Пепел Чикаго
Брюс поморщился, отодвигая кофе.
– Не путай меня с Кармайклом, старик.
Мерфи фыркнул, доставая из-под стойки потрепанную записную книжку.
– Тогда вот тебе «обычный» завтрак.
На странице значился список:
«17-й участок – 87 «мертвецов». 23-й – 112. Особо отметить: Гектор Р. (не собака, а избиратель, умер в 1918 от «испанки»)».
– Донован заказал три сотни таких «Гекторов» по всему городу, – прошептал Мерфи, делая вид, что поправляет галстук. Его пальцы дрожали – не от страха, а от подагры, которая мучила его последние пять лет. – Каждый голос – по двадцатке карманным «избирателям».
Взгляд Брюса упал на газету «Трибьюн», где красовалась карикатура: толстый дядя Сэм разрывается между двумя стульями – на одном сидел похожий на сову Хардинг с лозунгом «Протекционизм», на другом – щуплый Кокс с табличкой «Лига Наций».
– Слышал последнее? – Мерфи понизил голос. – Донован теперь официальный представитель Хардинга в Иллинойсе. Вчера раздавал бесплатные обеды ирландским кварталам.
Снаружи внезапно раздались крики. Брюс отклонился к окну – на противоположной стороне улицы двое мужчин в котелках вырывали у старушки из рук бюллетень для досрочного голосования. Один из них, рыжий, с раздробленным носом, ловил его взор и ухмылялся, демонстративно разрывая конверт.
Из радиоприемника лился бодрый голос:
«…американские женщины впервые в истории смогут осуществить свое конституционное право! Миссис Этель Маккарти из Огайо стала…».
За окном мелькнула тень. Луиза, завернутая в поношенную шаль, постучала ногтем по стеклу, оставив кровавый след – ее палец был перевязан грязным платком.
– Твоя певчая птичка что-то засвистела не в свою ноту, – проворчал Мерфи, быстро пряча блокнот.
Когда Брюс вышел, старый бармен долго смотрел ему вслед. Переключив радио с новостного канала на любимый спокойный джаз, он вынул из кошелька фотографию: молодой Кармайкл и он сам в мундирах 8-го Иллинойсского полка.
– Господи, дай ему продержаться подольше, чем нам, – пробормотал он и налил себе стопку.
***
Луиза прижала перебинтованную руку к груди, когда Брюс зашел за ней в темный переулок за баром.
– В «Погребке» сегодня не будет оркестра, – прошептала она, оглядываясь на освещенное окно «Золотого колокола». – Донован устроил аукцион на места в новой администрации города.
Ветер донес обрывки джаза. Луиза вздрогнула – казалось, она узнала мелодию. Брюс ощутил холодок под воротником. С улицы шел запах жареных каштанов – обычный вечерний Чикаго.
– Мэр еще не знает, что его уже списали?
Луиза прикусила губу, вынимая из-под шали конверт:
– Вот их план.
Брюс развернул лист:
1. «Чемодан»
23:30 – курьер принесет мэру кожаный портфель. Взятка за контракт на освещение парков. $ 50 000. Помечены серийными номерами из банка, связанного с Капоне.
2. «Обыск»
00:15 – полиция проведет внеплановую проверку по анонимному сигналу. В сейфе мэра найдут еще $ 20 000 с теми же номерами – доказательство системной коррупции.
3. «Падение»
Пока мэра арестовывают – кто-то на ужине с губернатором – железное алиби. Утром выйдет статья: «Мэр продал город мафии».
Брюс смял схему:
– Откуда ты это взяла?
Луиза обнажила изуродованный палец.
– Старый Эдди – глухонемой гардеробщик. Все думают, что он слабоумный, – ее губы искривились в подобие улыбки. – Он-то мне и подсказал, что в углу его коморки есть треснувшее зеркало. Если встать под определенным углом, через небольшую щель видно сейф в кабинете, – Луиза зашептала. – Донован всегда набирал код 1919. В прошлый четверг я увидела, как он кладет в сейф папку с фото мэра и надписью: «Для Его Чести – компенсация за июльское недопонимание».
Ее голос сорвался, когда она вспомнила:
– Он поймал меня там, у зеркала. Сказал: «Ты слишком любопытна для девушки без семьи», – она показала культю. – Это было… частью оплаты.
Глаза Брюса сузились, до него стало доходить осмысление того, что Луиза не просто информатор. Она живая карта, где каждая царапина отмечала путь к правде.
