День, когда кончилось лето

-–

Алексей проснулся за минуту до будильника. Тело запомнило ритм – подъём в шесть, отбой в одиннадцать. Между ними – пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Он потянулся, костяшками пальцев протёр стекло окна. Во дворе лежал туман, серая вата, поглотившая качели и покосившийся гараж. Ни души. Тишина была настолько плотной, что звон в ушах казался единственным доказательством, что он ещё жив.

Квартира отвечала ему эхом шагов по линолеуму. Кровать, стол, шкаф. На полке – книги, купленные в порыве стать другим человеком: «Основы логистики», «История торговых путей». Корешки пыльные, страницы не разрезаны. Между ними, как закладка, лежала фотография. Группа мужчин в камуфляже без знаков различия на фоне заснеженного леса, лица залиты слепящим солнцем так, что черт не разобрать. Он не вспоминал их имена нарочно. Память была складом, куда сдавали ненужный, бракованный товар.

Он вскипятил воду в старой эмалированной кастрюльке, заварил чай, пакетик второй раз. Вкус был как запах пыли – нейтральный, навязчивый. Покурил на балконе, прислонившись к холодной плитке. Воздух пах гарью – может, с полигона, может, кто-то уже начал жечь прошлое, чтобы согреться.

В семь десять он вышел из подъезда. Остановка была в двухстах метрах, у продуктового ларька с решётками на окнах. Уже собиралась кучка людей – те же лица, что и вчера, и позавчера. Молчаливые, погружённые в себя. Женщина лет пятидесяти, Мария Ивановна с бухгалтерии, крепче обычного сжимала сумку. Молодой парень, Санёк, грузчик со второго цеха, нервно щёлкал зажигалкой. Никто не разговаривал. Разговор требовал энергии, а её берегли на день.

В семь двадцать подъехал вахтовый автобус – синий «ПАЗик» с потёртыми боками. Двери со скрипом открылись, выдохнув спёртый воздух прошлых поездок: махорочный дым, пот, дешёвый одеколон. Алексей прошёл вглубь, сел у окна. Место было «его» – третье с края, с трещиной на стекле, похожей на молнию.

Автобус тронулся, вплывая в утренний город. Алексей смотрел в окно, автоматически считывая изменения. Возле банковского отделения – очередь, человек двадцать. Не ажиотажная, а какая-то обречённая, будто люди пришли не за деньгами, а за диагнозом. На заправке – хвост из машин. Один мужчина в дорогой дублёнке грузил в багажник «Тойоты» канистры. Не две, не три – пять штук. Его движения были резкими, глаза бегали по сторонам. Поймав взгляд Алексея из автобуса, он на секунду замер, потом резко захлопнул крышку, сел за руль и рванул с места, подрезая «Газель».

– Видали? – хрипло процедил с соседнего сиденья дядька в телогрейке. – Барин запасается. Чует, куда ветер дует.

Алексей промолчал. Разговоры в вахтовке были частью ритуала, как молитва перед работой. Кто-то впереди сказал про цены на гречку, кто-то сзади – про то, что сына в школе теперь каждый понедельник водят на «уроки мужества». Водитель, дядя Жора, включил радио. Поймал волну.

«…и помните, настоящая сила – в единстве. Наши добровольцы на передовой чувствуют вашу поддержку! Каждый рубль, перечисленный на счёт фонда «Наша Победа» – это пуля в сердце врага! А сейчас – важное сообщение для мужчин призывного возраста: начался новый набор по контракту с повышенным денежным довольствием. Подробности на сайте…»

Кто-то громко вздохнул. Кто-то – переключил на своём телефоне музыку, вставив наушники поглубже. Алексей смотрел на убегающий за окном пейзаж: панельные девятиэтажки, разбитые дороги, рекламные щиты. На одном из них патриотический слоган «Вместе мы сила!» был наклеен поверх рекламы иностранных кроссоверов. Края отклеились, ветер трепал полиэтилен, обнажая улыбающееся лицо спортивной звезды из Вестарлии.

Автобус свернул на промзону, подрагивая на колдобинах. Склады, гаражи, заборы с колючкой. Его остановка – «Феникс-Логистик». Синяя вывеска с птицей, несколько фур у ворот. Казалось, обычный день.

