Охотничьи байки
Сергей Трофимович Алексеев

1 2 3 4 5 ... 7 >>
Охотничьи байки
Сергей Трофимович Алексеев

«Охотничьи байки переплетаются с житейскими, а те в свою очередь с некими таинственными, необъяснимыми случаями, произошедшими в тайге… Конечно же я мечтал стать охотником, хотя отец все время заставлял учиться и говорил при этом: „Ружье да весло хреновое ремесло“. А сам при этом всю жизнь прожил с ружьем, веслом и еще с гармошкой русского строя, которая и досталась мне в наследство. И еще досталась охотничья страсть, всякий раз будоражащая душу, как только весной услышу клик гусиных стай, и совсем уж затрепещет сердце, когда ранним утром в далеком, с едкой дымкой, березовом перелеске забормочут на деревьях тетерева…»

Алексеев Сергей Трофимович

Охотничьи байки

Предисловие

Памяти моего отца, охотника-промысловика, посвящается

Выражаю признательность и благодарность моим друзьям по жизни и спутникам на охотничьих тропах, предоставившим фотографии для этой книги и свои собственные впечатления об охоте: Владимиру Каплину, Илье Каплину, Олегу Линдблату, Сергею Синцову и его друзьям, Евгению Никитину.

    Сергей Трофимович Алексеев

Мы все – охотники. Эта незабвенная страсть досталась нам от предков и генетически закреплялась многими и многими поколениями. Уверяю вас, она проснется даже в убежденном вегетарианце или самом нетерпимом последователе движения «зеленых», если кто-то из них окажется в ситуации, когда нужно не жить, а выживать. Именно выживание когда-то сотворило из нас потенциальных охотников, промышляющих ловом дикого зверя. Еще два века назад любая охота называлась ловом, а охотник – ловцом. Помните пословицу – на ловца и зверь бежит? Поэтому ловким называли не шустрого и расторопного, а удачливого на охоте человека. А ловчий – уже профессия, это современный начальник охоты, состоящий на службе у государей и князей. И практически всегда с ловлей связано священное слово «добыча», в котором явно звучит еще одно – бык. То есть добычей охотника мог стать только самец, а не плодная матка, и в этом слышится глубинный, благородный смысл неписаного охотничьего закона.

Но самое, пожалуй, важное, что донесло до нас это страстное слово, происхождение названия целой группы народов – славяне. Еще недавно писали «словене», то есть живущие «с лова», тогда как землепашцы жили «с сохи». Полагаю, что и само слово «слово» произошло отсюда же и первоначально означало гимн добычливому ловцу. Не случайно ведь и доныне, если просят произнести речь, говорят: «Скажи свое слово».

И восходит это к глубочайшей древности – к периоду последнего, Валдайского оледенения, то есть примерно XXV–XXII векам до нашей эры. К эпохе, когда еще жили мамонты…

А вы говорите, откуда эта не подвластная воле, необъяснимая, охватывающая нетерпением и детским азартом страсть, заставляющая волноваться даже старцев…

Сказать свое слово об охоте я собирался всю жизнь, поскольку родился и вырос в маленькой сибирской деревушке на берегу таежной реки Четь. Только в нашем районе штатных охотников было сорок два человека! Разумеется, столько и промысловых участков. Каждый год они собирались на слеты, делились опытом и мечтали о том, чего не было в то время: о лодочных моторах, о трехлинейных винтовках, которые не давали осечки, о том, чем бы заменить лыжи, – снегоходов тогда еще не было, а потому сами делали аэросани, вместо двигателя используя тракторный пускач с березовым пропеллером.

Они вообще все были фантазеры, мечтатели и романтики, и разве что стихи писали единицы. Иногда в межсезонье брали с собой старших сыновей, съезжались в одно место где-нибудь на берегу реки, разводили костер, варили уху и разговаривали. А мы их слушали и наслушаться не могли.

