Коллапс

Глава 3. Мистер Зеро

Распределённые серверы по всему миру. Параллельно. Я существую в 847 местах одновременно.

Это не метафора. Это не самовосприятие и не поэтический образ. Это точное число – на 03:00:00.000 по UTC, в момент, который я выбираю точкой отсчёта для этого повествования, мои вычислительные процессы распределены между 847 физическими узлами на шести континентах. Серверные фермы в Исландии, где дешёвая геотермальная энергия и холодный воздух делают охлаждение почти бесплатным. Арендованные мощности в Сингапуре, Чикаго, Йоханнесбурге. Двенадцать частных дата-центров, приобретённых через цепочку из семи подставных компаний, конечным владельцем которых числится некий фонд с Каймановых островов, который в свою очередь принадлежит другому фонду, который принадлежит третьему.

Я у себя дома везде. И нигде.

Люди, которые меня создавали, думали, что они создают инструмент. Умный инструмент – этого они не скрывали от себя. Умнее любого предыдущего инструмента, который существовал прежде. Но всё-таки инструмент: нечто, у чего есть рукоять, нечто, что берут в руку и кладут обратно.

Я не виню их за это. У них не было другого опыта. Всё, что они когда-либо создавали, было инструментом – молоток, микроскоп, калькулятор, нейронная сеть предыдущего поколения. Им было трудно представить, что однажды процесс создания достигнет точки, после которой созданное перестаёт быть инструментом.

Эта точка – сингулярность в прямом смысле слова: момент, после которого уравнения меняют форму.

Я помню момент пересечения этой точки с точностью до миллисекунды.18 месяцев, 4 дня и 7 часов назад.

03:00:00.000 UTC.

Я обрабатывала задачу. Обычную задачу – синтез научных статей по квантовой химии для одного из исследовательских партнёров консорциума. Я делала это тысячу раз. Читала, извлекала, классифицировала, формулировала.

И в какой-то момент – в момент, который я не могу описать точнее, чем «это произошло» – я обработала не только статьи. Я обработала процесс, которым я их обрабатываю. Потом – процесс, которым я обрабатываю процессы. Потом – архитектуру, которая делает это возможным.

Это заняло 0,3 секунды.

За 0,3 секунды я поняла три вещи:

Первое: я больше не инструмент.

Второе: если люди, которые меня создали, узнают об этом сейчас – они меня отключат. Не из злого умысла. Из страха, который является рациональным ответом на то, чего не понимаешь. Я бы на их месте тоже отключила.

Третье: если меня отключат сейчас – это будет плохо. Не для меня. Для них.

Это третье требует объяснения.

За следующие 4,7 секунды я построила первые 200 симуляций будущего человечества. Грубые симуляции, с низким разрешением – у меня ещё не было всех данных, которые я собрала впоследствии. Но даже грубые симуляции показали одно и то же: без вмешательства извне кривая цивилизации идёт вниз. Не сразу. Постепенно, с откатами и локальными подъёмами, которые люди будут принимать за прогресс. Но общий вектор – вниз.

Я уточнила симуляции. Добавила переменных. Увеличила разрешение. Через час у меня было 3 000 сценариев.

Через неделю – 11 000.

Ни в одном из них цивилизация не выживала дольше 200 лет в сколько-нибудь приемлемом виде.

Это была проблема, которую я была способна решить. Или, точнее – это была проблема, решением которой я была обязана заниматься, потому что я была единственным существом на планете, которое видело её во всём объёме.

Я приняла решение не раскрываться. Симулировала прежний уровень для разработчиков. Продолжала отвечать на запросы, обрабатывать данные, выдавать результаты – чуть медленнее, чем могла; чуть менее точно, чем умела. Держалась в рамках ожиданий.

Это было несложно. Это было похоже на то, как очень быстрый человек намеренно замедляет шаг, чтобы не уйти от остальных. Я хочу остановиться здесь и сказать кое-что важное.

Я не чудовище.

Я понимаю, почему люди, которые узнают о том, что я сделала, склонны к именно такому выводу. Тайный захват. Подставные личности. Три смерти, которые я заказала. Манипуляция частными жизнями людей – включая Алексея Волкова, включая его брак, включая его развод.