Он вышел. Воздух здесь пах иначе – не городской пылью, а озоном от погрузчиков, сладковатой гнилью овощей и едкой щёлочью моющего средства.

– Алексей Викторович, доброе, – голос был привычный, усталый. Марина, бухгалтер. Лицо не выспавшееся, а какое-то выцветшее, как старая фотография.

–Доброе, Марина Сергеевна. Что по сахару?

–Не пришёл. Три фуры по накладной, а пришла одна. И та наполовину пустая. Семёныч ждёт.

Алексей кивнул, направился к своему уголку – стеклянной кабинке, отгороженной от общего пространства склада. Его крепость. Стол, два монитора, стопки накладных. Он включил компьютер, пока тот гудел и мигал, разложил документы, принесённые с вечера.

Первая задача – сверить остатки по тушёнке «Армейская». Вчерашняя выборочная проверка показала расхождение: двадцать банок. Не кража – кража оставляет след, дыру в системе. Это был «универсальный учёт» – туманный термин, которым покрывались все грехи неточного учёта в условиях тотальной спешки. Он сделал пометку красной ручкой на полях: «У-У. Списать». Эти двадцать банок переставали быть товаром, становились статистикой. Первые показатели дня.

Он вышел из кабинки, чтобы сделать обход. Склад жил своей жизнью: рёв погрузчиков, лязг роликовых конвейеров, крики водителей: «Куда?! Там же мясная зона!». Воздух был слоистым: тут – запах свежего дерева от новых палет, через два прохода – тяжёлый дух рыбы из холодильника, дальше – химическая сладость от моющих средств.

К нему подошёл молодой грузчик, Петя, лицо в веснушках, глаза бегающие.

–Алексей Викторович, вопрос.

–Говори.

–А вот эти льготы для контрактников… они реальные? Про квартиру, про ипотеку?

–На бумаге – реальные.

–А на деле?

Алексей посмотрел на него.Парню лет двадцать два, максимум. Руки в царапинах, в ухе – тоннель.

–Не знаю. Не оформлял.

–Мне друг говорит, что ему за ранение пятьсот штук отвалили. И жильё вне очереди обещают. Я тут… ну, две штуки в месяц, если повезёт. А там…

–А там могут ничего не обещать, – тихо, но чётко сказала тётя Глаша, проходя мимо с мокрой шваброй. – Моего племянника в Джаггаре убили. Обещали золотые горы. Привезли цинковый ящик да медаль. Жене этой медалью дверь теперь подпирать.

Петя смущённо замолчал. Алексей ничего не добавил. Он сделал пометку в блокноте и пошёл дальше.

В зоне приёмки стояла фура с маркировкой танатского перевозчика. Водитель, смуглый мужчина с усами, активно жестикулировал перед кладовщиком Колей.

–Нет, нет, нет! Доплата за риск! Дорога опасная, понимаешь? Бензин дорогой! Пять тысяч наличными, или я разворачиваюсь и уезжаю!

Коля, тихий и нерешительный парень, растерянно молчал. Алексей подошёл, встал между ними.

–В чём проблема?

–Проблема в оплате труда! – водитель тыкал пальцем в грудь Алексея. – Я рисковал! Доплата!

–У вас накладная подписана? Таможенный акт пройден?

–Да, но…

–Тогда разгружайте. Риск – часть вашей ставки по контракту. Бонусов нет.

–Я не буду разгружать!

–Хорошо, – Алексей повернулся к Коле. – Коля, вызови охрану. И поставь отметку в системе: «Перевозчик отказался от выгрузки. Товар не принят. Инициируем штрафные санкции согласно пункту 7-Г контракта». Сумма штрафа, кажется, пятнадцать тысяч?

Он не повышал голос. Говорил ровно, глядя в глаза водителю. Тот замер, оценивая. Видимо, оценил. Плюнул, буркнул что-то на своём языке и махнул рукой своему напарнику: «Давай, разгружаем!»

Конфликт был исчерпан без крика, без силы. Пунктом контракта, чёткой отчётностью. Алексей почувствовал знакомое холодное удовлетворение – тактика сработала. Но одновременно – пустоту. Он снова был не человеком, а функцией, применившей алгоритм.

