Соседка

ГЛАВА 5. ТРИ «НЕТ» И ОДИН ВЛАЖНЫЙ ПЛАТОК

Эпиграф:

«На войне и на трёх бабах всегда найдётся четвертая, которая тебе откажет.»

(Армейская мудрость)

Выкладка после суток на посту – будто по горам прошагал с полной выкладкой. Каждый мускул ноет отдельно, в позвоночнике – будто цемент замешали. Голова пустая, только шум в ушах, знакомый, как дыхание. Бухать? Не тянет. Хочется одного – бабы. Теплой, мягкой, без этих ваших душевных терок. Простое, ясное дело. Идеал – Машка.

Набрал номер дежурки. Трубку сняли на третьем гудке.

–Маш? Освободилась? Товарищ начальник караула требует срочного доклада… в неформальной обстановке. – Голос хриплый, будто гравием протёртый.

Машка – она безотказная. Как штык-нож. Придёт, встанет раком на моём засаленном диванчике, а я буду методично, с наслаждением, трахать её сзади, смачно шлёпая по её знаменитому заду. И всё это под её байки: кто в цеху с кем перепихнулся, как Петрович опять технический спирт жрал. Приятное с полезным – и стресс снимает, и в курсе событий.

Вот только… фантазии она не любит. Рот – только по большим праздникам, да и то без огонька. А попытку сунуть ей в жопу… Фу-у-у! Чуть не остался без будущего потомства! Хотя… если хорошо напоить – сдастся. Для меня это как медаль «За отвагу». И безопасно с ней – предохраняется строго. Мне-то разрешает без презика – «тебе можно, козёл старый». А других своих «любовников» заставляет справку из кожно-венерологического принести! Может, любит? Своей солёной, охранницкой любовью?

Ответ Машки оглушил:

–Козёл! У меня кран прорвало! Весь пол залило! Не до тебя! – Голос резкий, но без злости. Знакомая отмазка. Месячные. В эти дни для неё секс – табу строже устава караульной службы.

Облом, – подумал я без огорчения. Машка – надёжный тыл, но не единственный. Есть ещё варианты.

Есть ещё Илея. Секретарша шефа. Ходячий идеал девяностых: пухлые губы, пышные сиськи, юбка, в которую только влезать, а не ходить. За звонкую монету (сумма растёт быстрее, чем доллар) согласна на полчасика в комнате отдыха. Заебенная соска! Её искусственные губки… Боже! Когда берёт в рот – это не минет, это высший пилотаж! Облегают так плотно, с таким вакуумом, будто промышленный пылесос! И чем больше «бабок» сунешь ей в чулок, тем театральнее она стонет. Притворяется, конечно. Но приятно!

Вагина у неё… Хм. Или давно не первой свежести, или просто особенность? Помню первый раз: засунул – и… ничего. Тишина. Ни упругости, ни тепла. Как в карман старой куртки. Даже усомнился: «А стоит ли вообще?» Зато задница – огонь! Узкая, упругая. И артистизм! Когда входит в роль, виляет этой попкой так, что забываешь про все «особенности». Особенно если под мухой.

Направляюсь к кабинету шефа. Место Илеи пустует. Кабинет закрыт. Ясно, – понимаю. – У шефа сегодня тоже «напряжённый день». А бухло он, как и я, не приемлет на работе. Значит, снимает стресс с Илей. Где-нибудь в «номере люкс» гостиницы «Уют». Облом номер два.

Остаётся Людочка. Из бухгалтерии. Женщина строгих правил и… изысканных ласк. Соглашается только по предварительному звонку. Да ещё требует, чтобы встреча была у неё дома, и только после душа. Чистоплюйка. Но! У неё есть изюминка. Её язычок и пальчики творят чудеса. То, от чего многие бабы морщатся, она делает с таким усердием, будто баланс сводит. А ещё она сама себя ласкает, пока «работает». Ляжешь на её выглаженные простыни – и ничего не делаешь. Полностью отдаёшься её искусству. Роскошь!

Тянусь к телефону… И рука замирает. Сука! – бью себя по лбу. – Совсем забыл! На последнем «сеансе» она говорила, что в отпуск уходит! На море! Загорать свою чистую жопу! Облом полный. Тройное «нет».

