Я – гейша

Глава 5

– Я догадалась, почему мы здесь, – в темноте нашей спальни Руни звучит требовательным серебряным колокольчиком.

– Ну я-то точно знаю, – разносится под высоким сводчатым потолком уверенный голос Софи. – Я из королевской семьи, и меня отдали сюда на обучение. Вы же все слышали, что сказала наша директриса.

– Но она же говорила про всех нас, – возражает Маниджа. – У меня простая семья. Была… – невидимый всхлип взмахивает хрупкими крылышками в сумраке, осыпая нас пылью печалью.

– Да задолбала ты всех нас со своей царской кровью, – зло перебивает Софи Карима. – Я поняла, для чего это всё.

– Ну и для чего?

– Нас готовят в спецагенты. Я как-то смотрела такой фильм, когда ещё… Ну неважно, короче, до этого всего, – жёстко продолжает Карима. – Ну так вот, там девочек специально обучали, чтобы потом они могли выполнять суперсложные секретные задания для правительства. Нас выбрали, потому что потом из нас сделают супершпионов, – твёрдая уверенность звучит в клубящемся сумраке.

– Да, мне тоже так кажется, – подаёт голос со своей кроватки Руни, мгновенно забыв, что это она и начала разговор. – Посмотрите, мы же такие все разные. Но у каждой нас есть своя суперсила, как у людей-икс! – она сама начинает верить в эту теорию.

– И какая же у тебя суперсила, скажи? – надменно перебивает её Софи.

– Ты не понимаешь. Она может пока не проявляться в полную силу. Дремать в нас до какого-то времени, как в фильме, помнишь? Но она точно есть. И поэтому нас отобрали. Этот доктор, Иван Иванович, он же настоящий врач. Учёный. Он всё видит. Как этот, как там его звали, профессор Ксавьер! – продолжает с жаром Руни. – Например, Аюм больше всех всё знает, сразу же запоминает, что только что прочитала или услышала. И мадмуазель Клэр говорит, что у неё талант к языкам. Значит, Аюм сможет разгадывать какие-то древние тайны, или шифры, понимаешь?

– А я? – с надеждой спрашивает Маниджа.

– Слушай, ну ты же всем всегда нравишься! Ты только посмотри, ты уже подружилась со всем классом. Ты легко сможешь втираться в доверие даже к самым опасным преступникам. Софи – самая красивая, – отмечает Руни, и в спальне раздаётся насмешливое фырканье Каримы. – Она сможет быть суперженщиной. А я – самая гибкая и лучше всех делаю упражнения по гимнастике, и я буду забираться на самые высокие небоскрёбы или в запертые сейфы и бункеры, – мечтательно добавляет Руни.

И тут воздух в нашей спальне буквально начинает искриться нашими детскими мечтами. Крошечные светляки надежды кружатся над нашими головами, пока мы возбуждённо обсуждаем, какие же опасные задания будет выполнять наш секретный отряд.

– Да, я вспомнила! «Ангелы Чарли»! Я смотрела такое кино! – подхватывает Маниджа, и я слышу, что и Софи тоже нравится эта версия.

– И поэтому нам выдали браслеты. Каждый из камней означает какую-то тайную способность! И сказали, чтобы мы хорошо учились! Потому что когда мы вырастем, нас отправят на важное задание спасать мир, – довольно подытоживает Карима.

Да, мне точно нравится эта версия. По крайней мере, она очень хорошо объясняет, почему мы вообще очутились здесь. Выстраивает логичную модель устройства мира и примиряет нас с прошлым. И теперь я уже не виню брата ни в чём: ну кончено же, Иван Иванович ему всё сказал о моей тайной миссии, и поэтому у Рафаэля просто не было иного выхода. Это же секретный правительственный проект!

– К тому же я заметила, что в нашем пансионе нас стало на пару человек меньше, – рассказывает Карима. – Вы же помните взрослых девочек за соседним столом в столовой? Ну так вот, я точно видела, что их было десять, а теперь их всего восемь!