Луиза поправила шаль, туго затянув узел на запястье.
– Хватит, – сказал Брюс. Голос его звучал жестко. – Ты уже знаешь слишком много.
– Ты прав, детектив, – она провела языком по передним зубам, будто пробуя на вкус собственную ложь. – Я больше не буду шпионить.
Она достала сигарету, огонь осветил бледное лицо.
– Потому что шпионы прячутся, – выдохнула она дым. – А я… я просто жду.
Брюс понял. Это не было отступлением. Это была засада.
– Он убьет тебя.
– Возможно, – Луиза швырнула окурок под ноги, раздавила каблуком. – Но сначала я посмотрю, как умирает надежда. Его надежда.
Мерфи, стоявший в дверях бара, хрипло кашлянул:
– Эй, детектив! Ты с ней или с нами?
Брюс не ответил. Он смотрел, как Луиза уходит по переулку, не оглядываясь. Ее тень сливалась с мраком, но звук шагов – твердых, размеренных – еще долго отдавался в тишине, пока Мерфи снова не включил радио:
«…и сенсационное заявление! Сенатор Хардинг отменил визит в Чикаго по совету врачей. Его официальным представителем на предвыборном митинге в Чикаго станет…». Голос диктора потонул в треске. Брюсу не нужно было слышать продолжение. Он прекрасно все понимал.
Глава 8
Ноябрь 1920 г., Чикаго
Дом Баттерсов
Дождь. Всегда этот проклятый дождь. Брюс сидел в своем «Форде», пальцы вцепились в руль так, что костяшки побелели. Запотевшие стекла превращали уличные фонари в расплывчатые пятна – желтые, как синяки на теле города. Свой выбор он сделал.
Радио трещало:
– …сенатор Хардинг обещает вернуть Америке былую стабильность…
Он вырубил его ударом кулака.
***
Брюс припарковал машину за углом – привычка, от которой не стоит избавляться даже в собственном районе. Он шел, ступая по опавшим листьям, которые шуршали под ногами, словно шептали предостережения.
Остановившись у своего дома, Брюс достал сигарету. Из окон лился теплый свет – такой желанный и такой хрупкий в этом оскалившемся мире. Напротив, в тени вяза, стоял черный «Паккард». Брюс закурил, наблюдая, как дым клубится в холодном воздухе. Машина не двигалась, но он знал – за стеклами следят за ним.
Спокойной ночи, ублюдки, – подумал он, бросая окурок в лужу, где тот погас с тихим шипением.
***
В прихожей пахло выпечкой и воском – Мэри натирала полы, как делала это каждую субботу.
– Па-а-ап!
Лора маленьким вихрем влетела в прихожую, ее косички разлетелись в разные стороны. За ней бежал Счастливчик, виляя хвостом так, что казалось вот-вот оторвется.
– Ты обещал научить меня шифровать записки! Ты всегда обещаешь и забываешь!
Брюс подхватил дочь на руки, вдыхая запах детских волос – ромашка и что-то сладкое, возможно, карамель.
– На днях обязательно, клянусь своим детективным значком.
На кухне Мэри вынимала из печи вишневый пирог. Руки ее двигались плавно, но взгляд, брошенный через плечо, выдавал все.
***
Лора уснула, уткнувшись носом в отцовский жилет, оставив мокрое пятнышко от слезы. Ее дыхание было чистым как первый снег – таким невинным, что Брюс на мгновение закрыл глаза, пытаясь впитать этот звук в себя навсегда. Счастливчик свернулся у их ног, подрагивая лапой, точно гнался за кроликами в собачьих снах.
– Донован выдвигает свою кандидатуру на пост мэра, – прошептал Брюс, поправляя плед на хрупких плечах Лоры. – Сегодня ночью будет грандиозный спектакль.
Мэри не подняла глаз от глажки его служебного пиджака.
– Чикаго ждет новый мэр? – спросила она тихо, но четко.
– Да, сам Донован. Помимо этого, еще и доверенное лицо будущего Президента.
Луч фар из окна скользнул по ее лицу, высветив новые морщинки – те, что появились после смерти Кармайкла.
– И твой план?
– Ничего, – выдохнул он.
Мэри отложила работу и посмотрела на него тем взглядом, от которого сжималось сердце – взглядом партнера, знающего все твои слабости.
– Вранье, – сказала она без упрека. – Ты либо идешь остановить это, либо позволяешь случиться. Ничего – это когда ты уже в могиле.