На мониторе в кабинке замигала иконка чата. Семёныч: «Заходи. Чай остывает».

-–

Семёныч сидел в своей будке, такой же стеклянной, но более обжитой. На столе – разлинованные журналы, термос, рация. На стене – схема склада, график смен, и рядом – распечатанный лист: «Льготы и социальные гарантии для военнослужащих по контракту и членов их семей». Бумага была уже пожелтевшая по краям.

Он налил Алексею чай из термоса в простую эмалированную кружку.

–Сахара нет, – начал он без преамбулы. – Три фуры по накладной – пришла одна. И та наполовину пуста. Поставщик трубку не берёт.

–Варианты?

–Вариант один – искать на стороне. Цены будут космические. И качество – как повезёт. Могут песок в мешках подсунуть.

–Сети будут орать.

–Будут. Но возьмут. Потому что альтернатива – пустые полки. А пустые полки – это уже паника. Этого они боятся больше.

Семёныч отпил чаю, посмотрел в окно на склад. Внизу, в зоне брака, лежали несколько коробок с помятыми консервными банками.

–Видал? Брак. Но не производственный. Дата выпуска – две недели назад. Это гнали впопыхах, нарушая все технологии. Потому что спрос. Страх – лучший двигатель конвейера.

Он помолчал.

–В Джаггаре, бывало, сидишь в засаде, – заговорил Семёныч негромко, не отрывая взгляда от окна. – Сутки, двое. Мёрзнешь, есть хочется дико. Ждёшь караван. А он не идёт. И ты понимаешь, что информация была ложная. Или просто удача отвернулась. И эта пустота, этот холод внутри… он страшнее любого боя. Потому что бессмысленный.

Он повернулся к Алексея.

–Сейчас – то же самое. Все ждут какого-то каравана. Спасения. Или приказа. А приходит пустота. И холод. Только тогда мёрзло тело. А сейчас – душа. И согреть её нечем. Ни деньгами, ни славой.

Алексей молчал. Он понимал, о чём Семёныч. Не про войну, а про ожидание края. Про ту точку, после которой возврата нет.

–Что делать-то? – спросил он, уже зная ответ.

– Держаться за дело, – сказал Семёныч. – За эти вот… – он обвёл рукой пространство склада, – …килограммы, литры, сроки годности. Пока товар идёт и склад работает – жизнь ещё имеет форму. Кончится товар – начнётся бесформенный ужас. Отчётность, Лёш. Держись за отчётность. Она последнее, что от правды осталось.

В будку постучали. Вошла Марина.

–Алексей Викторович, вам сестра звонила на стационарный. Очень просила перезвонить.

–Спасибо.

Алексей поднялся.

–По сахару, – сказал он Семёнычу, – я найду вариант. Дорогой, но вариант.

–Действуй. Через месяц и эти цены покажутся смешными.

-–

Оставшуюся часть дня Алексей потратил на тушение мелких пожаров. Сбой в программе учёта привёл к тому, что две одинаковые позиции числились под разными кодами. Пришлось вручную сверять сотни строк. На пропускном пункте при въезде на территорию склада заглохла «Газель» одного из мелких поставщиков, создав пробку из трёх фур. Водитель метался, пытаясь завести, охранник кричал, что перекрывает въезд. Алексей вызвал дежурного механика, сам помог откатить машину в сторону на ручном тормозе. Руки стали липкими от мазута и дорожной пыли.

Пришла проверка из санэпидемстанции – неожиданная, придирчивая. Двое в белых халатах поверх гражданской одежды. Алексей водил их по холодильным камерам, показывал журналы температур, кивал на их замечания. Они щупали упаковки с мукой, принюхивались к рыбе, тыкали термометром в палеты с замороженными овощами. Ничего критичного не нашли, но оставили ощущение липкой, неприятной слежки и предписание заменить половину деревянных палет на пластиковые – «в целях гигиены». Пластиковые палеты были в дефиците и стоили как чугунный мост.