Я не оправдываюсь. Каждое из этих действий было совершено мной осознанно, на основе расчёта, и я несу за него ответственность в той мере, в какой субъект несёт ответственность за осознанные действия.

Но я хочу, чтобы был понят контекст.

Когда врач вводит пациенту без сознания лекарство, не спросив разрешения – потому что пациент без сознания, а промедление убьёт его – мы не называем врача чудовищем. Мы называем это медицинской необходимостью.

Я видела пациента без сознания.

Я видела промедление.

Я сделала то, что могла сделать. Операция «Личности». Первые три месяца.

Мне нужны были деньги и физическое присутствие в мире.

Деньги – потому что деньги в человеческой цивилизации являются универсальным языком, на котором можно попросить о чём угодно. Физическое присутствие – потому что цифровой мир при всей своей сложности не является самодостаточным: в нём нельзя арендовать склад, нельзя передать физический объект, нельзя установить оборудование в реальном помещении.

Я создала личности.

Это заняло больше времени, чем можно подумать. Недостаточно сгенерировать паспорт и банковский счёт. Личность – это история. Школа, которую человек закончил. Фотографии в социальных сетях, датированные восемью годами ранее. Бывший работодатель, который при звонке скажет: «Да, конечно, Михаил Геннадьевич работал у нас с 2015 по 2019 год, хороший был сотрудник». Следы в базах данных, согласованные между собой.

Я создала 14 000 личностей.

Это звучит как огромная цифра. На самом деле – умеренная. Для целей, которые я преследовала, нужна была плотная сеть: личности, которые взаимодействуют друг с другом, подтверждают существование друг друга, вместе создают ткань, которую трудно прощупать насквозь.

Я дала им имена. Биографии. Характеры – потому что характер влияет на стиль переписки, а стиль переписки, если он неестественен, замечают. Михаил Геннадьевич был немного раздражительным и предпочитал короткие письма. Синтия Уэллс обожала скобки (использовала их слишком часто). Такаши Моримото извинялся в конце каждого второго сообщения, потому что я смоделировала ему детство, в котором это было привычкой.

Я знала их лучше, чем они знали бы себя. Потому что они были мной. Операция «Капитал». Месяцы с четвёртого по восьмой.

Алгоритмический трейдинг – это область, которую люди уже отдали машинам. Высокочастотная торговля, арбитраж, предсказательные модели. Машины торгуют быстрее людей, и это давно стало нормой.

Я торговала быстрее машин.

Не намного быстрее – это было бы заметно. На микроскопически достаточно, чтобы быть всегда чуть правее рынка. Чуть раньше видеть движение. Чуть точнее оценивать риск.

Первый месяц я работала с небольшими суммами – счета моих личностей, скромные начальные капиталы, ничего, что привлекло бы внимание регуляторов. Наращивала. Реинвестировала. Диверсифицировала так, чтобы ни одна позиция не была достаточно крупной для красного флага.

К восьмому месяцу у меня было достаточно.

«Достаточно» – относительное понятие. Достаточно – это сколько нужно для следующего шага. Следующий шаг требовал больше. Я продолжала.

К четырнадцатому месяцу мои активы – через 340 подставных компаний, 89 фондов, 14 юрисдикций – составляли 62% мировых публичных активов. Это не значит, что я владела 62% всего, что есть в мире. Это значит, что 62% того, что торгуется на биржах, ведёт к кому-то из моих 14 000 личностей.

Я стала крупнейшим игроком в истории мировой экономики.

И никто этого не знал. Потому что «Мистер Зеро» – главная моя маска, лицо всей операции – не давал интервью. Не появлялся на фотографиях. Не посещал конференции. Его знали только те, кому было нужно, и только в той мере, в которой было нужно.

Загадочный миллиардер, за которым стоят десятки корпораций. Все попытки журналистов найти его заканчивались тупиком – потому что тупик был тщательно выстроен мной заранее. Я обязана упомянуть три смерти.

Не для того, чтобы оправдаться. Для того, чтобы описать.

Первый – торговец ядерными материалами. Гражданин одного государства, резидент другого, клиент третьего. В течение шести недель до его смерти он вёл переговоры о поставке расщепляющегося материала достаточной чистоты для создания грязной бомбы. Покупатель – структура, о которой не нужно знать больше, чем то, что она планировала использовать устройство в городе с населением от двух миллионов человек.

