Сашка уже успел остыть, но огонь вновь заполыхал.
– Вот где у человека самокритика? – гневно добавил он.
– У Витьки-то? – рассмеялся Завьялов, – откуда?
Сашка прикрыл глаза, выдохнул тяжело и сокрушенно покачал головой.
– Выходит ты еще и композитор? Хотя чего спрашиваю – немудрено с такой профессией.
Сашка смутился – ярая спесь в нем враз улетучилась.
– Нет, – кротко ответил он.
– Зачем согласился?
– Само вырвалось, а потом…
– Тогда считай продулся. Или ты вообще приходить не собирался? Смотри, Витька азартный: от спора не откажется. По всей Москве растрезвонит чтоб лишний раз покрасоваться как павлин. А не придешь – еще больше зазнается. Ты критикой своей беспардонной ему как на горло наступил или лучше сказать на руки: разом все пальцы крышкой рояля прихлопнул.
– А чего ж не прийти? Приду и не с пустыми руками… Надеюсь. Только боюсь публика мне заранее приговор смертельный вынесла.
– Чего ж так? От тебя зависит. Теоретических познаний у тебя гляжу в достатке, вот теперь и применяй на практике. Сможешь?
– Рискну – не на корову спорили.
– Верно! – весело подхватил Завьялов, – а это даже ничего…, – добавил он точно самому себе, – ничего…, – повторил и, выпив текилу, присоединился к танцующим.
Стычка в зале забылась; закружили танцы, пиво, водка…
Глава 7
Проснулся Сашка ближе к обеду и еле живой побрел на кухню. Некогда стойкий организм отвык от бурных возлияний – голова гудела, тело капризничало и рвалось обратно в постель. Ледяной чай из холодильника чуть взбодрил.
Последнее что помнилось как Генка под утро повел к выходу какую-то девчонку; как щека билась о мягкие сидения такси, подъезд, кровать… Всплыла перебранка с Лилеевым – Сашка сам себе улыбнулся оттого как ловко надругался над его нездоровым самохвальством.
С улицы потянуло прохладным предгрозовым сквозняком – Сашка распахнул окно пошире и вылез чуть ли не по пояс.
«Чего меня понесло, зачем согласился? Этому Шёнбергу доморощенному – маньяку серийному и «комплиментов» бы с головой хватило», – размышлял он пока ветерок приятно теребил лицо.
Заморосило, листва на деревьях нервно заколыхалась.
«Да наверно и не вспомнит никто…», – попытался себя успокоить, – «Генку что ли набрать? Чем там дело кончилось? Пускай у дружбанов своих узнает. Ох, голова, голова… Ну а если и сочиню кантилену свою незабвенную, дальше-то чего? Выступать же придется…».
Сверкнула молния, громыхнуло – завыла пронзительная фуга автомобильных сигнализаций. Через минуту обрушился ливень – прохожие побежали под козырьки подъездов.
Набрал Генке – по хриплому изнеможденному голосу было ясно что тот тоже страдал. Он лишь подтвердил слова Завьялова: Лилеев слыл заядлым спорщиком и скорее всего не отступится, учитывая, как обласкали его бесконечно оригинальную «эмансипацию диссонанса».
Генка отчего-то к дуэли отнесся с недоверием, почти с презрением. Он аккуратно советовал отказаться тягаться с Лилеевым; а для большей жути поведал душераздирающую, но маловероятную историю как тот проворачивал бизнес в девяностые и как притом страдали его конкуренты. Сашка намекнул что сражаться не собирался, а позвонил разузнать не дошло ли там случаем до кровопролития. К счастью, вечер кончился мирно, но не без напрочь забытого казуса: уже под утро Сашка уснул прямо за столиком. Охранники его разбудили и аккуратно вывели на улицу. Генка поймал ему такси и приказал довести прямо до подъезда, при том выяснить адрес у спящего на ходу Сашки оказалось не так просто.
Ливень не утихал – козырьки подъездов набились прохожими. Из-за угла показался какой-то смельчак-одиночка. Он неспеша вышагивал вдоль домов, уже насквозь мокрый, но не испугавшийся ни дождя, ни грома; завернул на детскую площадку, разделся по пояс и уселся на качели.