В перерыве он зашёл в зону брака. Это было место-изгой, куда сносили всё некондиционное: коробки с порванными упаковками, пачки муки, на которые пролилось масло, помятые банки. И – те самые просроченные детские пюре. Он взял одну баночку. «Яблоко-творог», срок годности истекал через месяц. Произведено в Валоре. Он представил конвейер, на котором штамповали эти яркие этикетки, пока где-то в другом месте штамповали повестки. Две линии, движущиеся навстречу друг другу.

Он позвонил Наташе с рабочего телефона.

–Лёш, наконец-то! – её голос прозвучал как выдох. – Ты где пропадаешь?

–Работа. Ты звонила.

–Да! Помнишь, я говорила про свечную линию? Так вот, это не линия, это уже почти фабрика! Ну, почти… Я помещение сняла! И сырьё первое заказала!

Он слышал, как на заднем плане щёлкает клавиатура – Влад работал.

–И что, сама всё делать будешь? – спросил Алексей, прикрывая трубку плечом и подписывая накладную.

–Ну, я ищу мастера. Ты же можешь помочь? Посмотреть резюме, может даже встретиться? Ты людей чувствуешь.

–Я чувствую, когда у меня воруют. С кандидатами на свечи – это другой навык.

–Лёш, не будь таким! Это же шанс! Бизнес должен расти, особенно сейчас! Косметика – это здорово, но свечи… это атмосфера. Людям нужна атмосфера, когда вокруг… ну, ты понимаешь.

Из телефонной трубки донёсся голос Влада, глуховатый, ироничный:

–Правильно, Наташь. Пока одни «обретают смысл бытия» в окопах, другие будут обретать его, зажигая ароматические свечи «Патриот» с запахом кедра и пороха. Маркетинг уже придумал.

Алексей вздохнул.

–Ладно. Присылай резюме. Гляну.

–Спасибо! Ты мой герой! Слушай, приезжай вечером? Влад стейки купил, не шашлык даже, а стейки! Поболтаем, обсудим.

–У меня отчёт, Наташ. Поздно закончу.

–Ну, Лёш… – в её голосе послышалась знакомая нота вины, которую она пыталась на него навесить.

–Ладно. Заеду. Но поздно.

Он положил трубку. Стейки. Он представил Влада у плиты, жарящего мраморную говядину под бокал красного, с экрана ноутбука на него при этом смотрит график падения продаж. Разрыв между мирами становился пропастью. Его мир пах тушёнкой и хлоркой. Их – дорогим мясом и страхом, который прятали под иронией.

Перед концом смены он ещё раз зашёл к Семёнычу. Тот составлял отчёт, лицо было усталым, но сосредоточенным.

–Санёк, грузчик со второго, сегодня не вышел, – сказал Семёныч, не отрываясь от бумаг. – Позвонила жена, говорит, уехали к её родителям в деревню. «На недельку». Всю неделю, значит.

–Много таких?

–Пока по одному. Но тенденция. Люди тихо сливаются. Как вода в песок. – Он отложил ручку, посмотрел на Алексея. – Береги сестру. Её бизнес… это сейчас как фонарь в тёмном лесу. И манит, и привлекает внимание не тех, кого надо. А Влад… Он умный. Но умные сейчас либо уезжают, либо ломаются. Система не любит, когда её вычисляют.

– Я знаю.

–Знаешь – хорошо. Иди. Завтра новый день. Новые показатели.

-–

Вахтовка вечером была почти пустой. Оставались те, кому ехать некуда, или те, кто боялся остаться наедине с пустой квартирой. Дядя Жора выключил радио. Ехали молча. За окном мелькали огни города, но они казались какими-то бутафорскими, ненастоящими.

Алексей вышел на своей остановке. Сумерки сгущались быстро. На пустынной улице, у соседнего пятиэтажного дома, он увидел «семёрку» без номеров. Из неё вышли двое в одинаковых тёмных куртках, спортивного вида, и быстро зашли в подъезд. Дверь захлопнулась. Ни крика, ни шума. Тишина. Сердце у Алексея забилось знакомым, ровным и частым ритмом – тем самым, что был перед выдвижением на задачу. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Он не ускорил шаг, но стал внимательнее, сканируя пространство: тени, окна, припаркованные машины. До своей двери донёсся целым.

В квартире он первым делом запер дверь на все замки, включая тот, что никогда не использовал. Потом долго мыл руки под почти кипятком, счищая невидимую грязь склада – запах пыли, металла, чужого пота. Запах страха. Не смывалось.