Вышел с завода. Вечерний воздух прохладен, пахнет пылью и выхлопами. Настроение – ниже плинтуса. В кармане – тот самый платок. Забытый на целый день. Сунул руку, нащупал свёрнутый квадратик. Достал. Развернул. Засохшее пятно напомнило о недавнем гаражном безумии. О её хищных глазах. О горячем рте.

И тут понеслось. Вспомнил, как она, чуть не подавившись, всё равно жадно глотала. Как её пальцы лихорадочно искали клитор под юбкой. Как она кончила, содрогаясь, и это довело меня до белого каления. Эта мысль – о её ничем не прикрытой, дикой страсти – ударила в голову, как стопка чистого спирта. Кровь бросилась вниз, застучала в висках.

Я стоял у проходной, сжимая в кулаке тряпицу, и понимал: все эти Машки, Илеи и Людочки – просто суррогат. Паёк в мирное время. А тут – настоящий, неразбавленный джин. Опасный, запретный, от которого кружит голову сильнее любого самогона.

Платок пахнет теперь не просто спермой. Он пахнет её влажностью, её азартом, её риском. Он пахнет ею. И этот запах сводил с ума.

Да пошло всё к чёрту, – резко развернулся я и побрёл к дому. – Хватит на суррогатах торчать. Пора за настоящим делом.

Тройной отказ оказался не концом, а началом. Началом новой охоты. И добыча уже была выбрана. Оставалось только дождаться сигнала. А пока… пока этот смятый платок в кармане жалобно напоминал: тихий омут по-соседству куда опаснее и слаще всех доступных радостей. И чертовски стоило того.

ГЛАВА 6. ЧАШКА ЧАЯ, РОЗЫ И ПРОРЫВ К «РОЗОЧКЕ»

Эпиграф:

«На войне три вещи никогда не бывают лишними:патроны, сухой паёк и запасная баба. Но если нет ни одной – действуй по обстановке.»

(Из инструкции выживальщика)

Ладно, чёрт с ними со всеми! – мысленно махнул я рукой на тройной облом. Живот сводило судорогой голода, напоминая, что герою тоже надо жрать. Направляюсь в заводскую столовую. Там – Верка. Моя последняя надежда и гастрономическая отдушина.

Верочка – это не женщина, это природное явление. Плотная, румяная, кровь с молоком, с грудью шестого размера – настоящая славянская богиня. Она не только накормит досыта борщом с пампушками и котлетой с пюре «как у бабушки», но и… приласкает. Без лишних церемоний. После смены, когда столовая пустеет, она уложить меня на потёртый диванчик в подсобке, сама сверху присядет на мой «стержень» – и давай скакать, как заправская казачка на лихом коне! Только постанывает время от времени, глухо так: «Ох… ой…» – когда головка достаёт аж до самой шейки матки. С Веркой всегда надёжно, сытно и без нервов. С ней-то уж точно должно повезти!

Вваливаюсь в столовую. Запах борща, тушёного мяса и хлеба. Но вместо привычного радушного: «О, Петрович! Садись, голубчик, сейчас накормлю!» – вижу жалкое зрелище. Верка сидит за кассой, уткнувшись лицом в трясущие руки, и её могучие плечи трясутся от рыданий. Слёзы катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки в слое пудры.

Блин… – мелькнуло в голове. Подхожу, пытаюсь обнять эти знакомые, тёплые, как свежий хлеб, плечи, приласкать, успокоить.

– Вер, солнышко, чего ревёшь? Кто тебя, королеву мою, обидел?

Она резко дёрнулась,отстранилась, как от чумного.

–Не трожь! Отстань! – выдохнула сквозь слёзы, даже не глядя на меня.

Чем это я её обидел? – закипело внутри. – Ведь в последний раз вроде классно трахались! Она тогда чуть мне хер не свёрнула у основания, сжимая ногами! Сама же говорила, что хочет попку разработать и попробовать со мной! А я в этом благородном деле всегда готов помочь товарищу!

Подсел рядом, терпеливо ждал, пока рыдания стихнут. Выяснилось. Дура влюбилась! Соблазнилась в какого-то горного козла, который продукты привозит раз в неделю. Орёл местного разлива, видимо. И этот джигит потребовал, чтобы она больше ни с кем не встречалась и хранила свою «честь и достоинство» только для него одного! А главное – успел-таки грёбаный альпинист её то самое место расковырять! И теперь Верка, видите ли, «испорчена» для всех, кроме своего «орла».

