. Вечно терпят до последнего. Хотя тут и не такое бывало. Да и праздники, знаешь… все валяются по домам под градусом.

Я первой прошлась по месту преступления и оценить масштабы работы. В двухкомнатной квартире будто пытались забивать буйных свиней. Только туалет и ванная не требовали уборки, но зловонием пропиталось всё: стены, изуродованные кровавыми брызгами и глубокими порезами; мебель из пластмассы и стали; пол, словно натёртый тушёнкой. А в одной из спален был сраный ковролин, который теперь придётся снимать. Хорошо, что мать не брала на сегодня других заказов.

Моя мама работала спецуборщицей мест преступлений ещё до того как я пошла в школу. Она работала на какого-то частника, но довольно скоро основала свою фирму, в которой, по факту, состоит только она. А с двенадцати лет я периодически выходила ей помогать. Меня никто не заставлял, я получала карманные на зал игровых автоматов и могла посмотреть чем живёт Рыжая зона. Мама получала заказы напрямую от полиции. Если быть точнее – от детектива Ортеги, с которым она давно общается.

Мама ещё долго сплетничала с Ортегой, прежде чем мы начали работать. Самая животрепещущая тема сейчас – это андроиды-похитители. Их принято называть Бейби Снэтчерами: железные чудища, которые крадут кожу у своих жертв и маскируются под простых обывателей. Уже несколько месяцев они – главная городская страшилка. По крайней мере, в Рыжей зоне. Не имею понятия, как идут дела в Серой и Фиолетовых зонах, но в интернете ходят слухи, что даже там людям покой только снится.

Полиция вскоре ушла, и остались только мы.

– Как у тебя с работой? – спросила мама.

– Я ушла оттуда.

– Знала, что быстро уйдёшь. Ты с детства не любила рыбу.

Я начинала уборку, как и положено, с дальних углов и шла по направлению к выходу.

– Не забывай про плинтуса, – напомнила мама. – Кровь особенно любит эти места.

Она запустила ионизатор и тот загудел, я соскребала тряпкой пол, углы, щели, потом выжимала в вёдра и сливала всё в туалет. Тут и там находила мелкие остатки бойни: следы когтей, фрагменты костей, хрящики, комки плоти. Даже глаз нашла. Казалось, вот так по крупицам мы и соберём человека – как пазл.

Трупная жидкость накрепко вцепилась в поверхности. Я уже привыкла к её запаху, но для безопасности мы всё равно носили респираторы.

Когда я собирала засохших трупных мух, думала, куда теперь податься. Поиск новой работы казался бессмысленным. Везде, куда я могла устроиться, меня выматывало до последней капли крови – и всё ощущалось предельно бесполезным, тупиковым. Почти каждая работа оказывалась проверкой на стойкость через унижения.

В Рыжей зоне курить можно где угодно – если только не делаешь этого на территории частной собственности. Несколько подростков, наплевав на всё, начали курить прямо в круглосуточном магазине, где я работала кассиром в ноябре прошлого года. Шеф страдал от астмы, велел им выметаться, но подростки начали кричать про свои свободные права. Грозились специально дышать ему в лицо. Кричали и на меня – что я ничего не делаю с этим беспределом. Полицию, конечно, вызвали. А мне потом пришлось убирать у полок, где произошла потасовка. И всё равно ведь уволили после смены.

Даже на производстве ничего не шло, как надо. Меня выкинули с завода, потому что я была слишком чувствительна к стружке, разлетающейся по цеху. От меня требовалось поднимать и опускать рычаг пресса – по ощущениям, будто тянешь стокилограммовый груз. Руки ныли уже через тридцать минут. Дома мне приходилось подолгу промывать волосы.

И теперь я не знала, куда идти. Хотя какая разница? С окончания школы я продолжала, как идиотка, мотаться между работами, не способная взять себя в руки и сфокусироваться на чём-то одном. Но что могла вообще найти такая неумёха, как я? Какая у меня была цель, когда училась в школе?

Пустота. Я ничего об этом не помнила. Жизнь на автопилоте.

Иногда я всерьёз думала купить поддельный аттестат и поступить в платный колледж. Только я не знаю ради чего и кем хочу стать. Все понимали, что город уже обо всём позаботился: приготовил формочки, и если постараешься – займёшь в одной из них место получше. За тебя придумали цели, желания и потребности, те же люди их тебе продают, аккуратно упакованные. Только почему-то я не нашла себе подходящую формочку.