– Точно! И ещё совсем недавно я успела разглядеть, как к Гэлле Борисовне приезжал какой-то посетитель на большой чёрной машине.

– Ну конечно, все секретные агенты ездят только на таких, – подхватывает Руни.

– Ну вот, всё сходится. Значит, те ученицы уже прошли обучение, и их отправили работать в шпионский отдел.

– Все наши документы хранятся в кабинете мадам Гэллы, – резюмирую я. – Она всё записывала в тетрадку, когда принимала нас в пансион, я видела кучу папок в большом шкафу, —размышляю я вслух. – И если мы заберёмся туда и сможем найти их, то и узнаем, какая у каждой из нас суперспособность.

Но я уже твёрдо про себя решила: мне нужно прочитать, что написано в моей папке. Для какого важного секретного задания меня готовят?

– Нас точно накажут, если узнают, – к этому моменту уже каждая из нас хотя бы немного отведала волшебной плётки Валентины Сергеевны, и мы не горим желанием снова огрести по полной.

– Они не узнают, – уверенно заявляет Карима.

– Да, если всё хорошо подготовить и продумать, – поддерживаю я подругу. – Нам всего-то и нужно – выйти из нашей спальни поздно вечером и незамеченными пробраться в кабинет директрисы.

– Но ведь нас запирают на ночь! – крошечные изящные ножки уже топают по полу в темноте, смуглые пальцы дёргают за латунную ручку, желая убедиться, что и сегодня наша строгая ненормальная нянечка не забыла об этом.

Крыса, как мы все единодушно её окрестили за этот её омерзительный серый цвет в лице, волосах и мыслях.

– Значит надо просто незаметно вытащить ключ из кармана её платья, – предлагаю я.

– Это как это незаметно! – начинает возражать Софи, но я отчётливо слышу нетерпение в её голосе.

Все мы уже загорелись этой идеей, и она не отпустит нас, пока мы не исполним задуманное.

– Ну ты же у нас самая красивая, вот и придумай! – хмыкает Карима.

Между девочками по-прежнему сохраняется скрытое соперничество.

– Ну а Аюм – самая умная, – перебивает её Софи. – Ну, что скажешь, заучка?

– Одна из нас должна притвориться больной, – сразу же выдаю я. Наверняка эта сцена попала ко мне в голову из какой-нибудь книги. – Кто из нас лучше всех умеет притворяться? – но это вопрос риторический, потому что все мы знаем, что Софи – на самом деле всеобщая любимица.

Нежный хрупкий ангелочек, внутри которого прячется хитрый расчётливый дьяволёнок, ловкий и жестокий манипулятор.

– Софи пусть упадёт на пол, как будто у неё случился припадок, чтобы отвлечь внимание, но только чтобы Крыса на самом деле испугалась за неё. Кто-то из нас позовёт Валентину, и пока она будет спасать нашу принцессу, Руни постарается стырить ключ, – выкладываю я свою гениальную задумку. – А ещё ты можешь набрать в рот мыла, чтобы шла пена, – это я тоже вычитала в одном из своих приключенческих романов, которые мне щедро выдаёт наша библиотекарша, Анфиса Павловна.

– Да, это очень клёвый план! – уже смеётся в предвкушении Маниджа, и мы, сплочённые этой внезапной идеей, ещё долго не можем уснуть, хихикая и обсуждая детали предстоящего захватывающего приключения.

Теперь мы не простые девочки, а команда ловких и умелых спецагентов на тайном задании. Утром всё проходит как по нотам: мы знаем, что ровно в семь тридцать за нами придёт Крыса-Валентина, и пока она проверяет наши аккуратно застланные постельки, Софи укладывается в ванной комнате на спину, предварительно откусив от своего мыльного бруска с ароматом земляники, и Маниджа, войдя в уборную, тотчас вылетает оттуда с выпученными от страха глазами:

– Софи умирает! – кричит она на всю нашу спальню, и лицо Валентины Сергеевны мгновенно белеет, как гипсовая маска, и через секунду она срывается с места.