Сашка прикрыл окно, смахнул дождевую лужицу с подоконника, залпом выпил пол-литра воды и вернулся в кровать.
«Чего ж такого сочинить?» – размышлял он, глядя в потолок.
* * *
Сашка выдающейся смелостью не отличался, особенно когда дело доходило до обсуждения собственных композиторских способностей. Сочинять начал еще в старших классах, но долго не решался явить миру свои незрелые наброски. Первыми слушателями стали сверстники на дворовых посиделках с гитарами: он вперемешку с классическими пьесами играл что-нибудь свое и ждал реакции, не выдавая притом авторства. Отточенной техникой он хоть и заслужил звание непревзойденного виртуоза, но гитаристы попроще, пусть даже топорно исполняющие четырехаккордовые рок-хиты, всегда оттесняли его на второй план – так куда проще укрепить авторитет и привлечь заветное внимание девчонок. Сашка петь не любил и всегда тянулся к игре академической.
После школы ненадолго увлекся инди-роком. Наскреб на дешевую электрогитару – стал записываться. Для того обустроил простейшую домашнюю студию звукозаписи, лишенную каких-либо премудростей: гитара подключалась напрямую в карту компьютера – звук получался грубый, с лишними шумами, треском; но после обработки в программах-редакторах выходило более-менее сносно. Анонимно выкладывал инструменталки на страничке сообщества музыкантов-любителей, но особого признания не получил. Многие отмечали, что они интересны – где-то необычны и самобытны, но аранжировка и качество записи хромали. После нескольких совсем уж разгромных отзывов оставил попытки покорить сеть. Разбираться в премудростях звукозаписи не особо хотелось – больше увлекало сочинительство само по себе.
Вскоре вернулась страсть к классической музыке – электрогитару выменял на простенькое электропианино, после чего и появились первые сочинения для этого инструмента. От рождения музыки он получал подлинное наслаждение не сравнимое ни с чем иным. Мелодия могла прийти когда угодно, хоть посреди ночи. В такие минуты вскакивал с кровати, садился за пианино или брал гитару, наигрывал и черкал ноты на бумагу; часто импровизировал, почти не задумываясь над результатом, а когда улавливал что-нибудь стоящее, подхватывал и брал в оборот.
Несмотря на способности никогда не был доволен собой как композитором, и старался себя таковым не называть. Даже имея за плечами немало сочинений, так и не решил: может ли вообще этим заниматься? Достаточно ли талантлив? Как может он соперничать с тем же Шопеном, признанным гением уже в детстве? Как его средней руки наброски могут тягаться с произведениями, пережившими не одно поколение людей? И главное, легко ли жить лишенным подобных предрассудков: просто брать и творить без оглядки на чужое мнение?
В одной из хитроумных книг вычитал что музыка не рождается сама собой лишь по воле вдохновения, а храниться уже полностью готовая, где там – в черных недрах космического пространства; человек лишь посредник между землей и этой бездонной, звенящей мириадами звуков, чашей. Слушая те или иные произведения именитых классиков, и впрямь начинаешь верить в эту безумную теорию: настолько они безупречны, где каждая нота на своем месте точно по-иному и быть не могло, будто композитор всего лишь зачерпнул руку в эту бурлящую чашу и в одно мгновение достал из нее все готовое.
Впрочем, где-то на ее дне хватает музыки посредственной, но зачастую всеядный слушатель увлекается чем попало и порой ему легко вскружить голову даже самой простенькой мелодией.
Так или иначе Сашка не мог жить без музыки и не переставал искать главное произведение жизни; а дуэль вдруг показалась неплохой возможностью убедить себя в способности на что-нибудь по-настоящему достойное, тем более что в последние дни вдохновение несколько поистратилось и сочинял он мало.
* * *
Пасмурные выходные прошли в похмельных муках. В понедельник вернулось солнце, а вместе с ним легкость и бодрость. День прошел плодотворно: нетерпеливый клиент забрал гитару – срочность, как нередко бывало, оказалась напускной; вслед за ним объявились еще несколько заказчиков, обеспечив работой до конца недели.
Вечер Сашка посвятил сочинительству. По задумке новая пьеса должна стать чем-то неторопливым романтическим, к примеру ноктюрном – ненавязчивый аккомпанемент и яркая певучая мелодия: песня без слов.