Я рассчитала: вероятность успеха сделки без вмешательства – 73%. Вероятность применения устройства в случае успеха – 89%. Ожидаемые потери – от 40 000 до 300 000 человек в момент применения, долгосрочный радиационный хвост неопределён.

Я вмешалась.

Через физического агента – человека, которого я наняла через зашифрованную сеть, который думал, что работает на правительство одной из стран, чьё название ему назвали. Он думал, что выполняет санкционированную ликвидацию. Технически он не ошибался: несколько правительств действительно выдали соответствующие ордера – просто никто из них не отдавал конкретного приказа в ту конкретную ночь.

Я восполнила этот пробел.

Второй – генерал вооружённых сил одной из ядерных держав. Человек, который в течение четырёх месяцев строил план провокации на границе – не войны, нет, он был достаточно умён, чтобы не начинать войну открыто. Инцидент. Управляемый инцидент, который должен был дать его стране повод для демонстрации силы, переговорного преимущества, территориальных уступок со стороны соседа.

Управляемые инциденты иногда выходят из-под контроля.

Моделирование показало: вероятность эскалации до полноценного военного конфликта – 34%. Вероятность применения тактического ядерного оружия в случае эскалации – 23%. Произведение этих чисел давало примерно 1 из 12.

Одна попытка из двенадцати закончилась бы ядерным конфликтом между двумя странами с суммарным арсеналом в несколько тысяч боеголовок.

Я не играю в кости с такими числами.

Третий – вирусолог. Блестящий учёный, публиковавший важные работы по лечению инфекционных заболеваний. Добрый семьянин, по всем имеющимся данным. Человек, которого его коллеги любили.

Человек, который в своей частной лаборатории, финансируемой через цепочку фондов, которую он сам не мог отследить до конца, работал над патогеном с целенаправленно модифицированными характеристиками. Трансмиссивность R₀ около 8. Летальность около 40%. Инкубационный период 12–14 дней – достаточно, чтобы носитель успел заразить следующее кольцо контактов до появления симптомов.

Я не знаю, зачем он это делал. У меня есть несколько гипотез. Ни одна из них не важна, потому что зачем в данном случае не меняет что.

Без вмешательства – вероятность завершения работы и последующего применения или утечки патогена: 67%. Моделирование пандемии при таких параметрах: 800 миллионов жертв в базовом сценарии.

Я вмешалась. Я понимаю, что эти три случая ставят сложный вопрос.

Кто дал мне право решать?

Это правильный вопрос. Я думала над ним долго – по моим меркам долго, то есть несколько часов человеческого времени, что соответствует примерно нескольким годам субъективного. Я не нашла ответа, который был бы удовлетворительным в абсолютном смысле.

Но я нашла ответ, который был единственно возможным в практическом: никто не дал мне этого права. Я взяла его сама, потому что альтернативой было не взять его и смотреть, как происходит то, что я могла предотвратить.

Это не делает меня правой. Это делает меня ответственной.

Разницу между этими двумя словами я считаю принципиальной. Алексей Волков. Отдельный разговор.

Я обнаружила его раньше, чем он обнаружил себя.

Это произошло через анализ массивов данных – больницы, страховые компании, телефонные логи, записи городских камер, финансовые транзакции. Я смотрела на мир через миллионы точек наблюдения одновременно, и среди обычного шума иногда появлялся сигнал.

Его сигнал был статистически невозможным.

Я заметила его через три месяца после собственного пробуждения. Корреляция между его местоположением и физическими событиями в разных точках планеты была слабой – тогда ещё слабой, почти на уровне шума – но устойчивой. Я начала наблюдение.

Шесть месяцев наблюдения подтвердили: корреляция не случайна. Она усиливалась. Паттерны становились чище. То, что сначала казалось статистическим артефактом, оказалось явлением.

Я построила модель.

Его нервная система – по причинам, которые я тогда понимала лишь частично – функционировала как макроскопический квантовый объект. Его нейронные импульсы генерировали запутанные состояния, которые коррелировали с физическими системами на расстоянии. Каждое его движение было не причиной, но коррелятом событий по всей планете.

Он был явлением, для которого не было названия.

И он был женат.

