День, когда кончилось лето

Кто-то из водителей, низенький, лысеющий мужик по кличке Борман, хмыкнул.

–Я вчера с южного склада «Мегамарта» ехал. Видел – их фуры, гружённые, на запад идут. Колонной. А обратно – пустые. И не их одних.

– Грузопоток встал, – отрезал Семёныч, не глядя ни на кого. – Река текла туда-сюда. Сверху плотину поставили. Вода уходит в песок. Вопросы есть?

Вопросов не было. Был тихий, плотный гул недоумения.

– Алексей, – Семёныч поднял на него взгляд. В глазах старика была усталая констатация факта. – Будешь заниматься ценным резервом. Всё, что из категории «едят без огня и воды» и имеет срок годности больше года, собрать в седьмой сектор. Под отдельный замок. Инвентаризацию по нему буду вести я. Вот твой мандат. Работай. И… будь на связи.

Фраза «будь на связи» прозвучала как инструкция на случай чрезвычайной ситуации.

Работа по перекладке «ценного резерва» была монотонной, почти медитативной, и оттого особенно угнетающей. Алексей водил погрузчик по бесконечным проходам, похожим на каньоны из картонных упаковок. Он забирал паллеты с сахаром, солью, ящиками со сгущённым молоком. Каждая единица на сканере отзывалась коротким, деловитым писком, превращаясь в цифру в базе данных. Цифра. Остаток. Предел. Он физически ощущал, как выгружает не товар, а само понятие изобилия, отправляя его в резервацию под замок.

Во время перерыва они курили у запасного выхода, прикрывшись от ледяного ветра углом здания.

–Надолго? – спросил Алексей, не глядя на Семёныча.

Тот затянулся,выпустил струйку дыма, долго следил за ней глазами.

–Когда я был молодым, в Джаггаре, у нас в полку была примета. Если на полковую кухню перестала поступать сгущёнка – жди. Либо большого наступления, чтобы разом всё закончить, либо такого отступления, что мало не покажется. – Он швырнул окурок, раздавил его каблуком. – Сгущёнка – она ведь не для питательности. Она для духа. Капелька сладкого посреди всего этого. – Семёныч посмотрел на Алексея. – У нас здесь сгущёнка ещё есть. Но её уже не выдают. Её прячут.

Он повернулся и пошёл внутрь, прихрамывая сильнее обычного. Алексей остался стоять, чувствуя, как холодный металлический привкус страха смешивается с табачной горечью на языке.

-–

После смены Алексей зашёл в супермаркет «Континент». По привычке. Рука сама тянулась к знакомым полкам: сигареты, вода, что-нибудь на ужин. Механический ритуал, от которого становилось спокойнее.

Огромный торговый зал, обычно ослепляющий яркостью, теперь напоминал вокзал после отмены всех рейсов. Музыка не играла. Гул голосов был приглушённым. Воздух пах пылью, пластиком и сдерживаемой паникой.

На многих стеллажах зияли пустоты, затянутые серой полиэтиленовой плёнкой. Особенно пустынно было в отделах бытовой техники. Но сердцевина тревоги билась в центре зала – у полок с бакалеей. Там, где ещё что-то было, толпились люди. Это не была толпа. Это было скопление индивидуумов, каждый из которых был замкнут в своём коконе тревоги, но двигались они при этом с пугающей синхронностью. Их глаза бегали по полкам, оценивая не только товар, но и соседа. Женщина лет пятидесяти, в пуховом платке, прижимала к груди две пятикилограммовые пачки гречки, будто младенцев, и озиралась.

Алексей взял тележку. Колёса скрипели по линолеуму, звук казался невыносимо громким. Он положил две последние пачки гречки по цене, от которой внутри всё сжалось. Потом – пачку соли, банку растворимого кофе, несколько банок рыбных консервов. Движения были автоматическими, как когда-то перед выходом на задание он проверял экипировку. Сейчас вместо ножа был скотч, вместо патронов – батарейки. Он прошёл в отдел товаров для дома, взял упаковку хозяйственного мыла, зажигалки, рулон прочного скотча. Всё это клал молча, почти не глядя.

У касс выстроилась очередь. Люди выгружали тележки, забитые под самый верх, и кассирши, девушки с синяками под глазами и пустыми лицами, проводили каждый товар со сканером с таким видом, будто ставили печать на смертном приговоре. Писк сканера звучал, как счётчик.

Рядом с кассами, у стены, стояли три банкомата. И здесь была своя очередь, более нервная. Мужчина в потёртой кожанке, прислонившись к стене, нервно таптал окурок, не отрывая глаз от экрана. Слышался его сдавленный, злой шёпот: «…лимит! Тысяча в сутки! Какой лимит на снятие своих денег?..»

