Азовская сага

Пролог. Память и дым

Осень 1642 года. Берег Дона.

Первый осенний холод щипал за щеки, а ветер с реки гудел протяжную, почти забытую казачью песню. Старый казак Прохор, его лицо изрезали морщины, словно карту былых походов, сидел на обрывистом берегу и неотрывно смотрел на ту сторону. Его кулаки сами собой сжимались, а в глазах стояла суровая, каменная тоска.

Там, за широкой лентой Дона, полыхал их Азов. Их гордость. Их боль. Столбы чёрного, удушливого дыма поднимались к небу, как погребальный костёр целой эпохи. Это они сами подожгли свой дом, чтобы он не достался врагу.

Внезапный топот разорвал тишину. К нему подбежал, запыхавшись, внук Макар. Его глаза, синие, как осеннее небо, были полны ужаса и любопытства.

–Деда! – выдохнул мальчик, хватая старика за рукав грубой домотканой свитки. – Это правда? Правда, что ты там… что ты там воевал? Прямо в той крепости?

Прохор медленно повернул голову. Суровые складки у рта дрогнули, сложившись в подобие улыбки. Он положил тяжелую, иссеченную шрамами руку на голову внука.

–Правда, Макарка. Но не я один. Мы были, как три брата… Просто три парубка, что по весне пускали кораблики по этой самой реке. Только судьба приготовила нам корабли посерьёзнее.

Его взгляд снова утонул в дыму, и сквозь пелену лет ему ясно увиделись они – молодые, бесшабашные, с горящими глазами.

– Меня звали Прохор. Я всегда всё обдумывал, был, как старый дуб – кряжистый и упрямый. А со мной – Степан. Отчаянный, как сокол в пике. Ему лишь дай волю, он готов был один на турецкий флот пойти! И Андрий… – голос старика дрогнул. – Андрий был наш ум. Без него мы бы и подкоп под те стены не сделали. Он с пушками на «ты» был, будто с добрыми конями.

Ветер донёс едкий запах горящего дерева и чего-то ещё, горького и чужого. Запах войны. Прохор сморщился – эти воспоминания были острее любой сабли.

– Мы думали, приключение ждёт. Слава. Добыча. Взяли крепость – и краше некуда! – он горько хмыкнул. – Ан нет, мальчик. Это было только начало. Начало великой и страшной пятилетней драмы. Нашей драмы.

Макар, завороженный, притих, боясь пропустить слово.

–И… что же было потом? – прошептал он.

– Потом? – Прохор тяжело вздохнул, и его плечи, некогда могучие, сгорбились под грузом памяти. – Потом была настоящая война. Не та, что в сказках сказывают. Нас предавали, мы попадали в плен, мы теряли самых верных друзей… но и находили самую крепкую дружбу. И любовь. Мы голодали так, что сводило живот, мёрзли так, что кости стыли. Но мы не сдались. Простые казаки против целой султанской орды. И мы выстояли.

Он обнял внука, прижал к своей старой, ещё крепкой груди.

–Запомни, Макар: самое главное – не каменные стены. Самое главное – это стена из людских спин, что сомкнутся за твоей спиной в трудную минуту. И что даже в горьком отступлении можно найти свою, особую победу.

– А вы… вы победили? – в голосе мальчика слышалась надежда.

Прохор долго смотрел на зарево, в котором угасала история его молодости. Потом его взгляд встретился с взглядом внука.

–Мы остались людьми. Мы сохранили свою казачью честь. И мы доказали всему миру, что сила духа может сокрушить любую, самую страшную силу. Скажи, разве это не величайшая победа?

И пока последние языки пламени пожирали их Азов, а дым смешивался с низкими осенними облаками, старый казак начал свою повесть. Историю, которую Дон будет помнить вечно.

ГЛАВА 1. ТРОЕ НА БЕРЕГУ ДОНА

«Казак стоит на трёх клинках: на силе руки, на остроте ума и на верности сердца. Сломай один – и вся защита рухнет».

Из поучений старых казаков

Жаркое донское солнце висело в зените, превращая воду в ослепительное, колючее зеркало. Воздух над степью дрожал, плавился, и только здесь, у крутого яра, под легким шепотом камыша, можно было укрыться от зноя. Казалось, сама природа замерла в полуденной дремоте.

Щёлк. Ш-ш-ш-х.

Тишину разрезал чёткий,сухой звук, похожий на удар хлыста. Тростник на том берегу вздрогнул, и его макушка плавно, почти торжественно, склонилась к воде.