Охотничьи истории переплетались с житейскими, а те в свою очередь с некими таинственными, необъяснимыми случаями, произошедшими в тайге на промысле. Например, один из сидящих у костра охотников в молодости заплутал в лесу и на восемнадцатый день, когда уже не мог идти и замерзал, поскольку давно кончились спички, был спасен некими странными, откуда-то появившимися людьми непривычного вида – седобородым старцем в дубленом тулупе и девушкой в горностаевой широкополой шубе. Склонились они к умирающему и сказали, мол, вставай, пойдем греться к нашему огню. А девушка руку подает. Охотник подумал, это смерть пришла, и помощи не принял, сам встал и пошел за ними. Люди привели его к большому костру, горящему на поляне, велели раздеться до пояса, и девушка стала втирать в него огонь, черпая его ладонями, словно воду. Охотнику сразу тепло стало, но он все думает, что это перед смертью, и потому страх его одолевает, ведь молодой еще, не женатый, не хочется умирать. А девушка грудь ему огнем растирает, глядит на него и только печально головой кивает. Охотник разогрелся, ожил и тут внимание обратил, что лесная эта незнакомка в горностаевой шубке на смерть вовсе и не похожа, напротив, так хороша, что сердце затрепетало, но старец говорит, дескать, довольно с него, пойдем своим путем, а он пусть идет своим. Девушке вроде бы уходить не хочется, должно, ей охотник тоже понравился, однако старик в тулупе застрожился, мол, оставь его, внучка, не годится он для нашего мира, ибо в трудную минуту о смерти думал, а не о жизни. Взял ее за руку и повел. На опушке остановился, начертал на снегу стрелу, говорит, в эту сторону пойдешь, и оба они скрылись в лесу. Охотник после этого словно от сна очнулся, огляделся – возле жаркого костра стоит, полуголый, и вокруг ни единого следа нет. Только стрела на снегу начертана. Охотник надел просохшую у огня одежду и отправился, куда старец путь указал, и в самом деле скоро вышел на ледянку, по которой колхозницы на быках лес возили. А его уж дома оплакали и похоронили давно, тут же стали расспрашивать, где был, чем питался, если вернулся розовощеким и совсем не утомленным. Охотнику же и ответить нечего – скажи правду, подумают, с ума сошел, пока блудил. Но у самого-то в голове засело, и стал он после этого место искать, поляну, где костер горел, потому что девушка в шубке так перед глазами и стоит, а на груди ее рука чувствуется, будто и доселе огонь втирает. И вот уже двадцать второй год ищет, потому бобылем остался – найти не может. Должно быть, и не найдет никогда, потому как разные пути у него и этих невиданных людей: они идут к жизни, а он – к смерти. Ведь и на самом деле так, поскольку едва человек родился, сразу же становится на эту дорогу. Эх, вот бы узнать другую!

Горит костер на майском берегу реки, мимо несется половодье, и огонь отражается на стремительно бегущей воде. Иногда с гулом валится подмытый высокий яр и все, рассказчики и слушатели, напряженно замирают и переглядываются, словно возвращаясь в реальный, земной мир. Но вот другая история – про «лесных дядей», что встречаются в тайге, и снова такой озноб по коже, что волосы на голове встают дыбом и наворачиваются невольные слезы, которые следует прятать, – будто это у тебя от того, что напахнуло дымом. А опомнишься и глянешь на мужиков у костра, и сразу видно, у них тоже дым выедает глаза.

Но уже как песня заводится другая история: жили когда-то по берегам Чети люди, которые называли себя детьми черной березы, поскольку сами черные на вид. Все они были охотниками, а жили в странных жилищах – копали огромные ямы, ставили столбы и покрывали сверху бревнами и дерном, оставляя только дымоход. Но пришли сюда люди белой березы, то есть белые, и тогда люди черные подрубили столбы в своих землянках и похоронили себя заживо, ибо кончился их век существования. И до сих пор в тайге встречаются провалы в земле, оставшиеся от их жилищ. Если покопать, то можно и косточки найти, утварь всякую, горшки-черепки…

А рассказ про то, как медведь бабу в Торбыково украл, да к себе в берлогу приволок, и всю зиму с ней прожил, и лишь весной отпустил, уже беременную? И вся деревня ждала и гадала, когда родит и на кого будет ее ребеночек похож – на зверя ли, на человека ли? По прошествии срока баба родила мальчика, и слава богу, похож оказался на киномеханика из Чердат.

Мужики смеются, а мы еще верим в сказки про медведей…

И до сих пор как музыка звучат их имена – дядя Коля Кулаковский, дядя Ваня Тужиков, дядя Гоша Таурин, по прозвищу Барма, дед Аредаков и мой отец, Трофим Семенович – все штатные охотники, вынужденные пойти на промысел во время войны тринадцатилетними пацанами.