Склоняется над безжизненным тельцем, растерянная, разбитая и разорванная на клочки, словно она – само воплощение страха. Замирает в нерешительности над маленькой тряпичной куколкой с разметавшимися по коралловой плитке золотыми волосами, в пижаме и струйкой пены, пузырящейся из полуоткрытого малинового ротика.

Я вижу, я чувствую, как Крыса боится. Ужас растекается по её лицу, телу, сковывает руки, но она всё-таки находит в себе силы, чтобы дотронуться до края пижамы девочки, подёргать за подол, позвать:

– Софи? Ты слышишь меня? – даже сейчас наша нянечка боится прикоснуться голыми пальцами до священного бесценного тела.

Мы как стайка маленьких зверёнышей обступаем глупую человеческую самку, и я вижу, как ловкие бронзовые пальчики уже проскальзывают в коричневые складки уродливого форменного платья, вытягивая заветный золотой ключик.

– Софи? Софи… – осипшим голосом кудахчет серая мокрая курица, и я вдруг понимаю, что не мы, а она – в нашей полной власти.

Это от нашего благополучия и здоровья зависит вся её жалкая неприметная жизнь. Я не могу ещё чётко сформулировать эту мыль в своей детской голове, это знание, но я чувствую это своим спинным мозгом. Как опасность, как голод. Как жажду обладания и власти.

Теперь я с тайным высокомерием наблюдаю за этим скомканным куском женской плоти, трясущимися губами бормочущим:

– Софи, очнись… Ты жива? – а та продолжает талантливо изображать бездыханное тело, и я вдруг про себя удивляюсь, почему же эта идиотка не позовёт на помощь врача?

У нас же есть медсестра, как в любой школе! Или Ивана Ивановича?

К чести Софи стоит признать, что она ведёт свою игру до конца: не улыбнётся, не шелохнётся, но вот она вдруг начинает трепетать своими густыми длинными ресницами, как маленькая ожившая русалочка, и теперь лицо Валентины Сергеевны наконец-то идёт спасительными красными пятнами.

– Мне кажется, я поскользнулась на полу и упала, – распахивая веки тихо и печально произносит своим голоском сирены Софи. – Простите меня, – с грустным укором смотрит на нашу нянечку. – Я не хотела никого напугать…

– Всё нормально, ты в порядке? Нигде ничего не болит? – тревога всё ещё колышется в горле Крысы, сжимает его, уже понемногу отпуская.

– Да, я думаю, всё хорошо, – усаживается Софи на пол, вытирая рукавом мыльную пену со щеки. – Просто немного ушиблась. Да я столько раз падала в своей жизни, подумаешь, – пожимает невинным атласным плечиком, уже с лёгкостью поднимаясь на ноги.

– Ну хорошо, хорошо… – примирительно выдыхает Валентина Сергеевна. – Давайте никому не будем рассказывать об этом случае, хорошо? – озирается она на нашу стаю, и мы снисходительно молча киваем в ответ. – А то вы все будете наказаны, хорошо? – неуверенно добавляет она, но теперь мы точно чуем её слабость.

Мы знаем, что она ни одной живой душе не расскажет и уж тем более не станет нас за это наказывать. Её страх отныне принадлежит нам.

Теперь нас пятерых связывает общая тайна, и мы многозначительно переглядываемся между собой на уроках. Мы решаем не тянуть с нашей операцией по взлому кабинета Гэллы Борисовны, и пока Крыса не связала воедино в своей тупой башке все события с исчезновением ключа из её кармана, которое она уже наверняка обнаружила, тем же вечером мы решаем действовать. Мы все лежим, как вытянутые стройные солдатики на своих кроватках, прислушиваясь к окружающему миру, который медленно и неповоротливо погружается в сон. Как серое морское чудовище на дно Мариинской впадины.