– В самое яблочко, – без тени хвастовства произнёс Прохор, опуская самодельный лук.

Он был старше других, ему шёл двадцать пятый год, и во всей его осанке – в прямой, как древко знамени, спине, в неторопливых, выверенных движениях, в спокойном, всевидящем взгляде – чувствовалась не молодая удаль, а уверенная сила старшего в стае. Мальчишки-приписные, столпившиеся вокруг, смотрели на него, затаив дыхание.

– Секрет не в том, чтобы натянуть тетиву до ушей, – голос его был ровным и глуховатым, как стук копыта о твердь. – А в том, чтобы дышать в такт с рекой. Рука должна стать не частью тела, а продолжением твоей воли. Замер… прицелился… отпустил. Без суеты. На войне живёт дольше всех не самый сильный, а самый спокойный.

Тем временем на песчаной отмели, устроив импровизированный майдан, бушевали свои страсти. Кучка казаков, вспотевших и возбуждённых, плотным кольцом окружила двух борцов. В центре, красный от натуги, пыхтел, как кузнечные мехи, здоровяк Гаврила. А против него, словно тень, порхала гибкая фигура Степана. Его глаза горели весёлым, почти безумным азартом. Гаврила рванулся вперёд, но Степан не принял удар, а увернулся с такой кошачьей грацией, что казалось, его и не касалась земля. Легкая подножка – и могучий детина с оглушительным грохотом шлёпнулся на песок, подняв облако пыли.

– Бой, братец, не в мышцах, а в башке! – звонко рассмеялся Степан, легко вскакивая и протягивая побеждённому руку. – Ты – что стена, Гаврила. А стены, знаешь, ломают. Надо быть рекой – обтекать, точить и всегда находить дорогу!

Он был самой жизнью, кипящей через край. Его рубаха была нараспашку, обнажая загорелую грудь, в густых волосах золотился песок, а на лице играла та самая улыбка, перед которой не могли устоять ни враги, ни подруги. Он жил, чтобы гореть, и сражаться, и смеяться громче всех.

Немного поодаль, в бархатной тени раскидистой вербы, притулился Андрий. Колени его были завалены странными железками, болтиками и пружинками. Он что-то мурлыкал себе под нос, с упрямым видом хирурга ковыряя загадочный механизм тонким шилом.

– И долго ты будешь с этим хламом возиться? – оглушил тишину голос Степана, подошедшего и отряхивающегося, как мокрая собака. – Выброси эту рухлядь! Лучше бы поучился, как по супостатской морде бить, а не по бездушному железу.

Андрий даже бровью не повёл.

–Этот «хлам», Степан, – душа у пищали. Если она не бьётся, то и самая лихая рука – что пустой колчан. – Щёлк! Раздался сухой, удовлетворяющий звук, и лицо Андрия озарила редкая улыбка открытия. – А знание, брат, – это тоже оружие. Иной раз пострашнее острой сабли.

Степан только фыркнул и махнул рукой.

Вечер ступил на землю неслышно, зажигая на глади Дона алые и золотые отблески. Ребята развели на берегу небольшой, почти ритуальный костёр. Острая, пахнущая ветром и свободой вобла жарилась на прутьях, распространяя дразнящий, родной аромат. Было тепло, спокойно и по-настоящему по-домашнему.

– О чём, братцы, думу думаете? – нарушил молчание Прохор, обводя друзей своим спокойным, тяжёлым взглядом. – Вот пройдёт жизнь, как эта река. Что о нас внуки вспомнят?

Степан встрепенулся первым, словно его и ждали.

–Слава! – выпалил он, и его глаза, отражая пламя, вспыхнули, как два уголька. – Чтобы имя моё гремело от самого Царьграда до московских пределов! Чтобы турки, заслышав его, крестились, а татары сворачивали с пути! Чтобы в песнях пели о моих подвигах! Вот что важно!

Прохор медленно покачал головой, и в уголках его глаз заиграли лучики морщинок.

–Слава, Степан, – что дым от нашего костра. Сегодня есть, а завтра ветром развеет. А земля, на которой стоишь, река, что поит твой дом, товарищи, что за спиной, – вот это вечно. Важнее любой славы – долг. Долг перед этой землёй, перед Войском, перед памятью отцов и дедов. Стоять на своём месте крепко и знать, что ты – малая часть чего-то великого.

Спор этот был старым, как сам Дон, и каждый из них вёл его с самим собой.