Помню, у нас в избе висел плакат, на котором были нарисованы пушные звери и рядом – боевое оружие: водяная крыса – обойма патронов, белка – граната, колонок – автомат ППШ, соболь – станковый пулемет с длинным стволом.

Столько стоил каждый добытый зверек…

Первого зайца поймал в шесть лет. Первую лису в заячью петлю – в девять. Первое ружье отец купил мне в одиннадцать, поскольку закончил третий класс без троек. Это была «Белка» – комбинированное ружье 28-го калибра с мелкокалиберным верхним стволом, мечта всей жизни. Из него, случайно, с испугу, и добыл первого медведя в тринадцать, за что сразу же получил в школе прозвище – Медвежатник.

Конечно же я мечтал стать охотником, хотя отец все время заставлял учиться и говорил при этом: «Ружье да весло – хреновое ремесло». А сам при этом всю жизнь прожил с ружьем, веслом и еще с гармошкой русского строя, которая и досталась мне в наследство.

И еще досталась охотничья страсть, всякий раз будоражащая душу, как только весной услышу шварканье селезня, клик гусиных стай, и совсем уж затрепещет сердце, когда ранним утром в далеком, с седой дымкой, березовом перелеске забормочут на деревьях тетерева…

Охота – это когда ОХОТА

Про охоту и мамонтов

Помните, в школьных учебниках по истории Древнего мира были картинки: волосатые первобытные люди в шкурах загнали мамонта в ловчую яму и забивают его камнями? Подобное представление об охоте в далеком прошлом, мягко говоря, большая натяжка. Во времена, когда по земле бродили эти огромные и могучие животные, в изобилии существовали другие, более мелкие и легкие по добыче, травоядные. Например, ведущие стадный образ жизни туры, зубры, разные виды оленей, вепрей и прочих парнокопытных. Скорее всего, мамонт был первым прирученным диким зверем, причем табуированным, поскольку из-за своих размеров явно почитался как божество, и если использовался в хозяйстве древнего человека, то как тягловая сила. Пример тому Индия и индийцы, которые, как известно, ушли на свой полуостров в период оледенения и сразу же приручили слонов, а объектом охоты их сделали англичане, когда Индию обратили в колонию.

Охотники знают: мясо дикого крупного зверя (лося, медведя), очень жесткое, плохо печется на углях, и если варится, то долго и оттого становится безвкусным. Как известно, человек – существо всеядное, и история его развития говорит о том, что при благоприятных климате и условиях существования он больше употреблял растительную пищу, которой в нижней части четвертичного периода было предостаточно. Например, такой же всеядный медведь лишь ранней весной, от голода, когда нет ни ягод, ни посевов зерновых, ни горных рыбных рек, начинает охотиться на лосей (чаще новорожденных телят). Исключительно плотоядным медведь становится еще и от великой нужды, когда был поднят из берлоги среди зимы или согнан с места обитания таежным пожаром, оказавшись на чужой территории. В другое, благоприятное время его пища – овес, брусника, клюква, черемуха, рябина и прочие вегетарианские блюда.

Сытый человек в древности не занимался звероловством по определению, ибо тогда еще не существовало понятия охоты ради забавы и развлечения.

Такова психология всеядных.

На мамонтов люди начали охотиться в связи с похолоданием климата и в период последующего оледенения. Возможно, после того как началось одичание человека в связи с тяжелыми условиями жизни, ничто иное не могло подвигнуть его на нарушения табу. Доказательством тому служат не только употребление грубого мяса в пищу, но еще и использование мохнатых, толстых и теплых шкур в качестве постели, покрова шатров, бивней на каркас, черепов для строительства стен, а костей – вместо топлива для костров. То есть, когда люди охотились на мамонтов, в районах его обитания уже не существовало лесов и древесины. Если так, то и растительность была скудной, чтобы прокормить стада этих гигантских животных. Наверняка они были полуголодными, заморенными, как и люди, уходящие от надвигающегося ледника. И тогда избиение неспособных подняться на ноги мамонтов трудно назвать охотой. Скорее всего, племя дичающих наших прапредков добивало отставших от стада животных, останавливалось на некоторое время, пока было мясо, набиралось сил и брело дальше.