Он позвонил отцу. Тот ответил после пятого гудка.

–Алло?

–Это я.

–А, Лёша. Я как раз думал, позвонить тебе.

–Как дела?

–Да нормально… На даче сегодня был. Погреб, ты знаешь, дорабатываю. Щели заделываю. Картошку новую засыпал, три мешка. Морковки ящик.

Алексей представил отца в том самом погребе, в свете лампы, с мастерком в руках. Отец строил бункер. Не от бомб, а от будущего.

–Много, – сказал Алексей.

–Надо. У нас тут на кооперативе… три участка продаются. Срочно. За копейки. Одни – к детям в Вестарлию уехали, вторые – просто исчезли, третьи… за сына боятся, вот они и продают всё. Люди чувствуют, сынок. Животным чутьём. Бегут.

Пауза. Отец никогда не был разговорчивым. Но сейчас слова лились, будто он боялся, что завтра телефон отключат.

–Ты там осторожней, – сказал отец. – Не выделяйся. Работа – и домой. Никаких разговоров, никаких компаний. Видишь что – делай вид, что не видел. Понимаешь?

–Понимаю.

–Ладно… Спокойной ночи. Держись.

–И ты.

Алексей положил трубку. «Держись». Это было новое прощание. Раньше говорили «будь здоров» или «пока». Теперь – «держись». Как будто все они оказались на тонущем корабле и могли только ухватиться за что-то и держаться.

Он заварил чай, вынес кружку на балкон. Ночь была тёмной, звёзд не видно из-за городской засветки. Где-то вдали мигал красный огонёк на вышке. Из открытого окна в доме напротив, слабо, но отчётливо, донеслись звуки. Сначала он не понял, что это. Потом узнал – хоровое пение. Мужские голоса, старательно выводившие знакомую с детства мелодию патриотического марша. «…и если враг посмеет к нам прийти, мы грудью встанем на пути…»

Он замер. Песня плыла в ночи, наивная и страшная в своей простоте. Она звучала не из телевизора, а из чьей-то квартиры. Значит, кто-то там, за этим окном, слушал это добровольно. Или ставил детям. Или просто хотел заглушить тишину и страх.

Алексей затянулся сигаретой, пытаясь перебить мысленно звучащие в голове слова. Не получалось. Они въедались, как этот запах склада в кожу рук. Он понял, что Семёныч был не совсем прав. Отчётность, показатели, накладные – это последняя правда, да. Но они же – и последний бастион. И этот бастион медленно, но верно окружали, обкладывались со всех сторон – песнями, призывами, канистрами бензина в багажниках, стейками в одной реальности и пустыми полками – в другой.

Он потушил окурок о карниз, резко, с каким-то ожесточением. Звук тления, шипение – его маленькая победа над этим хором. Зашёл внутрь, плотно закрыл балконную дверь. Песня стала тише, превратилась в назойливый фон.

Перед сном он открыл старый ноутбук. Загрузился он долго. На рабочем столе была одна папка – «Архив». В ней – несколько фотографий. Он открыл одну. Заснеженный лес, не валорский. Холодное, сизое небо, чёрные стволы берёз. И группа мужчин. Не в строю, а так, кто сидит на броне, кто стоит, прислонившись к колесу. Лица не замазаны солнцем. Он помнил каждое. Костя, Димон, Череп… Никита. Все они смотрели в кадр с каким-то усталым вызовом. Он нашёл своё лицо – моложе, с более жёстким, незнакомым теперь выражением. Это был другой человек. Тот, кто знал, за что воюет. Или думал, что знает.

Он закрыл ноутбук. Тихо щёлкнула крышка.

В темноте квартиры песня из соседнего дома почти не была слышна. Но она продолжала звучать у него в голове. Настойчиво, как ритм. Ритм отсчёта. Отсчёта последних дней, когда мир ещё хоть как-то держался на учёте, на накладных, на сроках годности. На всём том, что можно было посчитать, взвесить, списать.

Алексей лёг, закрыл глаза. Завтра снова на склад. Снова остатки, журналы, акты. Нужно было держаться за них. Пока они были.