–Ну, а ты, Андрий? – перевёл стрелки Прохор. – Тебе что в сердце запало?

Андрий подбросил в костёр сухую ветку, наблюдая, как язычки пламени жадно лижут кору.

–Мне важно знать, – тихо, но очень чётко сказал он. – Знать, как устроена турецкая пушка, чтобы её обмануть. Знать, откуда дует ветер, чтобы подойти к врагу незримо. Знать, что говорят враги, чтобы предугадать их удар. Ваше оружие – сабля и кулак. А моё – вот здесь. – Он ткнул себя пальцем в висок. – Без знаний мы будем вечно биться лбом о каменную стену. А со знаниями… мы найдём, куда заложить порох, чтобы она рухнула.

– Эх, вы, черви книжные! – Степан развёл руками с комическим отчаянием. – Всё куда проще! Есть враг – есть сабля. Есть друзья – есть плечо. Вот и вся наука! Жить нужно так, чтобы сердце пело!

– А кто скажет, где враг, а где друг? – мягко, но весомо встрял Прохор. – Вот придёт к тебе чужеземец с речами сладкими, а за спиной нож точит. Сила твоя тебе не подскажет. А знание – может. Вы оба правы. Но по-отдельности ваша правда – как одна половинка сабли. А вместе… Вместе вы – клинок и рукоять. Без одного другое бесполезно.

Он помолчал, глядя на тёмную, бесконечно манящую воду.

–Настоящая наша сила, братцы, в том, чтобы понимать: мы – разные. И в этой разности – наша мощь. Как в стене: есть камни покрупнее, есть поменьше, а скрепляет их крепкий раствор. Так и мы.

Над Доном, пронзив синеву ночи, всплыла первая, яркая звезда. Костер догорал, рассыпая рубиновые искры. Трое друзей, таких разных – спокойный стержень, огненная стихия и пытливый ум, – сидели плечом к плечу, слушая, как где-то в камышах неустанно трещат кузнечики и как шумит, убаюкивая, великая, вольная река. Они ещё не знали, что очень скоро их дружбе, их принципам и самой их жизни предстоит страшное испытание на прочность. Но в этот вечер они были просто тремя казаками на берегу своей реки, тремя частями одного целого, спорящими о вечном под присмотром старых звёзд.

ГЛАВА 2. КАЗАЧИЙ КРУГ

«На Круге нет ни старших, ни младших – есть только одна на всех правда. И пока круг не разомкнётся, решение это – закон для всех».

Из казачьих заповедей

На следующее утро о привычной степной лени не могло быть и речи. Едва первые острые лучи солнца тронули золотом маковки станичной церкви, как по всем улочкам и переулкам прокатился набат. Не тревожный, переполоший, а мерный, торжественный и соборный – как зов крови. Звали на Войсковой Круг.

– Дело пахнет порохом, – тихо заметил Прохор, тщательно поправляя поверх белой рубахи свой лучший, синий бешмет. На Круг шли, как на страшный суд, – с открытым лицом и чистой совестью.

Площадь перед майданным столбом, на котором когда-то вешали изменников, быстро гудела, как растревоженный улей. Сходились все: станичники в засаленных папахах, хуторяне с загорелыми дочерна лицами, суровые рыбаки с низовьев, от которых пахло ветром и рыбой. Все они вставали плечом к плечу, смыкая живое, дышащее кольцо. Здесь стирались все чины и заслуги. Оставались только воля и одно на всех дело.

В центре, на расстеленной багряной кошме, лежали старые войсковые клейноды – посечённые ветрами и пулями знамёна, под которыми их деды ходили на Крым и Кафу, и тяжелая, резная насека, символ атаманской власти. Рядом, подбоченясь, стоял сам атаман Михайло Татаринов. Лицо его, обветренное и темное, как дубовая кора, было неподвижно и сурово.

Степан, ловко протиснувшись с друзьями в первый ряд, пылал от нетерпения.

–Чую, братцы, пахнет большой битвой и славной добычей! – прошептал он, и его пальцы сами собой сжимались в кулаки, будто уже держали рукоять сабли.

– Тише, огонь, – одёрнул его Прохор, не отрывая взгляда от атамана. – На Кругу слушают. Здесь не о добыче думать надо, а о правде, что дороже золота.

Атаман поднял руку, и тысячеголовая толпа замерла в одно мгновение. Казалось, замолчал и ветер, и река, затаив дыхание.