Он бережно отнес Лору. В детской поправил одеяло, задержавшись на лишнюю минуту, чтобы провести рукой по нежной щеке.
Когда вернулся, Мэри стояла у окна, освещенная тусклым светом ламп – хрупкая и несгибаемая.
– Мерфи? – спросила она, не оборачиваясь.
Брюс достал тот блокнот, который бармен передал ему после разговора с Луизой.
– Достал список. Мертвые души для голосования.
Мэри повернулась. В ее глазах не было осуждения – только понимание цены, которую придется заплатить.
– Значит, выбор сделан?
– Нет. Я выбираю вас. Я не смогу рисковать семьей. Сегодня они выиграют. Но завтра… вы должны купить билеты и уехать подальше.
Она подошла ближе, положив руку ему на грудь – прямо над жетоном в кармане.
– Если мы уедем, они все равно найдут нас, – сказала она спокойно. – Ты знаешь это.
– В Милуоки у Марты есть связи…
– Которые Донован перекупит за неделю. Мы остаемся. Потому что бегство – это поражение. А мы Баттерсы.
***
Ночь тянулась медленно. Брюс лежал без сна, слушая ровное дыхание Мэри. Чем больше он думал, тем больше понимал, что не сможет бороться, зная, что где-то далеко в чужом городе Лора просыпается без него, а Мэри годами прячется, не зная покоя. Бегство – не защита. Это медленная капитуляция, то, чего и добивается Донован.
Где-то на улице заурчал двигатель «Паккарда». Всего на секунду, но намек был понятен.
В три часа дверь скрипнула – Лора, босая, в ночной рубашке, прокралась к их кровати.
– Пап, мне приснилось, что Счастливчик потерялся…
Он укрыл ее своим одеялом, чувствуя, как дрожит маленькое тельце.
– Все хорошо, солнышко. Он рядом, – Брюс закрыл глаза, прижимая к себе дочь.
– Но он был как настоящий!
– Тогда давай сделаем его смешным. Представь, что Счастливчик…
– …Надел папину шляпу! – Лора фыркнула сквозь слезы.
– И пытается вести расследование!
Они смеялись шепотом, пока девочка не уснула, протиснув ножки в теплую шерсть Счастливчика.
Завтра будут выборы. Послезавтра начнется война.
Глава 9
Ноябрь 1920 г., Чикаго
Тем временем
Луиза знала, что это безумие. Но если Брюс не решился ударить первым – значит, должен кто-то другой. Она перевернула флакон с «Крыльями ангела», наблюдая, как белый порошок нехотя растворяется в виски.
– За правду, – прошептала она и выпила залпом, отчего язык моментально занемел, а мир распался на яркие, но бессвязные осколки. Зеркало перед ней задышало.
Зрачки расширились, впуская слишком много света. Вдруг она увидела не одну себя – а множество Луиз:
Ту, что в 12 лет пела в церковном хоре – еще не тронутая этим городом.
Ту, что впервые взяла деньги за то, чтобы молчать – испуганная.
Ту, что смотрела, как сестру уводят в комнату для «особых гостей» – немая от ярости.
Нет, не сейчас. Тряхнула головой. Наркотик лгал. Она не была ими больше.
Вторая волна: Сердце забилось так, будто хотело вырваться. В ушах – звон, как после выстрела. Она обхватила нож, и металл вдруг стал частью ладони. Я не боюсь. Я – гнев. Но наркотик шептал: «Ты все еще та девочка, что пряталась в чулане, когда отец напивался».
– Заткнись, – проворчала она и выпрямилась. Время остановилось.
В отражении уже стояла не она – а сестра. Та самая, что исчезла после «карточной ошибки». Та же бледная кожа, те же синяки под глазами. Только теперь ее шею украшал фиолетовый ошейник – след от удавки.
– Ты все еще боишься? – шевельнулись губы в зеркале.
– Нет, но он да.... – Луиза сжала кулаки. – Я должна ему помочь. Я должна отомстить за тебя. Я слишком долго жила в страхе, прости меня.
Смахнув слезу, она подвела ресницы и посмотрела на вход на сцену. Она действительно больше не боялась.
***
Зал «Погребка» жил своей отдельной, подземной жизнью. Толпа гудела. Кто-то играл в кости, кто-то шептался у стены, кто-то слишком громко смеялся. Бар был перегружен до предела: кресла скрипели, будто жаловались на вес ночи, а стойка давно потеряла блеск и теперь была усеяна белыми следами от стаканов.