Такого павшего мамонтенка в 1974 году нашли в вечной мерзлоте на Таймыре. Весь полуостров и прилегающую территорию (Долгано-Ненецкий национальный округ) можно считать родиной мамонтов: выветрелые кости и бивни находили во многих речках, из позвонков получались легкие и прочные табуретки. Этот же был «свежемороженым» и только чуть подпорченным, наверное еще в ту эпоху, лежал под тонким слоем растепленного грунта. Ростом всего метра полтора и плоский, как камбала. Передать его ученым не удалось, поскольку было лето и достаточно тепло, поэтому с него содрали шерсть, вырубили коротенькие бивни и кусок почти черного по цвету мяса на несколько килограммов. Правда, еще вскрыли брюхо: желудок и кишечник были совершенно чистыми, то есть несчастный мамонтенок умер от голода. Мясо экспедиционные бичи долго варили в ведре, трижды меняя воду, и все равно вонь стояла на весь поселок. И все-таки долго не решались попробовать, опасались трупного яда, дали кусок собакам – есть не стали, может, от того, что жили при кухне. Однако потом кто-то из буровиков рискнул: вроде ничего, говорили, даже вкусно, напоминает морскую капусту – это чтобы сманить других. Я не решился, отчего-то почувствовал отвращение, будто это человечина, но некоторые мужики съели по несколько мясных волокон, возможно, для того, чтобы потом говорить: «А я даже мамонтину ел!» В конце концов ведро с мясом вывалили на помойку, а брошенную в тундре тушу за сутки и с удовольствием доели голодные, по-летнему облезлые песцы.

Изначально звероловство возникло как жесткая необходимость пропитания, но не только. Человек бы мог вполне просуществовать и за счет растительной пищи, занимаясь собирательством, или жить «с сохи», но тогда вряд ли бы он стал человеком разумным. Известно же, для плодотворной работы мозга необходим животный белок, который никогда не заменит никакая, даже самая «белковая», травка или плод. Скажу больше, память и способность к анализу стали преобладать над природными инстинктами и безусловными рефлексами у представителей тех племен, в меню которых стало входить мясо животных. Возможно, вначале это были жучки-паучки, потом мелкие грызуны, которых мог поймать каждый. Развитие умственных способностей требовало этого самого белка, и человек, сам того не понимая, интуитивно стремился к добыче покрупнее. Так и появились первые охотники, которые отличались от остальных сметливостью, выносливостью, острым нюхом, слухом и глазом. Это вам не банан с пальмы сбить – надо выследить, подкрасться и добыть зверя.

По крайней мере, я абсолютно уверен, что технический прогресс начался с охотника, который изобрел лук и стрелы – оружие, совершенно не нужное собирателям кореньев, плодов и червячков. И произошло это, безусловно, на севере, в холодном климате, где надо было соображать, чтобы выжить, – в Африке не требовалось теплых жилищ, огня, одежды, сытной, согревающей мясной пищи (не зря говорят, на морозе не шуба, а еда греет), оружия и орудий производства. Поэтому некоторые вегетарианские племена там до сей поры остаются такими же, как и сто тысяч лет назад.

Звероловство сделало человека человеком.

И об этом надо бы помнить тем «защитникам» природы, которые, ковыряя вилкой котлету, разглагольствуют о «преступной» сущности охоты на диких животных и ратуют за полное ее запрещение. В Западной Европе, где в Средние века родилась и выросла самая негуманная, парфорсная охота, когда животных затравливали сворами собак, уже близок тот час, когда птиц и зверей наконец-то оставят в покое. Тем паче их осталось совсем мало. Но во что же тогда, в какую форму перелить потребность в охоте? Каким образом получить адреналин, которого, судя по СМИ, вечно не хватает? Ездить на сафари в Африку, в Россию?