Огромный старинный замок шепчет, стонет, скрипит паркетными полами в коридорах и рыдает всхлипами ветра в закрытых не до конца створках окон. Мы ждём, когда все звуки сольются в мутное угасающее бормотание, и только тогда мы все поднимаемся со своих постелек.

Нежный перламутровый камушек блестит на шоколадном запястье, пока Руни ловко и бесшумно проворачивает ключ в замке. Мы стоим в своих ночнушках, сгрудившись вокруг, и вот дверь медленно ползёт в сторону, и наша стайка застывает в нерешительности на пороге.

– Нас накажут, – вдруг идёт на попятную Маниджа. – Я не хочу, чтобы меня выгнали, не хочу снова… – но вовремя замолкает, и мне остаётся только догадываться, из каких мрачных трущоб она попала сюда.

– Мы идём или все вместе или никто, – вдруг зло шепчет на неё Карима.

– Один за всех, и все за одного, – вспоминаю я «Трёх мушкетеров». – Если мы хотим быть спецагентами, то мы должны быть смелыми. За это нас сюда и взяли, – уговариваю я подругу.

– Что тут такого? Чего вы ссыте? Ну максимум отшлёпают, – вдруг выходит вперёд Софи и ныряет в чернильный провал двери. – Ну что, вас долго ещё ждать? – мы уже слышим её голос с другой стороны.

Словно она совершила некий переход, после которого нет пути назад. И мы впятером в первый раз покидаем нашу спальню одни. Без спроса и без надзора.

Коридоры освещены тусклым светом настенных светильников, и мы скользим вдоль подрагивающих и пульсирующих стен. Мы прожили здесь всего лишь несколько недель, но уже выучили извилистые тропы, ведущие в самое сердце нашего пансиона. Мы знаем, где находятся комнаты наших учителей, и мадмуазель Клэр обещала меня пригласить к себе как-нибудь в гости, как только получит разрешение от Гэллы Борисовны.

Мы так долго выжидали, что сейчас даже самые полуночники уже посапывают за глухо запертыми дверями своих спален. На часах в нашей комнате было два часа ночи. Время кошмаров и самых жутких привидений, но наш смелый отряд в хлопковых пижамках бесстрашно движется к своей цели.

Вот мы на месте, стоим перед той самой заветной дверью с латунной тускло мерцающей табличкой с выгравированным на нём именем «Мадам Гэлла».

Я неуверенно нажимаю на ручку, и дверь неожиданно поддаётся. Как она вообще оказалась незаперта?

– Долго стоять будете? Не тяните время, – с насмешкой подбадривает нас всех Софи, и мы с Каримой первыми заходим в кабинет, окунаемся двумя худенькими прозрачными духами в сумрак ночи.

Здесь совсем темно, и мы замираем, чтобы дать глазам привыкнуть, пока очертания мебели и предметов не начинают проступать на холсте уснувшей комнаты. Я чувствую, как тонкие холодные пальцы подруги вцепляются в мои, я беру её за руку, и мы наощупь продвигаемся глубже, к заветному пузатому трюмо, набитому тайнами и ответами на все наши вопросы. Я подхожу к нему и провожу подушечками пальцев по его драгоценным узорам, так поразившим меня в первый раз. И в этот раз его пухлое нутро поддаётся, открывается нам навстречу, и я вижу заветные серые папки, выстроившиеся рядком.

На кожаных корешках белеют этикетки с именами. Беру и вытягиваю машинально первую попавшуюся – Юна. Мы с Каримой включаем на столе Гэллы лампу с зелёным абажуром, и раскрываем первое досье.

С титульной страницы на нас смотрит юное прекрасное лицо. Правда, фото нечёткое и чёрно-белое, словно из другой эпохи, но всё равно на нём отлично можно разглядеть аристократическую утончённость линий ещё пока нераспустившейся во всю силу красоты. Огромные распахнутые раскосые глаза, тонкий нос и чуть полные губы. Такое лицо – эталон, собирательный образ для всех поэтов и живописцев. Лёгкий узнаваемый образ. Такой узнаваемый, что я уверена, что мне это лицо знакомо, что я видела его уже где-то раньше.