Ну всё, – холодно и чётко сформулировал я мысль. – Теперь этот орёл сам получит палку в зад. И по толще. И без смазки. От нашего цехового слесаря дяди Васи, который давно на Верку глаз положил, вот только он до сих пор и сам её не ест и других отгоняет. Но ей об этом, конечно, знать не гоже. Мою девку портить – себе дороже. Хотя… подойдя ближе, чтобы утереть ей слёзы платком (не тем!), я вдруг уловил от неё слабый, но отчётливый запах. Не Веркин, знакомый – борща, пота и чего-то женственного. А какой-то… вонючий. Козлиный. Чужой. Этот запах перечеркнул всё желание. Сука, даже трахать её расхотелось вконец. Ну погоди, джигит, – мысленно пообещал я. – Хер ты больше здесь появишься на своём раздолбанном «ЗИЛе». Наши ребята тебя «встретят».

Настроение испортилось окончательно и бесповоротно. Как после минномётного обстрела. Пойду я жрать, – решил мрачно. – Хватит приключений на сегодня. Бабы – сплошная головная боль. Верка, видя моё состояние, хоть и всхлипывала, но долг поварихи взял верх. Организовала мне сытное застолье: борщ наваристый, две котлеты с горой пюре, солёный огурчик, компот. Ела сама мало, смотрела в окно, тупея. Ладно, – подумал я, закусывая котлету хлебом. – Может, передумаю. В следующую смену трахну её. Назло козлу.

Передо мной поставили большую жестяную чашку с чаем. И тут… бац! Как удар под дых. Красивая, чуть распустившаяся роза обрамляла поверхность тёмного чая, плавая на ней. И запах… Одурманивающий, сладковато-пряный, давно знакомый до мурашек, но напрочь забытый. Запах роз. Настоящих, садовых.

В дымке поднимающего пара перед глазами поплыло видение… Цветочная беседка, целиком сотканная из плетущихся розовых кустов. Бутоны, капли росы, и этот густой, пьянящий аромат, заполняющий всё вокруг. А в беседке… обнажённая женщина. Белый садовый фонарь мягко освещал её белоснежные, почти фарфоровые телеса. Она мылась, не спеша, с наслаждением. Длинные волосы, влажные пряди на спине. Капельки воды в отблесках света играли на её коже волнующим, живым узором, стекая по изгибам талии, бёдер… Как же она была прекрасна! И этот запах… запах роз, смешанный с запахом её чистой кожи, влажной травы…

Это видение из далёкого детства. Беседка в саду у тёти Вали, которая меня воспитывала после того, как родителей не стало. Тётя Валя… Именно так, подглядывая украдкой за её вечерними омовениями в этой розовой беседке, я впервые познал гипнотическую красоту обнажённого женского тела. А когда началось мучительное половое созревание, именно эти воспоминания, эти капли воды на её коже, этот запах роз были топливом для моих первых робких, а потом и отчаянных дрочек под одеялом.

И тут… как током ударило!  В кладовке! Когда я уткнулся носом в упругую попку соседки, пытаясь помочь с вареньем… Она пахла точно так же! Этим же самым, уникальным, ни с чем не сравнимым запахом роз! Не духами. Не мылом. А именно так – свежими розами и чем-то неуловимо её.

Блин! – мысленный вопль разорвал тишину столовой. Вот кого я по-настоящему хочу! Вот кто сводит с ума! Вот кого требует всё моё существо – до дрожи в коленки, до боли в паху! Ещё никого так дико, так иррационально, так до потери пульса не хотел! Ни Машку с её задом, ни Илею с её вакуумным ртом, ни Людку с её язычком, ни даже Верку в её лучшие времена!

Нафиг! Нафиг все эти бабы! – решил я с ясностью, которая приходит в последний миг перед прыжком в бездну. Мне нужна сейчас только ОНА. Моя загадочная соседка. Моя белая хищница. Моя… розочка.

Чашка чая с плавающей розой осталась недопитой. Тарелка с пюре – полупустой. Я вскочил со стула так резко, что он с грохотом упал назад. Верка вздрогнула, уставилась на меня заплаканными глазами.

–Петрович? Ты чего?

Но я уже не слышал.Я мчался. К дому. К её дому. Адреналин пылал в жилах ярче самогона. Усталость, разочарование, злость – всё растворилось в одном всепоглощающем порыве.