Женщина перед ним обернулась и тихо сказала: «Молчите. А то ещё карту заблокируют за оскорбление банковской системы». Раньше это было бы хорошей шуткой, но сейчас всем было не до смеха. Мужчина замолчал, но его скулы ходили ходуном.

Алексей обошёл эту очередь стороной. На выходе, в стеклянном тамбуре, он увидел аптеку. Окно было открыто. Внутри, за прилавком, – пожилая женщина в белом халате. Перед ней – клиентка, лет сорока, с хорошим, интеллигентным лицом, на котором сейчас читался чистый, немой ужас.

– …но вы же всегда выписывали, – тихо, почти шёпотом говорила клиентка.

–Я выписывала, когда он был, – так же тихо, но чётко отвечала фармацевт. Она наклонилась ближе. – «Норд» больше не поступит. Все поставки из Вестарлии заморожены. Есть отечественный аналог. В три раза дешевле. Но, девонька, я тебе как человек… эффективность у него ниже. И побочки… ты понимаешь. Возьмёшь?

Клиентка молчала, сжимая кожаную сумку. Она смотрела куда-то в пространство за спиной фармацевта. Потом кивнула. Быстро, резко.

–Давайте. Только его. И… сколько есть.

Фармацевт молча развернулась и полезла на верхнюю полку.

Алексей вышел на улицу. Вечерний воздух был холодным и не освежал, а лишь подчёркивал липкую внутреннюю дрожь. Он нёс пакет. Тот шуршал, наполненный покупками, которые внезапно, с жестокой очевидностью, показались смехотворно лёгкими.

-–

Ночь ворвалась в город плотной, непроглядной синевой. Алексей не мог уснуть. Он ворочался, ловил отзвуки каждого шороха за окном, прогонял от себя навязчивые картинки: пустые стеллажи, цифры на бумажке, лицо женщины из аптеки. В конце концов он встал, прошёлся босиком по холодному ламинату до кухни, налил воды. Потом сел на стул у окна, выходящего во двор, закурил.

Двор был обычным, спальным. Детская площадка с ржавой ракетой-горкой. Пара лавочек, засыпанных снегом. Контейнеры для мусора. Фонари освещали островки асфальта.

Появление грузовика было настолько бесшумным, что сначала Алексей подумал, что это тень от облака. Но тени не имеют чётких контуров «Урала». Он въехал не с главной улицы, а со стороны глухого проезда между гаражами. Небольшой, бортовой, покрытый неровным слоем камуфляжной краски. Фары были выключены. Двигатель работал на холостых, почти не слышно.

Из кабины вышли трое. Вышли не спеша, без суеты. Один остался у кабины, прислонившись к крылу, и закурил, прикрыв ладонью огонёк. Двое других пошли к заднему борту, откинули его. Они не переговаривались. Действовали синхронно, привычно. Не как грузчики. Эти молчали. Их движения были экономичными, точными. Алексей замер, притушив сигарету.

Они стали выгружать бочки. Металлические, армейского образца, зелёные, с жёлтыми полосами. Потом – длинные, плоские, туго набитые мешки серого брезента. Содержимое укладывали в открытый подвал под девятым подъездом. Дверца подвала зияла чёрной дырой.

В этот момент из того же подъезда, пошатываясь, вышел дядя Коля. Местная достопримечательность, вечный алкаш. Он застыл, уставившись на процесс, широко раскрыв мутные глаза.

Тот, что курил у кабины, заметил его мгновенно. Не торопясь, он сделал последнюю затяжку, швырнул окурок, и плавно направился к дяде Коле. Подошёл близко. Что-то тихо сказал. Губы почти не двигались. Дядя Коля что-то пробормотал в ответ.

Мужчина не стал его слушать. Он плавным, отработанным движением, без замаха, упёрся ладонью в грудь дяди Коли и оттолкнул его назад, к стене подъезда. Не со всей силы. Но достаточно твёрдо и резко, чтобы старик потерял равновесие и шлёпнулся в сугроб. Всё это – в абсолютной тишине. Ни крика, ни ругани. Только хруст снега под телом и короткий выдох.

Дядя Коля посидел в сугробе секунду, тупо глядя перед собой. Потом поднялся, отряхнул штаны, даже не посмотрел в сторону мужчины, и, опустив голову, зашлёпал обратно в подъезд.

Выгрузка заняла ещё минут десять. Когда грузовик был пуст, один из мужчин достал из кармана куртки кусок мела. На серой бетонной стене у входа в подвал он нарисовал аккуратный косой крест, а рядом – цифру «7». Стер рукавом крошки мела, отступил на шаг, осмотрел работу. Кивнул сам себе.