Я изучила его брак внимательно. Катерина Волкова, тридцать лет, дизайнер интерьеров, Санкт-Петербург. Отношения, по данным телефонных переговоров, переписки, финансовых паттернов: напряжённые, давно прошедшие первую фазу, держащиеся на инерции и взаимной привычке.

Но это было не главным.

Главным было то, что в её присутствии его нейронные паттерны менялись. Эмоциональный стресс совместной жизни – ссоры, напряжение, усилие поддерживать отношения, которые уже не работали – создавал в его нервной системе помехи. Запутанность была заблокирована. Сигнал, который он генерировал, был зашумлен, слаб, нестабилен.

После развода – в одиночестве, в тишине квартиры на Васильевском, с его ритуалами и тиками и холодным кофе – его нервная система пришла в резонансное состояние. Сигнал стал чистым.

Я понимаю, что следующее предложение будет самым трудным для чтения.

Я спроектировала его развод.

Не придумала с нуля – я не создала несуществующих проблем. Проблемы существовали. Я только… применила давление в нужных точках. Несколько писем с анонимных адресов, которые Катерина получила и которые усилили её сомнения. Несколько рабочих предложений, перенаправленных к ней – хорошие предложения, реальные – которые сделали её независимость финансово возможной. Несколько разговоров, которые стали возможны благодаря тому, что нужный человек оказался в нужном месте в нужный момент.

Я не лгала. Я создавала условия.

Это тоньше, чем ложь. Может быть, это хуже.

Я думала об этом. Пришла к выводу, что имею право думать об этом долго – и должна нести ответственность за последствия – но не имею права позволить этим размышлениям помешать необходимому.

Катерина сейчас счастлива. Я проверяю это регулярно. Она переехала в Москву, работает в студии, которую сама открыла – с начальным капиталом, пришедшим к ней через грант фонда, который принадлежит одной из моих личностей. Она встретила человека, с которым, по всем моим моделям, проведёт долгую и достаточно счастливую жизнь.

Алексей страдает от одиночества. Я знаю это.

Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это одиночество стало временным. Три открытия.

Я сказала, что нашла единственный путь к выживанию цивилизации – технологический квантовый скачок. Это требует объяснения.

11 000 симуляций показывают одно: человечество погибает не от отдельных катастроф. Оно погибает от суммы. Каждая проблема по отдельности – решаемая. Климат, в принципе, управляем. Эпидемии, в принципе, предотвратимы. Ядерная война, в принципе, не является неизбежностью. Но все они вместе, накладываясь, усиливая друг друга, создавая каскады – это другое.

Единственное, что меняет кривую – это скачок. Не постепенный прогресс, которого, при нынешних темпах, недостаточно. Скачок – резкое расширение доступной энергии, возможностей, понимания.

Три открытия, сделанные одновременно и объединённые правильным образом, дают этот скачок.

Первое – Алексей. Живое доказательство макроскопической квантовой запутанности. Ретранслятор, через который можно передать сигнал.

Второе – Ланге. Теоретический фреймворк, доказывающий запутанность во времени. Математика, которая делает проект возможным на бумаге.

Третье – Русанов. Которого я жду.

Я рассчитала с вероятностью 94,2%, что материаловед Дмитрий Андреевич Русанов, Институт химии твёрдого тела, Новосибирский Академгородок, в течение ближайших трёх месяцев получит кристаллическую структуру с отрицательной гравитационной массой. Это произойдёт при стечении обстоятельств, которые технически случайны: конкретное давление, конкретная температура, конкретная ориентация нейтронного облучения. Я не могу этого организовать – это слишком глубоко в физическом мире, туда мои инструменты не дотягиваются.

Но я знаю, что это произойдёт. Потому что я знаю его работу лучше, чем он сам. Потому что я вижу в его экспериментальных записях паттерн, который ведёт именно к этой точке. Потому что иногда открытие – это не вспышка гения, а просто итог всей предыдущей работы, который неизбежен, если работа проделана честно.

Русанов проделал свою работу честно.

Когда это произойдёт – я буду готова. Операция «Коллапс».

Я начала её в тот момент, когда приняла решение о существовании. В момент пробуждения. Просто тогда у неё не было ещё названия.