–Казаки! Братья-станичники! – голос Татаринова был негромок, но низок и гулок, как гул земли перед грозой. Каждое слово било точно в цель. – Пришла пора решить судьбу нашу вольную. Сидит в низовьях Дона, словно паук в центре паутины, камень преткновения – Азов-город. Турецкая крепость, что, как змея подколодная, жало своё ядовитое на нас точит!

Он медленно обвёл круг тяжёлым, испытующим взглядом, встречаясь глазами с десятками других.

–Перекрыли они нам, как горло сдавят, путь в море синее, цепи свои железные поперёк Дона положили! Ходят их галеры у наших берегов, будто хозяева в нашем доме. А из-за стен тех каменных выходят татарские орды – жечь наши хутора, угонять в рабство наших жён, детей и сестёр! Долго ли будем терпеть?!

Тишина на площади стала звенящей, напряжённой, как тетива перед выстрелом. Каждый в этой толпе вспомнил личную боль: спалённый дом, угнанных родных, товарищей, сложивших головы в степи.

– Не для славы пустой и не для злата чёрного зову я вас! – продолжил атаман, и его голос зазвенел сталью. – А для того, чтобы вышибить эту вражескую занозу из тела земли нашей донской! Чтобы показать султану в его золочёном серале, что воля казачья сильнее каменных стен его! Чтобы свободным был Дон-батюшка от истока до устья!

Слова атамана падали, как искры в сухую степную траву. Кто-то на задних рядах не выдержал и рявкнул: «Лю-бо-о!». Другой подхватил. И вот уже вся площадь гудела, сотрясалась от единого крика. Глаза казаков горели не просто решимостью – в них плясали огоньки давней мести и жажды справедливости. Поднялся лес рук – поход был решён единогласно. Сомнений не было.

Андрий, наблюдая за этой бурей страстей, тихо сказал друзьям, больше себе:

–Смотри… Слово, вовремя и к месту сказанное, куда сильнее зарядного ядра. Он не приказывает. Он – будит наши души. Вот где корень настоящей силы.

В этот миг атаман снова поднял руку, и шум стих, как по волшебству.

–Помните, братья! – прогремел он. – На Круге мы все равны, от седого деда до желторотого хлопца. И решение это – наша общая воля и крест! С Дона выдачи нет! Кто решил – тот и отвечает. Кто пошёл – тот идёт до конца!

Эти слова прозвучали не как угроза, а как суровая отцовская правда. Как клятва, которую давали не на словах, а кровью.

Выходя с площади, увлечённые всеобщим порывом, друзья присели на завалинку у старой, почерневшей мельницы. Восторг и трепет ещё гудели в их крови, как вино.

– Ну что, Андрий, учёный муж, – обернулся к нему Степан, сияя, – скоро твои выкладки пригодятся. Будешь нам турецкие пушки, как овец, пересчитывать!

–Буду, – кивнул Андрий, но в его задумчивых, глубоких глазах читалась не только радость, но и тяжёлая, как жернов, тревога. – Только бы не пришлось потом считать наши потери…

Прохор молча положил свои широкие, мозолистые ладони им на плечи, собрав их в один нерушимый узел.

–Слышали, что атаман сказал? «Кто пошёл – тот идёт до конца». Это и про нас с вами. Мы – разные. Ты, Степан, – наш меч, наш гром и молния. Ты, Андрий, – наши глаза, уши и щит. А я… – он на секунду запнулся, – я буду стараться быть нашей совестью и крепкой спиной. Но в бою мы – одно целое. Одно дыхание, один удар. Клянёмся в этом?

Он протянул вперёд свою сильную, твёрдую, как камень, руку. Степан, не задумываясь ни на миг, с размаху шлёпнул своей сверху, горячей и стремительной. Андрий, после секундного раздумья, положил свою, более тонкую, длиннопалую, но такую же цепкую и верную.

– Клянёмся! – прозвучало в один голос, и в этом слове было больше силы, чем во всех клятвах мира.

И в этот миг они перестали быть просто тремя друзьями. Они стали маленькой, но прочной частицей большой казачьей воли, что решила бросить вызов самой могущественной империи того мира. Они ещё не знали, какую страшную цену придётся заплатить за эту клятву. Но Дон, что тек рядом, вечный и невозмутимый, – знал. И молча нес их общую судьбу навстречу далёким, грозным и неприступным стенам Азова.