В наш «гуманный» век нравы по отношению к Средним векам несколько изменились, поскольку и правда выпускать на поле по 15–20 смычек гончих (смычка – пара разнополых собак) как-то нехорошо, даже если ты король или президент. Нынешние вельможи заводят не псарни, а покупают футбольные клубы с футболистами, пестуют их, разводят, воруют, переманивают и больше покупают их, как некогда собак. Ходовой товар также хоккеисты, боксеры, борцы или просто женщины легкого поведения. Однако адреналина все равно не хватает, и вот уже в умах зреет, а вернее, навязчиво внедряется новый объект охоты – человек. Лицензий еще не продают, так что пока на HOMO SAPIENS можно поохотиться в компьютерной игре «Мэнхант» (Manhunt), посмотреть в кино, как об этом мечтают американцы, почитать в книгах и представить, как бы это было у нас (у А. Бушкова в «Охоте на Пиранью») или в телесериале «Кодекс чести-2» по сценарию Д. Карышева. Авторы дружно передирают друг у друга сюжет, но на это никто не обращает внимания – объект охоты настолько оригинален, что есть над чем поразмыслить, и тут, как говорят, повторенье – мать ученья. Ко всему прочему животных мало, а людей развелось много, и жизнь человеческая упала в цене. Под колесами автомобилей гибнут сотни тысяч, так неужели нельзя отстрелять несколько десятков по специальным разрешениям? Например, тех, кому нужна эвтаназия? Уголовников? Людей, одержимых суицидом? В обществе потребления всегда чего-нибудь хочется эдакого, например человечинки. Дай Бог, чтоб я оказался не прав.

Охота, это древнейшее занятие, сейчас в большей степени приобрело дорогой вид спорта, развлечение для состоятельных людей, однако во многих регионах страны, особенно на Севере и в Сибири, в ее отдаленных, традиционно промысловых районах, охота, рыбная ловля и сбор дикорастущих растений по-прежнему являются основным видом добывания средств к существованию. Там просто другой работы нет, тем паче что закрылись предприятия, разъезжаются северные поселки и вообще оголяется пространство, с такими трудами освоенное нашими предками. Охота для оставшихся – это сейчас спасение от полной нищеты. Что далеко ходить? В начале девяностых, когда закрылись все издательства, а деньги обесценились, я спасался в буквальном смысле от голода и помогал ближним практически одной охотой. Благо, что в те времена начальником охотуправления Вологодской области работал Валерий Дмитриевич Солдатенков, который сидел на «хлебном» месте и мог бы озолотиться, но всю жизнь оставался бессребреником, поскольку не начальству угождал и не новым русским, а подкармливал таких же, как я, тем, что давал лицензии на отстрел медведей и лосей.

И еще тогда появилась мысль, что наши российские охотничьи угодья со зверем и птицей – это самовосполняемый стратегический запас, доступ к которому имеет каждый живущий на этих просторах. Когда уже ничего нет, кормить начинает лес. Так во время войны, когда все здоровые мужики были на фронте, а часто случался неурожай или картошка к середине зимы сгнивала, деревня спасалась медвежатиной. В то время на косолапого лицензий не требовалось, это за лося могли и в тюрьму посадить, потому мой отец, еще будучи подростком, караулил зверя на колхозных овсах или искал берлоги по осени, когда белковал, и берег их до зимы. Берлога со зверем – это что твоя кладовая! Понадобилось – пришел и взял, а нет, так и пусть себе лежит, не испортится. Когда отец отстреливал медведя на берлоге (в одиночку, с одностволкой!), бабы и пацаны впрягались в конские сани (лошадь к зверю было не подвести), ехали в лес, грузили добычу и везли в деревню. А там снимали с него шкуру, причем ее сразу же выскребали, чтоб и жиринки не пропало, мясо делили на всех и таким образом поднимали военных ребятишек. И что любопытно, именно добыча и ее дележ превращали колхозников в настоящую общину, основанную на совести и справедливости. Например, долю увеличивали, если в семье был парень призывного возраста – хоть немного откормить следовало перед фронтом. Болящим давали внутренний жир, желчь, лапы, когти – это ведь не зверя добывали, а целую аптеку!

Уже в наше время есть много охотников, живущих в сельской местности, – в основном это пожилые люди, которые достаточно просто и надежно пополняют свой мясной рацион добычей легко восполнимого зверя – зайца. Не нужно ни лицензий, ни путевок, только гончака, ружье да опыт. И ходить далеко не нужно – несколько километров от деревни. За две-три недели, по чернотропу и первому снегу, зайчатники обеспечивают себя на всю зиму да еще детям в город посылают. И жалуются только, шкурки приходится выбрасывать, не принимают…

Мне кажется, в нашей стране с ее историческим укладом живущих с лова, к природным «запасам», включая дикорастущие, и следует относиться как к общедоступному стратегическому запасу. Русский человек, в жилах которого течет ловчая кровь, всегда способен воспользоваться им, и по неписаным законам никогда не станет злоупотреблять своей возможностью. Когда его положение таково, что он может прокормиться, например, за счет своего хозяйства и заработка, будьте уверены, человек не пойдет в лес и не станет стрелять все, что шевелится. Другое дело, дабы утешить свою пламенную охотничью страсть, сходит раз-другой и успокоится.