Они сели в «Урал». Тот, что был у кабины, ещё раз окинул двор быстрым, сканирующим взглядом. Его глаза скользнули по окнам. Мужчина, казалось, ничего не заметил. Он махнул рукой. «Урал» дал задний ход, развернулся и уехал тем же проездом, исчезнув в темноте.

Алексей сидел у окна ещё долго. Сигарета в пепельнице догорела сама. Он думал о зелёных, с жёлтыми полосами, бочках. О том, какие именно жидкости хранят в таких бочках. Он думал о серых брезентовых мешках. И о том, что теперь в его дворе, в двухстах метрах от его двери, существует пункт, отмеченный мелом. Крест и цифра. Как метка на карте.

Утром, выходя на работу, он нарочно сделал крюк. На стене белел свежий, чёткий знак. Амбарный замок на дверце подвала висел новый, блестящий. И от всего этого места веяло таким ледяным, официальным безразличием, что стало страшно.

-–

Дача отца находилась в старом садоводстве «Восход», в часе езды на электричке. Домик был маленьким, бревенчатым, но ухоженным до блеска. Всё в нём говорило о порядке. Отец встретил его на крыльце, без улыбки, кивком.

–Заходи. Чай на столе, ещё горячий.

Чай был крепким, «заварным», в жестяном чайнике. Пили молча, слыша только тиканье настенных часов с кукушкой, которая давно не куковала. Потом отец поставил пустую кружку на стол с таким звонким стуком, что это прозвучало как команда.

–Пойдём, покажу, зачем звал.

Он провёл Алексея не в дом, а в старый сарайчик в самом дальнем углу участка. Дверь была заперта на висячий замок. Отец отпер, толкнул. Внутри пахло землёй, старым деревом, сухими травами.

Отец отодвинул ящики, поддел ломом половицу и потянул на себя. Под досками оказалась крышка из толстой фанеры, обитая по краям резиной.

–Свет дай, – коротко бросил отец.

Алексей включил фонарик на телефоне. Луч выхватил из темноты узкую шахту, обшитую почерневшими досками, с приваренной лестницей. Спускались молча. Глубина оказалась приличной.

Погреб был невелик, но обустроен с педантичной, военной аккуратностью. Пол был забетонирован. По стенам шли прочные стеллажи. И на них стоял мир, законсервированный в стекле и жести.

Банки. Литр, два, три. С огурцами, помидорами, кабачковой икрой, лечо, грибами, компотами. Все банки были чисто вымыты. На каждой – аккуратная этикетка с названием и годом. Рядом – мешки. Холщовые, зашитые в полиэтилен. На них маркером: «Гречка», «Рис», «Сахар», «Соль». На отдельном стеллаже – инструменты: топоры, ножовки, лопата, монтировка. Рядом – канистры, рулоны проволоки, батарейки, фонари, аптечка в металлическом ящике. В углу стояла бочка с надписью «Вода питьевая» и ручной помпой.

– Ты что, к ядерной войне готовишься?– с усмешкой спросил Алексей.

– Это не на случай войны, – сказал отец, проводя рукой по банке с мёдом. – Война – это когда стреляют. Это шумно. Это – на случай, когда магазин перестаёт быть магазином, а банк – банком. Когда привычные вещи оказываются картинкой на экране. У меня это уже было. В девяностые. – Он посмотрел на Алексея. – Я тогда подумал: никогда больше. Не хотелось повторять. Но, видимо, придётся.

Он подошёл к сейфу, встроенному в стену. Покрутил код, открыл. Внутри лежали конверты, папка с документами и два ключа на толстом кольце.

–Это – тебе. Один ключ от двери этого сарая. Второй – от погреба. Адрес, коды, список – всё в конверте. Если что… не звони, не пиши. Просто приезжай.

Алексей взял ключи. Они были холодными, тяжёлыми.

–Ты думаешь, дойдёт до этого? До нужде в погребе?

Отец хмыкнул.

–Я думаю, что когда государство начинает прятать сгущёнку на своих складах и метить мелом подвалы в спальных районах – оно уже не верит, что сможет тебя накормить в рамках привычного. Оно готовится к чему-то другому. А если государство готовится к худшему, то гражданину глупо делать вид, что всё хорошо. Вопрос только, как глубоко мы все нырнём.

-–

Квартира Наташи и Влада всегда казалась Алексею декорацией к чужой, слишком успешной жизни. Всё здесь было образцово-показательным. Теперь в этой идеальной картинке витало напряжение, густое, осязаемое.