ГЛАВА 3. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

«Иногда одно подслушанное слово стоит целой турецкой пушки. Истинная сила – в умении слыть простаком, но понимать речи мудрёные»

Казачья наука.

Через несколько дней после Войскового Круга, когда станица ещё гудела, как разворошённый муравейник, троим друзьям выпала почётная, но тревожная служба – войти в сторожевой отряд в Монастырском городке. Они стояли на самой острой игле рубежа, и через эту заставу проходили все пути-дороги – и своих казаков, и чужих, незваных гостей.

– Стоять да пыль на дороге считать – вот тебе и вся казачья доля, – ворчал Степан, с ожесточением водя о булыжник лезвием своей сабли. Свист стали был резким и нервным. – Лучше бы уже к Азову двигаться, а не сторожить этих заезжих торгашей!

– Всякая служба, что Родине верой и правдой служит, – почётна, – невозмутимо, как утёс, ответил Прохор, не отрывая пристального взгляда от пыльной ленты дороги. – И запомни, брат: не всегда враг идёт с открытым забралом и криком «алла!». Порой он подъезжает к воротам под бархатным стягом, с речами сладкими, как мёд.

Их спор разрешил раскатистый топот и клубящееся облако пыли на горизонте. К заставе, не спеша, с подчёркнутой важностью приближался богатый, пёстрый поезд. Впереди на вороном, горячем аргамаке восседал важный грек в шитом золотом кафтане – турецкий посол Фома Кантакузен. Лицо его было надменным и гладким, как отполированный камень. За ним тянулась вереница повозок, гружённых резными сундуками и туго увязанными тюками.

– Вот он, наш «друг», – мрачно проворчал Прохор, сузив глаза. – В Москву к государю смирение изображать едет, а сам, поди, из самых покоев султана Царьграда.

Атаман отдал короткий, как выстрел, приказ: «По казачьему обычаю, для душевной беседы, задержать!» Посла с подчёркнутым почётом разместили в лучшей избе станицы, а его многочисленную свиту и обозы – под надёжным, неусыпным караулом, в котором оказались и наши друзья.

К вечеру Степана, привыкшего к действию, стала разъедать скука.

–Пойду-ка, посмотрю, чем эти турки свои сундуки, словно брюхо, набили! – решил он и, сделав вид, что проверяет конскую упряжь, стал неспешно похаживать возле повозок, зорко вглядываясь в каждую щель.

Андрий, которому станичный писарь поручил составить опись грузов, с профессиональным интересом изучал ящики.

–Смотри-ка, Прохор, – тихо, склонившись к другу, сказал он. – Ни тебе оружия, ни пороха. Одна парча, бумаги с вислыми печатями, да безделушки для московских бояр… Всё как у самого что ни на есть мирного посла. Слишком уж всё… правильно.

– Именно потому и попахивает волком, – так же тихо, густым шёпотом, отозвался Прохор. – Уж больно гладко, без сучка без задоринки. Помни, змея перед смертельным ударом тоже замирает, притворяясь веткой.

В это время Степан, проходя мимо приоткрытого окна той самой избы, где сидел посол, отчаянно замахал рукой, подзывая друзей.

–Идите сюда! Тихо! Слушайте!

Из окна доносился раздражённый, шипящий голос Кантакузена. Он говорил на греческом со своим тучным толмачом-переводчиком, уверенный, что никто из этих «диких степных псов» не разумеет его речи. Но Андрий, чей покойный дед водил караваны до самой Кафы и знал дюжину наречий, уловил знакомые, зловещие слова.

Лицо парня стало строгим и неподвижным, он ловил каждое слово, а глаза его расширялись от услышанного.

–«…Эти голодные псы осмелились замышлять поход на Азов… – переводил он прерывистым шёпотом, будто ему не хватало воздуха. – …Я уже отправил гонца с предупреждением паше… Пусть удвоят караулы и готовят пушки… А когда великий султан раздавит их, как презренных клопов, они будут ползать у моих ног и молить о пощаде…»

Степан аж посерел от ярости, жилы на шее налились кровью, и он инстинктивно потянулся за рукоятью сабли. Но Прохор, будто предчувствуя это, железной хваткой схватил его за запястье.

–Стой! Не поддавайся слепому гневу. Гнев – плохой советчик и худший воин. Теперь мы знаем их чёрные мысли. Это ценнее целого обоза с золотом.

Они отошли в сторону, в густую тень сарая, пахнущую сеном и дегтем.