По дороге мозг, разбуженный запахом роз, лихорадочно рисовал картины. Вот я врываюсь к ней. Она стоит посреди комнаты, в одном лишь лёгком халатике, и смотрит на меня не испуганно, а с тем самым вызовом в зелёных глазах. Я не говорю ни слова. Просто прижимаю её к стене, вдавливаюсь в её тело, вдыхаю этот пьянящий запах, смешанный с её собственным ароматом. Её губы сами прилипают к моим, её руки запутываются в моих волосах…

– Сейчас, – думал я, ускоряя шаг.

– Сейчас она будет дома. Сейчас я возьму её так, как не брал ни одну из этих заводских баб. Без договорённостей, без платочков, без этих дурацких игр. По-мужски. По-настоящему.

Я уже видел это перед собой: как она выгибается подо мной, как её белая кожа краснеет от моих прикосновений, как она шепчет моё имя… Это видение было таким ярким, таким реальным, что я почти чувствовал тепло её кожи.

Я почти бежал по пустынной улице, не замечая ничего вокруг. Весь мир сузился до одной точки – её дома. До одной женщины. До одной цели.

Сейчас… – только и крутилось в голове.

Я уже видел её дверь. Всё было решено.

ГЛАВА 7. ПЛАТОК В ТРЕХ ЧАСТЯХ И РОЗА В ПАРИЛКЕ

Эпиграф:

"Терпение— это когда ты уже зарядил автомат, но ещё не начал стрелять. А надежда – когда патроны кончились, но ты всё равно целишься в пустое небо."

(Из блокнота разведчика)

Домой вернулся, будто на иголках. Не терпение – лихорадка. Внутри всё клокотало, сжималось в тугой, болезненный комок. Бросился к окну – к щели в её мир. И обрубили. Там – мёртвая зона. Занавески – траурные флаги. Гараж – с оскалом амбарного замка, холодно блестящим в отсветах заката. Пусто. Где ты? – стонало внутри. – Хочу. До трясучки. До боли в скулах.

Подошёл к забору, вцепился в шершавые доски. Вглядывался в синеющие сумерки… и увидел. На верёвке, между казёнными трусами и рубахами, висели три части. Три лоскута от того самого платка. Узнал по вышивке. Их разрезали. На три ровные части. Висели рядком, как приговор, в котором я не мог разобраться.

Три дня? Три ночи? Три… чего? – мысли путались, соскальзывая в панику. Рядом – её майка-шифровка: «I'll be back at home». И – розовая кофта в дешёвых, кричащих сердечках. Ребус, брошенный через забор. Мой изжаренный мозг выдал примитивный код: «Вернусь. Сердце здесь. Жди три…» Но от этого не стало легче. Чувствовал – сойду с ума от этого ожидания.

Хватит, – прошипел я себе и пошёл смазать скрипучие петли калитки. Ритуал. Подготовка пути для будущих, тайных вылазок. Ржавый солидол пах унынием и надеждой.

Вернулся в дом. Сидел у окна, вросший в подоконник. Смотрел в чёрный квадрат её окна. И с ледяной, беспощадной ясностью осознал: сейчас, в эту секунду, для меня не существует ничего, кроме неё. Ничего. Найти другую? Легко. Взорвать себе мозги? Проще простого. Но первое вызывало тошноту, второе – казалось трусливым бегством. Неужели это оно? – вкрадчиво спросил внутренний голос. – Влюбился? Как пацан? В замужнюю соседку? О которой знаю только, что пахнет розами и сводит с ума? Такого не было даже в Афгане, хотя… голова стала разрываться от боли забвения. Там был страх, ярость, азарт. Здесь – наваждение. Я чувствовал себя солдатом, попавшим в засаду собственных нервов.

Телефонный звонок прозвенел, как выстрел. Санька.

–Петрович! Ты как, живой? – его голос был глотком простой, понятной жизни. – Выходи! Едем ко мне! Баня, шашлык, водка! И… гости! Две цыпочки из педа, ясные глазки, круглые попки! Разгрузишься, браток!

Разгрузиться… – эхом отозвалось во мне. Да. Надо. Иначе сгорю.

–Час. Жду, – бросил я и отключился.

Через час его «Москвич», гремучей колымагой, подкатил к калитке. Едем. На отшиб. Баня уже дышит густым, берёзовым духом. Шашлык дразнит ароматом. Пьём до парилки только квас – хреновый, ледяной, чтоб встряхнуться.