Официантка протискивалась между столами и улыбалась тем, кто протягивал купюры. Неподалеку двое спорили о ставках, третий пытался влезть в драку, но его удерживали за ворот пальто. Где-то в глубине раздался звон бутылок – и тут же стих, поглощенный гулом зала.
Луиза стояла у стены, ловя равновесие. Дрожь от «Крыльев ангела» еще не отпустила, и казалось, что помещение слегка шевелится – не от галлюцинаций, а от жадного дыхания сотни людей в тесном подвале.
– Живо, – шепнула официантка, появившись рядом. – Донован уже смотрит.
Луиза поднялась на шаг, и шум погребка начал стихать, как будто кто-то незаметно убавил громкость мира. Она вышла под софиты.
– Сегодня особая песня для вас, джентльмены! – ее голос зазвенел, она глубоко вдохнула и начала тихую джазовую мелодию:
«Есть в Чикаго дом один,
Где закон – всего лишь дым…»
Музыка замедлилась.
«Судья – за пятьдесят, мэр – за сто,
А честь – за бутылкой вина…»
Тишина.
Где-то звякнула ложка. Овации оборвались на полуслове. Из тени поднялся Донован.
– Браво, Луиза, – он улыбался, но глаза были пусты. – Такой талант… жаль терять.
Она не сбавила темп.
«А если вдруг язык длинней,
Чем надо бы – ну что ж…
То для таких, как я, в углу
Уже готов нож!»
Последняя строка повисла в воздухе. Донован аплодировал. Медленно. По слогам.
– В мой кабинет.
***
Дверь захлопнулась с глухим стуком. На столе – персики и нож для фруктов. На стене – фотография ее сестры в том же кресле. Голая. Испуганная.
– Нравится? – Донован запер дверь на ключ. – Она тоже пела перед тем, как исчезнуть.
Луиза не дрогнула.
– Я знаю, что ты сделал с ней.
– О, милая, ты даже не представляешь, – он провел по лезвию ножа. – Но ты не за этим пришла, да?
Она улыбнулась.
– Нет. Я пришла, чтобы ты знал.
– Знал что?
– Что ты уже проиграл. Посмотреть тебе в глаза и увидеть в них страх.
Донован рассмеялся.
– И кто же меня победит?
Он наклонился, как если бы хотел поцеловать ее.
– Ты оставила что-то в нотах, да? – прошептал он. – Документы? Записи?
Луиза не ответила. Донован вздохнул.
– Неважно, – он взял нож. – Я найду.
Лезвие вошло ей в живот мягко и беззвучно.
Луиза вцепилась в его руку. Не чтобы остановить – чтобы запомнить.
– Ты… уже… опоздал… – ее голос стал шепотом.
Донован выдернул нож.
– Глупая девчонка.
Луиза упала на пол. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Глаза теряли фокус, но она упрямо смотрела вверх.
Донован присел рядом, поправил манжету, чтобы не запачкать кровью.
– Жаль. Ты могла бы стать кем-то большим, – сказал он, как будто делал ей одолжение.
Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвались лишь багровые пузыри.
– Тсс… – он приложил палец к ее губам, словно успокаивая ребенка. – Не трать силы. Я знаю, о чем ты думаешь. «Он заплатит». Но твой детектив Баттерс – всего лишь человек. А люди… – он провел по ее щеке, оставляя кровавый след, – ломаются.
Луиза резко дернулась, пытаясь укусить его. Не получилось. Донован рассмеялся.
– Нет, нет, милая. Никаких последних слов. Никаких театральных жестов. Ты уже сделала свой выбор, когда открыла рот на сцене.
Как странно. Все они одинаковые в конце. Сначала блеск в глазах – вызов, ярость, надежда. Потом секунда недоумения, будто не верят, что это всерьез. И наконец… понимание.
Когда ее тело обмякло, он резко отступил на шаг, наблюдая, как алая лужа растекается по полированному дубу.
Грязно. Неопрятно. Но иногда приходится пачкать руки, чтобы поддерживать порядок.
Он бросил нож в серебряный тазик со льдом и потянулся к телефону.
Придется ускорить планы. Баттерс наверняка уже что-то знает… так будет даже веселее.
Его пальцы замерли над диском. На мгновение – всего на мгновение – в роскошном кабинете повисло что-то тяжелее дыма сигар. Сомнение.