Мы уже успели за эти дни пройти на уроках культурологии Микеланджело и Боттичелли, и теперь мне кажется, что эта девочка со старой пожелтевшей фотографии напоминает мне одну из прекрасных Венер эпохи Возрождения. Под портретом напечатано полустёршимися от времени чернилами «Валентина Егорова. 1962 г. рожд., г. Горно-Алтайск?», и я шепчу Кариме:

– Посмотри. Это, наверное, кто-то из прежних учениц. Её личное дело.

– Ты думаешь, это такой старый пансион? – неуверенно бормочет мне на ухо подруга.

– Ну конечно, ты только подумай, этому замку лет двести, если не триста, – горячо убеждаю я её.

– Листай дальше, – нетерпеливые пальцы уже переворачивают страницу, где едва проступают полустёршиеся от времени буквы:

– Смотри, это какая-то девочка с суперспособностями. Это же цифра «один»? Первая категория? Интересно, какая… – листаю я дальше, где вклеен табель с оценками. – Все пятёрки…

– Может быть, она стала первой женщиной-космонавтом? Глянь, эту девочку тоже звали Валентиной! – лицо Каримы озаряется догадкой, и я только фыркаю в ответ:

– Все знают, что первая женщина-космонавт – это Валентина Терешкова! Она что, по-твоему, в один годик, что ли, полетела в космос? Ты же видишь, год рождения шестьдесят второй… А Терешкова полетела в шестьдесят третьем, – в голове всплывают заученные с первого класса факты.

– Ну хорошо, листай дальше, скорее, – в шёпоте Каримы нарастает возбуждение, и она уже вырывает у меня из рук тонкие страницы.

Вот девочка стоит в одних трусиках и маечке и неприветливо смотрит перед собой прямо в камеру, и даже нам с Каримой видно, что она ужасно худая. Острые ключицы, тонкие птичьи косточки, выступающие коленки, как у неокрепшего новорождённого жеребёнка. Вот новое фото, на год старше: такое же, как и у нас, платье, наверняка серое, хотя точно нельзя сказать по чёрно-белому фото. Ещё одно, новый табель, отличные оценки, и ещё мелькает один год. И с каждым разом девочка растёт и расцветает у нас буквально на глазах, как в убыстренной съёмке.

Вот постепенно её пугающая худоба исчезает, уступает место изяществу. С каждым годом её формы округляются, и нежная плоть нарастает именно в тех местах, где нужно. Вот уже унылое школьное платье обтягивает заметно выступающую грудь, и из-под юбки выглядывают стройные прямые ножки в белых гольфиках. Теперь на устах Юны играет победная полуулыбка, словно она наконец-то осознала своё превосходство, вышла победительницей. Или приобрела какие-то секретные знания? Под фото надпись – «1980 г.»

– Ей здесь уже восемнадцать. Значит, она провела в пансионе мадам Гэллы восемь лет… – уже мгновенно сложила я в уме все цифры.

– А где девочки? – вдруг вспоминает про наш отряд Карима, и я вдруг понимаю, что они не зашли вслед за нами!

– Наверное, испугались, ждут снаружи, – нетерпеливо отвечаю я, уже перелистывая страницу, мне совсем не хочется сейчас ни на что отвлекаться.

Времени не так уж и много, а перед нами – ещё целое трюмо с секретными материалами.

Тем более мне кажется, что я слышу, как они перешёптываются и тихо хихикают за дверью. Вот ссыкунишки!

И тут мои пальцы замирают в полёте, когда на следующей странице я уже вижу ту же самую девушку, но только абсолютно голую!

– Ой, – прикрывает рот ладонью Карима, чтобы не рассмеяться. – Зачем это здесь?