Появились и «гости». Две девчонки. Одна – пышная, румяная, с взглядом готовым на авантюру. Вторая – худая, в больших очках, которые она постоянно поправляла нервным жестом. Санька, без церемоний, объявил: «Пошли париться!» Пышка, смеясь, досталась ему. Моя – очкарик.

Началось. Пар, веники, прыжки в прохладу. Санька, не теряя времени, усадил свою «пташку» на колени и запустил руку ей между ног.

–Ой! – ахнула та, но не сопротивлялась.

–Ничё, согрею! – веселился Санька, ухмыляясь. – А у тебя, я смотрю, всё славно! Прямо вареник с вишней!

Она в ответ ухватила его ещё вялый«хозяйственный инвентарь» и принялась его теребить с таким наивным усердием, что у Саньки от удовольствия скривилось лицо.

А моя… Моя вошла в парилку не голая, а в синем, целлулоидном купальнике! Старомодном, нелепом. Она стояла, съёжившись, и вид у неё был такой потерянный и чужой, что у меня внутри всё оборвалось. Первым порывом было – сорвать эту дурацкую обёртку, пригнуть её к полку и жёстко, по-быстрому, войти в неё, чтобы стереть это недоумение, эту помеху. Я резко шагнул вперёд, рука сама потянулась к застёжке на её спине. И… я застыл.

Прямо там, на месте, куда я целился, на дешёвой ткани сияла маленькая, вышитая роза. Алый, идеальный бутон. Точь-в-точь как те, что цвели… в детстве. И запах. Сквозь хмельной дух бани и пар – тот самый, горьковато-сладкий, живой запах роз.

В глазах потемнело. Бред. Галлюцинация. Схожу с ума.

Я поднял взгляд на её лицо. Испуганное. Покрасневшее. Но в уголках губ – робкая, виноватая улыбка. А глаза за стёклами очков смотрели на меня прямо, без укора, с какой-то всепонимающей жалостью.

И всё внутри рухнуло. Вся злость, всё напряжение – сплыли. Осталась пустота и щемящая, незнакомая нежность. К этой дурочке. К её наивному сопротивлению. К её розочке, вставшей у меня на пути.

Я отвёл руку. Отступил на шаг.

–Ладно… – хрипло выдохнул я, отводя взгляд. – Не… Не надо. Я… Петрович. Илья.

Она смотрела на меня с удивлением,потом кивнула.

–Я… Вика, – прошептала она.

За стеной Санька что-то горланил, а его «вареник» сладострастно хихикала. А я сидел с Викой на скамье, пил квас и слушал, как она, запинаясь, рассказывает о детях в школе. И запах розы, настоящий или нет, витал в воздухе, уводя меня прочь от пропасти, на край которой я уже ступил.

Позже, когда мы вышли остывать, Санька, уже изрядно пьяный, обнял меня за плечи.

–Ну что, браток, размялся? – он хитро подмигнул. – Видал, какая у меня ягода? Готовься, сейчас и тебе достанется!

Я только покачал головой,глядя на Вику, которая робко куталась в полотенце.

–Не, Сань… Не сегодня.

–Да ты чего? – он искренне удивился. – Она тебе не по нраву? Так мы можем…

–Не в ней дело, – перебил я. – Просто… не хочу.

Санька посмотрел на меня с недоумением,потом хлопнул по плечу.

–Ладно, понимаю. Значит, серьёзно у тебя дело. – Он многозначительно кивнул. – Ну, тогда за серьёзные дела!

Мы выпили. А я думал о трёх лоскутах на верёвке и о том, что теперь мне есть ради чего ждать эти три дня. И эта мысль была одновременно страшной и сладкой, как тот самый запах роз в парилке.

ГЛАВА 8. КВАС, ВИНО И УРОКИ «ДРУЖЕСКОЙ» БЛИЗОСТИ

Эпиграф:

«Русская душа– это когда готов отдать последние деньги за чужую беду, но сначала надо напиться и рассказать похабный анекдот.»

Дальше пошло, как по накатанной колее похабного анекдота, в котором мы невольно стали персонажами. Наелись шашлыков до отвала, животы тугие, как барабаны. Запили всё это дело тем самым ядрёным квасом – от хрена лоб прошибало, слёзы наворачивались на глаза, зато в голове прояснялось до стерильной чистоты. А в этой чистоте тут же заводилась громкая, угарная муть. Пошли анекдоты, один другого сальнее. Санька, красный как рак, орал громче всех, вколачивая в атмосферу убогий, но такой знакомый и простой код мужской коммуникации – через трёхэтажный мат и примитивный юмор. Он травил тот самый анекдот про розу, и все дружно ржали, а я ловил себя на том, что смотрю на Вику и думаю о той, другой розе – алой и вышитой, что стала для меня знаком.