–Значит, они знают, – выдохнул Андрий, всё ещё бледный, как полотно. – Осада не будет внезапной. Они ждут нас за высокими стенами. Это будет не стремительный налёт, а бой с подготовленной, вооружённой до зубов крепостью.

Степан с силой плюнул и выругался так, что даже Прохор нахмурился.

–Так давайте же этого ядовитого гада… – он сделал резкий, выразительный жест ребром ладони по горлу.

– Нет, – твёрдо, не допуская возражений, сказал Прохор. – Он посол. Рука, поднятая на посла, даже самого подлого, – рука без чести. Мы не воры и не душегубы. Мы его задержали – и этого достаточно. Пусть его змеиные слова останутся при нём. А мы… мы теперь знаем правду. И это наше главное оружие.

Впервые за все дни подготовки, всеобщего подъёма и бравурных песен на друзей навалилась тяжёлая, свинцовая тишина. Романтичный флёр предстоящего похода развеялся, как дым, сменившись холодной и суровой реальностью. Они стояли у начала долгой и страшной дороги, и первый же шаг на ней показал, что враг не глуп, силён и к бою готов куда лучше, чем они предполагали.

– Ты прав был, Прохор, – тихо, словно боясь спугнуть тяжёлые думы, произнёс Андрий, глядя на освещённые окна посольской избы. – Враг действительно пришёл под видом друга. И самое опасное в нём – не сабля в ножнах, а те слова, что он прячет в своём сердце, прикрываясь улыбкой.

Прохор молча кивнул, его взгляд утонул в тёмном, беззвёздном и полном тревожных намёков небе. Он думал о том, что настоящая битва начинается не со свиста первых пуль, а с этого самого понимания, с кем ты на самом деле имеешь дело. И эту первую, невидимую битву, только что проиграл турецкий посол. Казаки отныне знали его настоящую, подлую цену.

ГЛАВА 4. ПОД СТЕНАМИ АЗОВА

«Спешка нужна при ловле блох, да при бегстве с поля боя. А при осаде вражеской крепости нужны терпение да смекалка».

Казачья поговорка

Когда последние струги казачьей флотилии выскользнули из узкой протоки и перед ними разверзлась широкая гладь Дона у самого его устья, на всех напала гробовая тишина. Даже самые бывалые, видавшие и Крым, и Кафу воины замерли, поражённые.

Азов вырастал из плоской прибрежной земли как чудовищный каменный сон, как насмешка природы. Неприступная скала, возведённая руками человека. Багрово-серые стены вздымались в небо, казалось, выше самых высоких тополей. По их гребню, словно железные шипы на хребте дракона, стояли десятки пушек, и их круглые жерла смотрели на реку слепыми, угрожающими глазами. Над зубчатыми башнями трепетали алые, с золотым полумесяцем, турецкие флаги – дерзкий вызов, брошенный в самое лицо пришельцам.

– Мать Пресвятая Богородица… – не молитву, а стон вырвался у Степана. Он впился взглядом в циклопическую кладку, и впервые в его глазах, всегда горевших азартом, мелькнуло что-то похожее на сомнение. – Такую твердыню… её и зубами не ухватишь.

– Не твердыню, а стену, – поправил его Прохор, и его голос, низкий и ровный, нарушил гнетущее молчание. Его зоркий, наметанный в степи взгляд уже скользил по бастионам, ища изъян. – И ломают стену не грудью, а головой. Видишь ту башню, что к реке клонится? Подмыта основа. А здесь, под самым устьем, грунт – как масло. Для подкопа – сама судьба.

Высадившись на низкий, топкий берег, казаки начали срочно устраивать лагерь – копали, как кроты, землянки, ставили походные шатры из конских попон, разводили первые, осторожные костры, дым от которых тут же уносило в сторону степи. Но Степану, чья кровь кипела от долгого ожидания, не сиделось на месте. Едва заняв позиции, он собрал вокруг себя кучку таких же отчаянных сорвиголов.

– Что, будем тут сидеть, как сурки, носы в землю прятать?! – горячил он их, скача на своём горячем коне вдоль ещё не остывшего лагеря. – Покажем этой турецкой нечисти, с кем имеют дело! Прощупаем их, одним глазком глянем!

Прохор, руководивший установкой первого частокола, бросился к нему, перегородив дорогу.

–Степан, опомнись, черт тебя дери! Без приказа, сломя голову – это не удаль, а мальчишеская глупость! Из тех бойниц тебя, как воробья на заборе, подстрелят!