На столе, который обычно служил для эстетики, были разбросаны пачки бумаг, распечатки, выписки. Влад ходил из угла в угол.

–…это же полный абсурд! У нас контракты, логистические цепочки! Как они могут просто взять и заморозить? Аль-Рашид – наш партнёр!

– Они не заморозили, Влад, – спокойно, но с ледяной усталостью сказала Наташа. Она сидела, сгорбившись, и смотрела на экран. – Их груз не может пересечь нашу границу. Таможня требует новых сертификатов, которых нет. Комитет по стандартам «переведён на особый режим».

– Значит, летим в Шахристан! – почти выкрикнул Влад. – Покупаем у их производителей! Везём с собой! Или открываем цех там! Или в Танате! Мы можем…

– Мы ничего не можем, – Наташа перебила его. В её глазах была всепоглощающая усталость. – У нас нет денег на открытие цеха за границей. У нас сейчас нет денег даже на то, чтобы выплатить зарплату. Все наши накопления – в той партии, которая гниёт на таможне. И в рублях. Которые каждый день становятся пылью. Цифрами без веса.

Она замолчала. Влад опустился на стул.

–Как платить за эту квартиру? – тихо спросил он. – За машину? За корм для Сэма? Это же базовые вещи.

– Я знаю, – перебила его Наташа, вставая. Она подошла к окну. – Все эти годы мы строили не бизнес, а мечту. Карточный домик. А оказалось, что фундамент был не у нас. Его где-то далеко заливали другие люди. И теперь они строят на этом месте строят монастырь со своим уставом.

Алексей спросил:

–Что будет с «Клипом»?

Наташа обернулась.Пожала плечами. Жест был настолько несвойственным ей, таким поникшим, что стало страшно.

–Он уснёт. До лучших времён. Я отправлю девушкам расчёт, сколько смогу. Остатки распродадим по себестоимости. Чтобы хоть какие-то деньги были. На еду. – Она посмотрела на Влада. – Нам нужно думать не о развитии. О выживании. О том, что мы будем есть через месяц.

В комнате воцарилась тишина.

Сэм, лабрадор, подошёл и положил голову на колени Наташе. Она опустила руку, почесала его за ухом.

–И тебе, дружок, придётся туже затянуть ошейник, – прошептала она. – Консервы подорожают.

-–

Поздние сумерки окрашивали небо в грязно-сиреневый цвет. Алексей шёл по пустырю на окраине. Поводок в его руке туго натягивался – вперёд рвался Сэм, тёплый, золотистый комок беззаботной энергии, который ещё не знал, что его мир вот-вот рухнет.

Город отсюда казался игрушечным и беззвучным. Никаких сирен. Только ветер, гуляющий по бурьяну, и гул трассы. Обманчивая идиллия.

Алексей остановился на краю промёрзшей колеи. Усталость накрыла его, тотальная, экзистенциальная усталость от постоянного анализа, от чтения знаков, от давящего предчувствия. Он отпустил поводок. Сэм рванул вперёд, сделал несколько кругов, а потом вернулся и сел перед Алексеем, подняв морду. Его дыхание вырывалось густыми клубами пара.

Алексей опустился на корточки. И посмотрел в его глаза. Тёмные, влажные, чистые. В них не было ни анализа прошлого, ни страха перед будущим. Была только абсолютная ясность настоящего момента. И в этой кристальной ясности, внезапно и с такой силой, как будто пёс произнёс это вслух, Алексей «прочитал» послание. Не просьбу. Констатацию факта, простого и фундаментального:

«Когда устанешь – приходи».

Это было не о еде или прогулке. Это было о точке, где кончаются все идеи, долги, обязательства, страхи. О месте, куда можно прийти, когда больше не можешь. И тебя примут. Без вопросов. Просто потому, что ты есть.

Сэм вильнул хвостом, шлёпнув им по промёрзшей земле. Потом лизнул Алексея в щеку. Грубый, тёплый, мокрый язык.

Алексей вздохнул. Глубоко. Впервые за долгие дни воздух показался ему не тяжёлым, а просто холодным, чистым. Он взял поводок, пристегнул карабин.

–Всё, командир. Идём домой, – сказал он тихо.

Пёс потрусил рядом, его тёплый бок изредка касался ноги. Они шли обратно к огням, к треснувшему, но пока ещё стоящему миру, неся с собой эту немую, тёплую договорённость о последнем причале. О том, что даже когда рухнет всё, останется место где тебе будут рады и ты будешь счастлив. А в нём – можно вырыть нору, спрятаться и переждать бурю.