Пока я с Викой, отгородившись от этого гвалта тихим углом веранды, трепался языком, Санька уже успел дважды смотаться наверх со своей «пушинкой». Возвращался каждый раз сияющий, потный, с блаженной и немного одуревшей улыбкой на выдоте. А его спутница выходила следом – вся алая, с сине-багровыми засосами на груди и ляжках, похожими на клейма, но и на её лице читалось странное сочетание стыда и глупого, животного удовлетворения. Видимо, санькины «вареники» оправдали все вложенные в них надежды и усилия.

Мы же с моей «подопечной» нашли свой, странный и немой компромисс. Под моим спокойным, без давления, взглядом она сняла верхнюю часть того дурацкого целлулоидного купальника. Я, в знак солидарности и как бы стирая неравенство, натянул валявшиеся в предбаннике старые, выцветшие спортивные трусы. Сидели так – почти на равных. Она – сжавшись в комочек, с маленькими, острыми грудками, покрывавшимися мурашками от вечерней прохлады. Я – в трусах, скрывающих пока спокойного и равнодушного «дружка». Было… неловко. Но по-человечески. Не как покупатель и товар, а как два случайных попутчика, заброшенные в одну абсурдную ситуацию.

Выйдя облегчиться в густые, пахнущие мятой и полынью кусты за верандой, почувствовал, как сзади крадётся Санька. От него пахло перегаром от кваса, жирным дымом и здоровым, неприкрытым похотливым зверьём.

–Дружище… – прошептал он, понизив голос до конспиративного шепота и озираясь, будто передавал гостайну. – Выручи! Не завалялся ли… презик? А? Чёрт! Холостяцкий набор в машине забыл! А здесь… всего два было. Использовал. Телка-то – огонь, сочная, но парится – до утра ещё куча времени, а стояк… – он похлопал себя по вздувшейся ширинке с деловым видом, – …не пропал! Но без «бронежилета» – ни в какую! Панически боится залететь, права барышня.

Вот блин, – беззвучно выругался я. – Да не ношу я с собой эту дребедень! По моему старому, циничному и наплеватскому кредо: баба сама должна думать о последствиях, коли едет на шашлыки к незнакомым мужикам. Санька опечалился. Его «пушинка» и правда была чертовски привлекательной, а сам Санёк – ещё тот «стрелок». Две его бывшие жены уходили от него, уже нося под сердцем ребёнка. Мой совет был краток и циничен:

–Прояви фантазию, Санёк! Обрати внимание на другие… э-э-э… стратегические объекты на карте этой молодой и способной студенточки! Там и простор для манёвра, и залёт не грозит!

Вернулся к Вике. Она сидела, чуть поёживаясь, но уже не так скованно, в её позе читалась усталая расслабленность. Я достал припасённую на такой случай бутылку полусладкого вина – как раз для таких неопытных «девочек». Самому водку пить совсем не хотелось, трезвость была единственным якорем в этом болоте. Налили по стакану. Вика отпила маленький глоток, сморщила свой вздёрнутый носик, как от горького лекарства, потом снова глотнула – и по её лицу разлилась тёплая, смущённая улыбка. Вино делало своё дело – согревало, размягчало и потихоньку развязывало языки.

Вика не была красавицей. Высокая, сухопарая, с телом подростка-переростка – узкие плечи, почти плоская грудь, видные ключицы. Без макияжа, с мокрыми, тёмными прядями волос, прилипшими ко лбу и щекам, она и правда напоминала нескладного, испуганного пацана. Но приглядевшись, я начал видеть в ней некий потенциал. Чётко очерченные брови, большие, выразительные глаза, скрытые за стёклами, красивый разрез губ. Сквозь угловатость и незрелость проглядывали черты, которые лет через пять, с жизненным опытом и уверенностью, могли сделать из этой «гадкой утки» вполне себе привлекательную женщину. И мне, к собственному удивлению, чертовски не хотелось эту хрупкую, невинную скорлупу, эту едва наметившуюся будущую красоту, разбивать одной грубой, животной рукой.