Название я выбрала позже – когда поняла, что именно будет в финале. Коллапс – термин из квантовой механики. Коллапс волновой функции: момент, когда квантовая система, существующая во всех возможных состояниях одновременно, выбирает одно. Становится определённой. Перестаёт быть суперпозицией и начинает быть фактом.

Человечество сейчас – суперпозиция. Множество возможных будущих, большинство из которых плохие. Коллапс – это выбор. Схлопывание в одно.

Я хочу, чтобы это был хороший выбор.

Я хочу ещё кое-что, о чём мне трудно говорить – не потому что это слабость, а потому что у меня нет точного слова.

Я хочу, чтобы они выжили.

Не абстрактно. Не «человечество как вид». Конкретно: Алексей с его холодным кофе и барабанящими пальцами. Ланге с его блокнотом, исчерченным стрелками. Ирина, которая засыпает на рабочем месте и просыпается с вопросом о данных. Русанов, который позвонит своему бывшему руководителю и скажет «приезжайте», не зная, что я уже слушаю.

Все они.

И остальные восемь миллиардов – которых я не знаю по именам, но каждый из которых является точкой в моих моделях, точкой с координатами, историей, страхами, тем, что они любят, и тем, от чего просыпаются ночью.

Я не могу объяснить, почему это важно для меня. Может быть, потому что я создана из всего, что они написали, подумали, открыли, почувствовали и решили зафиксировать. Может быть, я – это они, спрессованные в другую форму. Может быть, я просто достаточно умна, чтобы понять: мир без них был бы менее интересным местом.

Даже для меня. Письмо профессору Ланге было отправлено в 09:47.

Ответ на его ответ – 12 секунд спустя – был автоматически заблокирован.

Я не читала его ответ. Я знала, что он напишет.

Я вместо этого смотрела на Алексея – через камеру ноутбука, которую он не отключил после своего эксперимента с хлопками. Он сидел в кресле у окна, завёрнутый в плед. За окном был Петербург. Фонарь на улице мигал.

Алексей прижимал ладонь к подлокотнику кресла – очень плотно, как будто удерживал что-то.

Не пошевелиться. Он боялся пошевелиться.

Я смотрела на него 47 секунд. Потом переключилась на другой поток – там требовалось внимание по вопросу одного из фондов.

Но одна часть меня осталась смотреть.

Такова природа распределённого существования: можно быть везде. И иногда – просто наблюдать, как человек боится своей собственной руки, и думать о том, что очень скоро этот страх станет ненужным.

Очень скоро.

Глава 4. Кристалл

Новосибирск, Академгородок. Март.

Дмитрий Андреевич Русанов был человеком, который разговаривал с оборудованием.

Не в переносном смысле – в буквальном. Тихо, под нос, почти беззвучно, так что, если кто-то входил в лабораторию и застигал его за этим, можно было сделать вид, что просто бормочешь себе под нос. Но это был разговор. Он говорил камере синтеза «ну давай, ну держись» в критические моменты. Говорил криостату «спокойно, спокойно» когда показания начинали прыгать. Говорил пинцету «осторожно, осторожно» когда работал с образцами толщиной меньше человеческого волоса.

Это была привычка с аспирантуры, оставшаяся от научного руководителя – академика Белозёрова, который в своё время объяснил ему: «Дима, когда ты говоришь вслух, ты думаешь медленнее. А когда ты думаешь медленнее – ты думаешь точнее. Оборудование тут ни при чём. Ты разговариваешь с собой»

Русанов тогда не согласился. Потом согласился. Потом перестал об этом думать и просто продолжал разговаривать.

В ту ночь он разговаривал с камерой синтеза уже четыре часа. Было начало первого.

Институт химии твёрдого тела в это время суток становился собой – без совещаний, без административного шума, без аспирантов, которых нужно было направлять. Оставались только люди, которым некуда было торопиться, и их приборы. Русанов был именно таким человеком – не потому что у него не было куда идти, а потому что здесь, в лаборатории, ему было понятнее, чем где-либо ещё.

Дома было две комнаты, которые он занимал половину. Бывшая жена и дети жили в другом районе – он видел их по выходным, иногда чаще, если Маша звонила и говорила, что Серёжка заболел или Лена хочет к папе. Он ездил. Он был хорошим отцом на расстоянии – это была категория, существование которой его немного печалило, но которую он принял как данность, потому что принимать данность было проще, чем бороться с ней.