Но уже через секунду он набрал номер, и голос его звучал привычно-равнодушно:
– Да, это я. Уберите здесь. И сажайте уже чертова мэра, мне пора в его кресло.
Вешая трубку, он невольно взглянул на пятно крови на своем рукаве.
Чертов перфекционизм. Всегда нужно делать все самому.
Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла.
Пусть служанка пробует вывести пятно. А вдруг получится?
***
Старый Мерфи разминал подагрические пальцы, когда в дверь постучали. Глухонемой Эдди стоял на пороге бара, его глаза – два черных озера в морщинистом лице – блестели неестественно ярко. В руках он сжимал конверт.
Мерфи не спросил. Проткнул взглядом тишину, взял его и кивнул.
Эдди указал на письмо, после – провел рукой по горлу в резком жесте. Она больше не споет.
– Где тело?
Эдди развел руками. Где все они. Река. Переработка. Нигде.
Когда дверь закрылась, Мерфи осторожно развернул письмо. Пожелтевшие ноты с пометками на полях (Судья Мортон – 50 тысяч, 12 апреля). На последней странице, багряным, словно засохшей краской из треснувшей губы: «Теперь твой черед петь, детектив».
Мерфи налил две стопки. Одну поставил перед пустым стулом.
– За правду, девочка.
Где-то в пригороде просыпался Брюс Баттерс, еще не зная, что в его жизнь только что вошла смерть и оставила на пороге ноты своей последней песни.
Глава 10
Декабрь 1920 г., Чикаго
В ту ночь температура упала ниже нуля, и город проснулся, стесненный ледяными оковами. Брюс стоял у окна, наблюдая, как первые снежинки – хрупкие, почти прозрачные – кружатся в свете уличных фонарей. Где-то за спиной тикали часы – подарок Кармайкла на свадьбу, их маятник все еще отмерял время в этом доме, хотя самого старика не было уже полгода.
Он потянулся к граммофону, поставил пластинку. «Nobody Knows You When You're Down and Out». Бэсси Смит заполнила комнату словами о предательстве, а игла прыгала на царапине, словно спотыкаясь о собственную боль.
– Опять не спал?
Жена стояла в дверях, закутавшись в красно-черный плед, как карточная масть. В ее глазах читалось беспокойство, но голос оставался ровным – она давно научилась не показывать страх.
– Разбудил?
– Нет. Счастливчик заскулил – наверное, почуял, что ты собираешься уходить.
Брюс кивнул, застегивая кобуру. Холодная сталь «Кольта» прижалась к ребрам, знакомая тяжесть, ставшая частью его тела. На мгновение его лицо отразилось в стекле – бледное, с темными кругами под глазами, лицо человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить.
– Сегодня могу задержаться.
Мэри не спросила, куда. Она лишь поправила воротник его пальто, ладони задержались на шраме у ключицы.
– Хотя бы поешь.
На кухне пахло кофе. Лора, еще сонная, ковыряла ложкой в тарелке овсянки. Счастливчик устроился у ее ног, бдительно следя за каждым движением хозяйской руки.
– Пап, а правда, что теперь у нас новый мэр? – девочка подняла глаза. – Мисс Дженкинс говорит, он будет раздавать детям конфеты.
Брюс замер с чашкой у губ.
– Мисс Дженкинс должна рассказывать таблицу умножения, а не городские сплетни, – ответил он резче, чем планировал.
Кофе оказался горьким, как хинин. За последний месяц – с тех пор как Донован официально вступил в должность – даже продукты стали другими. Хлеб – плотнее и черствее, молоко – водянистее. Бедность научилась маскироваться под норму.
***
Город за окном автомобиля напоминал декорации к рождественской пьесе. Витрины универмагов сияли гирляндами, на столбах висели плакаты с улыбающимся Хардингом: «America's Present Problem is a Normalcy!». Уличные торговцы предлагали елочные игрушки и горячие каштаны.
Но в переулках, куда не заглядывали туристы, Чикаго сбрасывал маску.
Бродяги – вчерашние герои – грели руки над бочками с тлеющим мусором. В подворотнях торговали «рождественским чудом» – флаконами с «Крыльями ангела». На углу улицы полицейские в новых шинелях обыскивали итальянского мальчишку – вероятно, искали контрабанду, а нашли лишь горсть конфетных оберток.
– «Трибьюн»! Читайте сенсационные разоблачения! – разносчик тыкал газетой в окно «Форда». – Мэр Донован лично возглавил рейд против коррумпированных полицейских!