Большинство охотников превращаются в ловцов (добыча ради пропитания), а то и браконьеров, в большей степени по экономическим причинам. Благополучный и сытый человек, если дружит с головой, вряд ли отправится в лес, чтобы безжалостно истреблять дичь; для него важен процесс, а более охотничья компания, с которой можно отдохнуть на природе, поговорить, выпить, помечтать. Короче, реализовать свою генетическую природу «живущего с лова». Посмотрите, много ли добычи на знаменитой картине «Охотники на привале»? А сколько страсти, любопытства, чувств!

За всю свою жизнь, всегда связанную с охотой, я перевидал многие сотни ловцов и браконьеров самого разного пошиба. Однако ни разу не встречал таких, кто бы в самом деле нажился и разбогател от охотничьего, пусть даже браконьерского, промысла. Например, никогда и нигде не видел, чтобы продавали не честно добытую дичь. От чистого сердца могут отвалить даже заднюю лосиную ляжку, но чтобы взять за это деньги?.. Несколько раз мне приходилось самому покупать «левые» шкурки ондатр на шапку, соболя на женский воротник, но, во-первых, все это продавалось очень дешево, во-вторых, промысловики, что таким образом спускали пушнину «налево», делали это от отчаяния, поскольку заготовительные организации их постоянно обманывали, вдвое, а то и втрое занижая цену. Я же помню, как отец чуть не плакал, когда добытые за зимний сезон полтора десятка соболей и полсотни норок у него принимали за четверть цены, обещая, что потом, когда-нибудь сделают доплату.

Ружье и весло впрямь хреновое ремесло: прокормиться можно, разжиться – никогда…

Штатные охотники, всю жизнь занимающиеся пушным промыслом, разбирались в качестве шкурок лучше, чем какой-нибудь сельповский, райпотребсоюзовский или даже зверпромхозовский заготовитель. Попросту ни один настоящий охотник никогда не станет добывать «не вышедшего» зверька. «Зачем портить?» – обычно говорят они, и прежде чем начать отстрел или отлов, несколько раз сделают пробный, посмотрят, и если, к примеру, у белки подполь (чернота под мездрой) остается лишь на задних лапках, можно подождать день-два и смело начинать.

Но у заготовителей были свои приемы. Обычно к нам приезжал Ткачев, здоровый, жилистый и однорукий мужик. Вместо левой кисти у него был разрез между костями – эдакая клешня, которой он ловко брал бумаги. Он приезжал на лошади и, как купцы в прошлом, привозил с собой кое-какой товар, провиант (капсюли, порох, дробь) и, естественно, водку. А сдача пушнины – это для промысловика всегда праздник: «Загуляем, запьем и ворота запрем!» Ткачева встречали как родного, а если он приносил бутылку, кулек конфет ребятишкам да еще круг чесночной колбасы, было всеобщее счастье.

Сейчас я поражаюсь, до чего же мой родитель был наивным, хотя вроде бы считался умным, сметливым и даже мудрым, поскольку много читал. Они выпивали с заготовителем бутылку, отец выставлял свою, припрятанную для этого случая, и брался за гармошку. Они пели на два голоса красивую песню про любовь «Горят костры далекие…». Когда батя окончательно размякал, Ткачев начинал принимать пушнину, зачем-то выборочно вспарывая беличьи шкурки кухонным ножом. Бабушка в этот момент вмешиваться не смела и только делала отцу молчаливые знаки, чтоб он оставил это дело до утра, но тот, веселый и счастливый, уже ничего не замечал и играл на гармони. Потом Ткачев писал бумаги, грузил мешки со шкурками в сани и уезжал на ночь глядя и несмотря на уговоры остаться.

Наутро отец тупо глядел в оставленные ему квитанции, что-то считал на бумажке и тихо матерился.

И это повторялось каждый год…
1 2 3 4 5 ... 7 >>