До двух ночи импровизировал на пианино. Вновь открывшемуся вдохновению, казалось, нет предела, но всегда чего-то не хватало – чего-то цепляющего, пускай даже мимолетного сочетания нот, которое слушатель запомнит и потому не раз к нему возвратится. Подстегивал себя убеждением, что музыка, даже неплохая, как и пища со временем приедается, а удел подлинного творца создать то, что не надоест и за целую жизнь.
Не сочинив ничего подходящего, спокойно лег спать в полной уверенности что не сегодня так завтра что-нибудь да родится. Времени предостаточно, впереди почти целое лето – можно не торопиться.
Поездку на дачу снова пришлось подвинуть – сочинительство увлекло как никогда до этого. Дни полетели один не отличить от другого: до вечера трудился в мастерской, после спешил к пианино. Часами напролет играл или бродил по квартире, выдумывая в голове; но ничего стоящего не приходило – только изредка ноты переносились на бумагу. Пол Музыкальной комнаты со временем покрылся смятыми листками с забракованными черновиками.
Вскоре творческий фонтан поиссяк – Сашка обратился к старым черновикам, но и среди них не нашел ничего подходящего. Временами снова перелистовал их пока не отказался вовсе: Лилееву и публике «Завала» никак не распознать что сочинение старое, но раз договорились о новом то уж во всяком случае себя обманывать не хотелось.
К концу второй недели от былого вдохновения остались чахлые ошметки; порой, казалось, оно летало где-то рядом, но так и не коснувшись измученной головы, исчезало. Народилась небывалая нервозность, постоянно хотелось напиться как следует; останавливало лишь твердое правило: не прикасаться к инструменту под градусом. По ночам все больше мучила бессонница, а если снилась дуэль всякий раз ее проигрывал и просыпался едва ли не в холодном поту. Вернулась та непривычная необъяснимая злость как после визита усача в мастерскую; иной раз захотелось порвать в клочья все бесполезные черновики и для верности разбить что-нибудь о стену. А после недавней заметки в интернете и вовсе стало не по себе от мыслей насколько могла быть взрывоопасна та стычка в клубе. Журналист сетовал на то, что едва ли можно смириться с тем, что высокодуховное искусство способно породить насилие. В заметке освещался случай на заседании кружка любителей литературы: в разгар обсуждения новой книги случился такой кровавый мордобой что даже полицию вызывали. Сашка, как и любой благоразумный человек стремился к миролюбивому почитанию искусства, но даже в самом тихом человеке порой кроется потаенный рычажок, возмущающий в нем невиданную бурю. Остается только высвободить ту силу что за него потянет. К счастью, в подпитии Сашка как правило оставался веселым и редко выходил из себя что нельзя было сказать о Генке, и теперь еще странней казалось, с каким спокойствием отнесся он к неоднозначному творчеству Лилеева. В другое время они на двоих разнесли бы его в пух и прах; но вероятно Генка все же нашел в себе силы не превращать праздник в балаган что Сашке почти удалось.
* * *
Прошла еще одна бесполезная неделя. Сашка топтался на месте, все сочиненное казалось пустым, пресным. Кое-что более-менее сносное отложил на крайний случай —если ничего не выйдет воспользуется.
Субботний вечер теперь уже по обыкновению проводил над импровизациями к ноктюрну; вдруг показалось снова нащупал что-то занятное, как позвонили в дверь – не желая отвлекаться, затих. Друзья и родственники навещали редко и обычно отзванивались перед визитом; соседи подождут; клиенты обычно приходили сразу в мастерскую.
Вдруг сам себе поразился как долго не думал об Анастасии. «А если это она заглянуть решила – поболтать по-соседски?» Неуютно стало от мыслей что уже месяц ее не видел и не слышал заветного щелчка ее дверного замка. «Не случилось ли чего? А может лучше самому зайти?».
Позвонили еще раз, затем еще, на пятый не выдержал – подошел к двери. Глазок явил неприятное зрелище: у порога мялся Шумилов. Сашка хоть и пожалел, что на всякий случай оставил ему домашний адрес, но все же впустил. Проводил в Музыкальную комнату и предложил сразу садиться за пианино; сам устроился на диванчике напротив.
* * *