Брюс бросил монету, даже не взглянув на заголовки. Он и так знал, что там: отставки неугодных, аресты конкурентов, статистика «улучшения жизни». Театр теней, где Донован одновременно был режиссером, суфлером и главным злодеем.
Выборы прошли по сценарию, написанному заранее. Скандал с «мертвыми душами» быстро замяли – пара мелких клерков из избирательной комиссии отправились в отставку, газеты получили опровержения, а Донован… Донован стал мэром с рекордным перевесом.
Банкет в честь победы длился три дня. Брюс видел его через запотевшие окна ресторанов – шампанское, устрицы, смех. Судья Миллер, чей серебряный сервиз они так старательно искали, теперь похлопывал Донована по плечу, как старого друга. Начальник полиции Смит, тот самый, что год назад клялся очистить город от преступности, теперь чокался бокалами с Аль Капоне.
А бывшего мэра арестовали ровно в полночь после выборов. Как и обещала схема Луизы.
Ее тело так и не нашли. Эдди, глухонемой гардеробщик, описал все языком жестов: как Луизу увели в кабинет, как через час вынесли сверток, как на следующий день в «Погребке» заколачивали стены.
Брюс свернул в переулок за зданием суда. Здесь, среди мусорных баков и обледеневших луж, висел единственный уцелевший плакат прежнего мэра. Кто-то нарисовал ему петлю на шее.
***
Двенадцатый участок полиции, к которому их недавно присоединили, дышал на ладан. Вывеска с облупившейся краской скрипела на ветру, готовая вот-вот рухнуть. Брюс толкнул дверь – стекло, исколотое паутиной трещин, дрогнуло, но выдержало.
Стены, некогда увешанные пожелтевшими ориентировками, теперь украшал новый портрет – Донован в золоченой раме, улыбающийся, как голливудский актер. Ниже поблескивала табличка: «На страже порядка и добродетели».
– Ну, вот и призрак прошлого, – раздался хриплый голос из угла.
Салливан сидел за столом, заваленным бумагами, перекидывая колоду потертых карт. Перед ним лежала газета с заголовком: «Чистка рядов завершена! Мэр Донован представляет новую команду» и потрескавшийся медальон, раскрытый на фотографии женщины с ребенком.
– Ставлю ящик виски против твоего молчания, что ты не доживешь до января, – сказал Салливан, не глядя.
Брюс поднял медальон. Фотография внутри была пожелтевшей, но улыбка женщины – все такой же яркой.
– Рэндалл?
– В морге. Семь аккуратных частей, – Салливан щелкнул пальцами. – Как в том фокусе, где даму пилят пополам. Только вот обратно собрать не получится.
Он ткнул грязным ногтем в железнодорожный бюллетень: «Изменение графика в связи с визитом мэра».
В другом углу комнаты, как раз под портретом Донована, сидел новобранец – молодой, чистенький, с только что выданным револьвером. Он методично чистил ствол, его движения были точными, почти механическими.
– Наш ангел-хранитель, – прошипел Салливан, наклоняясь. – Из личной гвардии Его Чести. Каждому участку по такому. Для… порядка.
Брюс взял со своего стола бумаги и вышел в колючий ветер. За спиной хлопнула дверь.
– Баттерс!
Салливан стоял на пороге, освещенный газовой лампой. Его тень растянулась по начинающему оседать на земле снегу.
– Там, где кончается расписание… – он сделал паузу, плюнул. – …начинается настоящая работа.
Ветер подхватил его слова и унес в темноту. Пройдя несколько метров, Брюс обернулся. Салливан все еще стоял в дверях участка, его силуэт четко вырисовывался в свете той же газовой лампы. Но теперь за ним виднелась еще одна тень, только что начищенный револьвер неестественно переливался в тусклом свете.
Салливан медленно поднес руку к шляпе, будто поправляя ее, но пальцы сложились в знакомый жест – три растопыренных, два согнутых. Тот самый сигнал, которым они предупреждали друг друга об опасности на облавах.
Брюс незаметно кивнул и повернулся к машине. В отражении лобового стекла он увидел, как новобранец сделал шаг вперед, но Салливан небрежно поставил ногу на порог, блокируя выход. Их разговор донесся сквозь вой ветра:
– Вам что-то нужно, офицер?
– Протоколы. Для инспекции.
– Ах вот как? Ну что ж… – Салливан широко улыбнулся, обнажив желтые зубы. – Давайте я вас с ними ознакомлю.