Я не знаю. Но на этот раз не пожалели цветной плёнки. Яркие густые брови и раскосые глаза, девушка стоит, положив одну руку на округлое гладкое, без малейшего изъяна, бедро, и её пастельные большие груди даже не провисают под силой тяжести, как две идеальные атласные подушечки с алыми кисточками чуть заострённых сосков. Вторую руку она спрятала за спину, словно выставляя напоказ аккуратный холмик лобка, укрытый шёлковой чёрной шкуркой волос.

– Почему её фоткали голой? – спрашивает меня Карима, словно я знаю всё.

– Может быть, им нужно было знать, как она будет выглядеть без одежды? Может быть для того, чтобы сшить ей правильный костюм супергероя? У всех супергероев есть специальные костюмы, – выдаю я самую правдоподобную на мой взгляд версию. – Они же должны видеть, как он на ней сядет, – неуверенно объясняю я, уже переворачивая страницу, где та же девушка стоит перед фотографом уже вполоборота, демонстрируя идеальную налитую попку, а вдоль её гладкой спины струятся аккуратно уложенные локоны.

– Ладно, что там дальше? – в нетерпении вырывает Карима из моих рук папку. – Кем она стала, что там про её суперспособности? – но мы видим лишь бесконечные таблицы по годам и датам с какими-то цифрами и ничего не значащими для нас подписями.

– Может быть, они здесь как-то зашифрованы? – неуверенно предлагаю я очередную версию. – Думаешь, про такие вещи стали бы писать вот так открыто? А вдруг папку кто-то выкрадет? Вот они и засекретили данные.

– А что здесь? – выдёргивает уже новую папку и бухает передо мной на стол подруга, и мы читаем новое имя – «Ясмин Бадир».

Сейчас с титульной страницы на нас смотрит яркое личико с оливковой блестящей кожей, чёрными, как кротовья шкурка, волосами и ярко-зелёными глазами, словно хрусталики в них заменили настоящими изумрудами.

«Гульназ Сафикова. 1989 г. рожд., г. Казань» – читаем мы надпись под портретом, и вот уже на следующей странице вводные данные:

И мой мозг уже находит логические связи.

– На второй странице всегда пишут рост, вес, и день, когда девочка поступила в пансион. И это опять ноябрь, – тычу я кончиком пальца в ярко отпечатанные на принтере буквы. – И этой девочке, как и прошлой, десять лет, как и нам, когда она очутилась здесь, – во мне просыпается азарт юного детектива.

– Сейчас две тысячи седьмой, значит этой Ясмине должно быть восемнадцать, – подхватывает Карима. Давай посмотрим дальше! – чуть ли не вырывает она у меня из рук папку, и вот мы снова видим, как хорошеет и взрослеет маленькая Гульназ буквально у нас на глазах.

Пока не натыкаемся на фото две тысячи третьего года, где она вдруг резко раздалась в боках. Словно это один и тот же человек, но с абсолютно разными телами.

– Разве это она? – растерянно смотрит на фото Карима, когда мы листаем дальше, и видим, как в пятнадцать лет просто пухленькая до этого девочка внезапно становится уже безобразно толстой, и только тонкое прелестное лицо смотрит в камеру, пока грузное огромное тело растекается по кадру отвратительными рыхлыми складками.

– Но что с ней стало? – листаю я дальше, и вижу, как безобразно меняется когда-то такая красивая гармоничная фигура. – Может быть, это какая-то болезнь? Или она мутант? – перебираю я разные версии в своей ещё детской головке. – Разве можно так сильно разжиреть ни с того ни с сего? – смотрю я на Кариму, как будто она сейчас мне скажет правду.

– Я поняла, – расширяются в ужасе глаза подруги. – Это же та самая взрослая девушка-жируха за соседним столом в столовой! Ты разве не помнишь её?! Это она! – вцепляется она в мою руку своей тонкой куриной лапкой.